Перед словами, после тишины

Следующие несколько дней, предшествовавших фестивалю, слились для неё в одно сплошное пятно. Полис бурлил таким оживлением, какого Кларк ещё никогда не видела. Количество людей, прибывавших в город с каждым днём, поражало воображение. На менее населённых травянистых окраинах периметра были установлены большие шатры, чтобы разместить всех прибывших, и Кларк обнаружила, что её работа стала намного проще, когда почти все её пациенты оказались сосредоточены в одном месте — по-прежнему в роли странствующего педиатра столицы. Она и представить не могла, что в это время существует так много человеческих детей, не говоря уже о том, что, казалось, все они жили где-то в пределах границ двенадцати кланов. Разумеется, все они были детьми, но Кларк не могла не замечать, насколько разительно приезжие отличались от тех, кто вырос в относительной безопасности городских стен. Не только их одежда и отметины были поразительно характерными и ясно указывали на их кланы, но и то, как они держались рядом со своей Командующей — словно уже были закалёнными воинами, готовыми в любой момент нанести удар, — слегка выбивало Кларк из колеи. Ей было неприятно видеть, как дети уже выглядят такими ожесточёнными и уставшими от войны, но она полагала, что, вероятно, и сама была бы такой, если бы выросла в мире, где буквально всё стремится преждевременно оборвать твою жизнь — что, по сути, в каком-то смысле с ней и произошло (хотя она старалась не слишком на этом зацикливаться). Впрочем, к их манере поведения она привыкла довольно быстро и находила немалое утешение в том, что была не единственной, кому в последнее время приходилось сталкиваться с немного шокирующими рабочими обстоятельствами. Пока Уэллс оставался в клинике под пристальным присмотром Нико, Беллами, Октавию и Рейвен перебрасывали с одного задания на другое под бдительным надзором генералов Лексы. Беллами и Октавия брались за каждое новое поручение с соревновательным пылом, решив во что бы то ни стало превзойти друг друга и утолить давнюю жажду братско-сестринского соперничества, которая на Ковчеге долгое время была подавлена. Густус присматривал за Беллами, не одаривая его ни единым словом похвалы и ограничиваясь лишь недовольным фырканьем в знак признания, когда парень хорошо справлялся с очередным заданием. Беллами, однако, был полон решимости доказать мужчине свой потенциал, и Кларк казалось, что он действительно начал видеть в нём своего рода пример для подражания. В конце концов, между ними было немало сходства: оба яростно преданные, защищающие своих и до невозможности упрямые. Тем временем Октавию поставили в пару с Индрой — на лице которой, казалось, навсегда застыло хмурое выражение, — а также с Линкольном, наблюдавшим за девушкой с неприкрытым восхищением и всё возрастающей симпатией. Младшая Блейк подходила к каждому заданию с живым любопытством, и Кларк не упустила, как Индра хмурила брови в замешательстве, пытаясь понять, как читать эту юную девушку, которая, казалось, была прекрасно приспособлена к физическому труду — как и её брат, — но в чьих глазах читался настороженный ум опытного воина. Рейвен же, напротив, оказывалась куда более… сложным случаем. Кларк часто слышала девушку раньше, чем видела её: громогласные возгласы и неохотное подчинение разносились эхом, казалось, по каждому уголку города. Впрочем, она вынуждена была признать, что наблюдать за тем, как Рейвен сражается с каждой работой, которую считала недостойной своих талантов, было, без сомнения, самым забавным зрелищем, какое ей когда-либо доводилось видеть. В один особенно запомнившийся раз Кларк, следуя за раздражённым голосом девушки через тихий квартал города, вышла к небольшой деревянной хижине, с которой была знакома лишь смутно, и расхохоталась, увидев Рейвен в нелепом фартуке и чепце, какие носили уважаемые пекари северного квартала — в чьей основной лавке они, как оказалось, и работали. Вокруг было разбросано всё подряд: буханки хлеба, печенье, торты и пироги — на стенах, потолке, полу и вообще на каждой видимой поверхности. Рейвен выглядела так, будто была готова швырнуть ещё один пирог в пухлого человечка, который от бурных угроз механика был напуган до смерти. Она как раз объясняла, куда, по её мнению, этому человеку следует засунуть пирог, когда Кларк подкралась к нему сзади — совершенно незаметно для Рейвен, — выхватила пирог из рук девушки и без предупреждения впечатала его механике прямо в лицо. Наградой ей стал щедрый (и неожиданный) смех Аньи, которая, как выяснилось, всё это время наблюдала за сценой из тени с лукавой улыбкой, не желая лишать себя развлечения за счёт несчастного мужчины. Кларк едва успела насладиться результатом своего поступка, как Рейвен схватила миску с тестом с ближайшей столешницы и вылила его содержимое ей на голову. Не успела Кларк опомниться, как они уже были втянуты в нелепую битву на упрямство: обе девушки выли от смеха, закидывая друг друга всевозможной выпечкой. Любой и каждый покупатель поспешно покинул лавку ради собственной безопасности, а единственным «надзором» для них стала крайне бесполезная Анья, которая просто наблюдала за происходящим с самодовольной, пакостной ухмылкой, пока Рейвен не повалила Кларк на пол и, усевшись сверху, не попыталась запихнуть ягодный коблер в рот блондинке — намеренно промахиваясь, чтобы размазать его буквально по каждому видимому сантиметру её лица. И как раз в тот момент, когда Рейвен уже собиралась разбить сырое яйцо о голову Кларк, их прервал звук прочищенного горла, донёсшийся из дверного проёма пекарни. Обе девушки едва не свернули себе шеи, резко обернувшись, и уставились не на кого иного, как на Командующую, стоявшую в дверях с приподнятой бровью и в остальном совершенно невозмутимым выражением лица. Её осанка была чересчур прямой, руки плотно сцеплены за спиной, и Кларк сразу поняла, что Лекса сдерживает какую-то сильную реакцию на увиденную картину — вот только какую именно, Кларк не могла даже предположить. Анья внезапно «вспомнила» о своей роли ответственного надзирателя: схватив Рейвен за ворот рубахи, она стащила её с Кларк, а затем одним резким движением поставила блондинку на ноги. С явным намерением подчеркнуть своё внезапное неодобрение она буквально вытолкнула обеих нарушительниц порядка к выходу, и те направились к всё ещё стоявшей в дверях бесстрастной Командующей, которая велела им составить формальные извинения пекарям, чью лавку они захватили и разгромили. Они тут же подчинились — опустив головы и шаркая ногами, словно отчитанные дети, — и в молчании последовали за Лексой и Аньей обратно к башне. К величайшему разочарованию блондинки, Рейвен всё же умудрилась по дороге разбить то проклятое яйцо о голову Кларк так, что ни одна из остальных женщин этого не заметила. Хотя в последнее время настроение Кларк менялось, как море во время шторма — особенно после внезапных и болезненных напоминаний о предательстве матери, — она не могла вспомнить ни одного момента в своей жизни, когда чувствовала бы себя настолько необъяснимо цельной. Всё из-за той блуждающей части её самой, которая наконец вернулась на своё законное место. Лекса сдержала своё обещание, данное Кларк, и блондинка редко проводила больше пары часов, не уловив хотя бы мимолётного взгляда Командующей. Они украдкой обменивались взглядами через внутренние дворы и рыночные площади, касались плечами, проходя мимо углов и дверных проёмов, и находили радость в тепле присутствия друг друга всеми возможными способами. Лекса делала всё, чтобы Кларк знала: она рядом, что Кларк никогда не бывает одна и что есть кто-то, кто по-настоящему заботится о ней — самым чистым и искренним образом. И блондинка не знала, сможет ли когда-нибудь отблагодарить её за тот исцеляющий покой, который приносило одно лишь это осознание. Кроме того, Командующая настояла на том, чтобы Небесные люди ужинали вместе с ней по вечерам — вместе с её воинами, Нико, Линкольном и, к удивлению Кларк, Бел и Зеней. Лекса сидела во главе большого стола и в основном просто наблюдала за происходящим, редко участвуя в разговорах (чаще всего потому, что была слишком занята тем, как двигаются губы Кларк, и тем, как она украдкой следит за каждым движением блондинки краем глаза). После ужина все желали друг другу спокойной ночи, и Командующая исчезала в тронном зале вместе со своими воинами — строить планы и разбирать неотложные дела, которые требовало её положение. Кларк и её друзья расходились по своим комнатам, а сама блондинка обычно рисовала городские пейзажи или читала классическую литературу, пока не засыпала. Но спустя несколько часов — уже глубокой ночью, когда Полис погружался в собственный тихий сон, — Лекса бесшумно пробиралась в комнату Кларк, откидывала меховые покрывала и устраивалась рядом, обнимая блондинку. Кларк просыпалась ровно настолько, чтобы подвинуться как можно ближе к брюнетке, часто сонно — и совершенно несвойственно себе — хихикая, пока Лекса осыпала её лоб, щёки и линию челюсти невесомыми поцелуями, а пальцы привычно выводили успокаивающие круги на её спине. Кларк зарывалась лицом в грудь Лексы и отвечала нежными поцелуями вдоль ключицы — жест, от которого по спине брюнетки неизменно пробегала дрожь. Затем они засыпали, обвив друг друга так, как это действительно имело значение. Каждое утро, однако, Кларк каким-то образом просыпалась, лежа сверху на Лексе. Обычно её лоб был прижат к шее брюнетки, ноги переплетены с её ногами, а руки — сцеплены под странными углами, раскинутые в разные стороны. Поначалу Кларк смущалась, думая, что во сне перевернулась и придавила Лексу своим весом, — пока в первый раз не попыталась отстраниться и не поняла, что их поза была совершенно и беззастенчиво намеренной… со стороны Лексы. Каждый раз, когда Кларк пыталась сместить вес, Лекса тихо жаловалась и притягивала её ещё ближе, расплетая их пальцы лишь для того, чтобы обвить руки вокруг талии блондинки с собственнической нежностью, словно не могла вынести даже мысли о том, что Кларк отодвинется хоть на дюйм. Понимая, что Лекса уже достаточно проснулась, чтобы так протестовать, Кларк лукаво улыбалась и начинала осыпать лицо брюнетки неловкими, жадными поцелуями, неизменно заканчивая тем, что прижималась к её мягким губам — пока не чувствовала, как поцелуй с энтузиазмом отвечают. И, боже, как же отвечали… Кларк не могла сосчитать, сколько раз в дни перед фестивалем они почти… теряли контроль. Их поцелуи становились жгучими, прикосновения — благоговейными, и это оставляло Кларк мучительно тоскующей по брюнетке. Утренние поцелуи всегда давались тяжелее всего: обе девушки оказывались захвачены ошеломляющим осознанием того, что проснулись в объятиях друг друга, и их сонные мысли не находили ни одной причины не отдать друг другу всё до последнего. Однако Лекса всегда первой возвращалась на землю — и это больше не ощущалось как отстранение, потому что в то первое утро, которое они провели вместе, брюнетка наконец объяснила причину своей сдержанности, и Кларк действительно… по-настоящему поняла. Как оказалось, Лекса и Костия встретились, когда им было по тринадцать лет, и между ними сразу возникла особая связь, которая через год или около того расцвела в великолепную первую любовь. Она была чистой, невинной, лёгкой, и обе девушки стремились познавать мир через глаза друг друга. Однако, поскольку Лекса Восходила в двенадцатилетнем возрасте, они знали, что их отношения навсегда будут обременены тяжестью её положения. Лекса постоянно была разлучена с Костией, вынуждена оставлять её в Полисе, пытаясь построить первые шаги своей Коалиции, и это накладывало огромную нагрузку на обеих, ощущаемую каждой клеточкой их тел. Это также лишало их возможности быть настолько близкими, насколько им хотелось бы, по словам Лексы… Хотя они исследовали тела друг друга без устали в течение их совместного времени, к концу их отношений — и жизни Костии — они занимались любовью лишь дважды. Опыт потери своей любви после того, как она полностью отдала себя, был мучительным для Лексы, оставив её уязвимой и, откровенно говоря, напуганной мыслью когда-либо снова открыться так полностью. Если она отдаст себя Кларк таким же образом, позволив душе снова быть выставленной на риск, Лекса знала: её изначственное предсказание сбудется — Кларк её разрушит. Потому что Кларк была как приливная волна в иначе спокойном море — вся в чуде, величии и неотвратимости, и ничто не могло бы удержать Лексу от того, чтобы утонуть в этих глубинах до конца своих дней — поддаться самому мощному чувству, которое она когда-либо знала. Если она отдаст себя Кларк, Лекса больше никогда не сможет отпустить её, не сможет расстаться с той частью себя, которая была необходима ей, чтобы правильно функционировать — чтобы просто дышать — с этого дня. И Кларк понимала это полностью. Честно говоря, она чувствовала то же самое. Мысль о том, чтобы впервые соединиться с тем, кто придал слову «любовь» настоящего значения, была, мягко говоря, слегка пугающей… Что значит вновь по-настоящему соединиться с её сердцем после столь долгой физической разлуки? Выдержит ли она вообще такой опыт? Тем не менее, несмотря на оба их страха, они не могли контролировать, как их тела реагируют друг на друга — как будто их сердца были полностью готовы принять любую боль, если бы их разум позволил им быть вместе… Но они всегда останавливали себя. Как бы ни было тяжело, они делали это. Будто по невидимому сигналу, Кларк вставала лицом к окну и аккуратно поправляла ночную одежду, пытаясь смиренно укротить волосы, пока Лекса садилась на край кровати, обхватывала её бёдра сзади и оставляла нежные, но полные сожаления поцелуи на каждом открытом участке спины Кларк, прежде чем обвить её талию руками — что, конечно же, не облегчало ситуацию. Они слегка раскачивались в объятиях друг друга, закрывая глаза и наслаждаясь краткими моментами тихого спокойствия, пока Лекса не поворачивала Кларк, чтобы отдать ещё один жаркий поцелуй в губы, прежде чем уходить в свою комнату на рассвете, чтобы подготовиться к долгому дню. Это стало рутиной, и это было блаженством. Это было лучшее, что она когда-либо знала. И, боже, как же она была влюблена. — Стой на месте. — Фу—ой, Рейвен, что ты творишь?! — возмутилась Октавия, пока механик втискивала ещё один золотой цветок в её сложные косы, сплетённые руками служанок Лексы. Октавия попыталась поднять руку, чтобы остановить грубые движения Рейвен, но та просто отшлёпала её с угрюмым выражением лица. Кларк, уже закончившая с причёской и макияжем, сидела в кресле всего в нескольких шагах за трюмо Октавии и наблюдала за всем этим с лёгкой улыбкой. Открытие праздника начиналось меньше чем через полчаса, и им нужно было торопиться, чтобы успеть переодеться. Главная сцена, на которой им предстояло склонить головы перед Командующей и присягнуть на верность, была установлена на арене, обычно используемой для испытаний и дуэлей, — её переставили для вечерних торжеств, чтобы вместить больше зрителей. — Ребята, давайте уже, — сказала Кларк, слегка раздражаясь от того, как тикают часы. — Мы опоздаем, если ты не перестанешь воткать колючки в её волосы, Рейвен. Девушка резко обернулась и бросила Кларк преувеличенно угрожающий взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на работе. — Заткнись и выпей немного этого вина, которое я украла. Оно вытащит твои трусики обратно из твоей задницы — увидишь сама, — пообещала она, вставляя в волосы Октавии ещё одну золотую розу, а та закатила глаза. — К тому же, совершенство не любит спешки. — Я даже не понимаю, зачем тебе вообще понадобилось «украшать» мои волосы… Я выгляжу так, будто проиграла бой с чёртовым кустом роз, Рейвен!! — жаловалась Октавия, хлопая руками по бёдрам от досады. Рейвен просто улыбнулась, глядя на отражение девушки в зеркале. — Никогда не сомневайся в старших, дитя моё, — произнесла Рейвен с той же надменной уверенностью, какой выглядела. Кларк фыркнула и покачала головой, вставая с кресла. — Ладно, да уж. Вы оба смешные, Рейес… Я пойду переодеваться, и вам двоим лучше быть готовыми, когда я вернусь, поняли? — Кларк встала, упрямив руки на бёдрах, в этот момент чувствуя себя слишком уж похожей на Эбби Гриффин, что ей совсем не нравилось. Рейвен не подняла глаз и ответила без особого энтузиазма: — Да, конечно, дорогая мать. Всё, чтобы угодить вам. Кларк не могла сдержать бурного закатывания глаз, пока шла из комнаты к лифту, поднимаясь на несколько этажей до своей комнаты, где её уже ждала служанка. Она поклонилась девушке с извиняющейся улыбкой, на что та мягко ответила улыбкой в ответ. Без лишних слов Кларк сняла одежду и позволила служанке помочь облачиться в платье, аккуратно сшитое для неё. Она не задавалась вопросом, как Лекса узнала её мерки или почему выбрала глубокий синий цвет, всего на пару оттенков темнее её глаз. Кларк просто восторженно смотрела на изумительную красоту этого длинного, облегающего платья, которое, наверняка, вызвало бы сердечный приступ у её матери — всегда консервативной, теперь едва ли любимой — если бы та увидела дочь в такой… откровенной одежде. Богатый материал обтягивал каждую кривую Кларк в невероятно лестной манере, прекрасно подчёркивая бёдра и щедрую грудь. Дизайн был простым: без рукавов, с разрезом чуть ниже груди и до верхушки рёбер. На левом плече она носила изящный металлический браслет, обвивающий руку как золотой змей с сотнями драгоценных камней. На каждом пальце правой руки — кольца разного дизайна; левая рука, хоть и немного зажила после травмы, также могла носить украшения. Серьги, браслеты или ожерелья отсутствовали — стиль был продуман так, чтобы всё внимание падало на лицо. Макияж был безупречным. Кларк никогда не думала, что сможет выглядеть так… неземно. Кожа светилась, губы были гладкие и окрашены в чувственный красный, а глаза подчёркивались идеальной смесью металлических теней с намёком на синий, чтобы оттенить скрытые в них искорки. Длинные волны волос были сохранены и уложены с помощью какого-то средства; две маленькие косички на макушке соединялись с декоративной розой, окрашенной в металлическое золото, на затылке. Она всё ещё выглядела как сама себя — но версия, отполированная богами и представляемая народу Земли как пример достижимого совершенства. Кларк никогда особо не заботилась о внешности, но готовый образ — в дополнение с золотыми сандалиями-гладиаторами — заставлял её чувствовать почти детский восторг. Она не могла дождаться реакции определённого человека… После ещё нескольких минут последних штрихов служанка проводила её в лифт, и Кларк спустилась на первый этаж башни. Там её встретило что-то вроде организованного хаоса: рабочие всех мастей спешили, отдавали приказы друг другу на тригесдасленге. Женщина провела её через толпу, мягко толкая в спину, и Кларк облегчённо улыбнулась, заметив Рейвен, Октавию, Беллами и Уэллса, которые стояли у главного выхода, явно взволнованные и готовые. Волосы Рейвен были уложены в сложный пучок с несколькими прядями, ниспадавшими на плечи; макияж подчёркивал глубокий красный цвет платья, лишь немного темнее её любимой куртки. Платье было без бретелей, длиной в пол, простое по дизайну, как у Кларк и Октавии, с золотыми сандалиями-гладиаторами и минимальными украшениями. Октавия носила тёмно-зелёное длинное платье с длинными рукавами под причёской, украшенной золотыми цветами; Кларк удивилась, насколько аккуратно Рейвен разместила цветы, несмотря на всю безумность её усилий. Макияж был безупречным. Беллами и Уэллс выглядели великолепно в новых парадных формах воинов армии Командующей, с тёмными плащами на одно плечо и кожаными вставками на доспехах. Они выглядели величественно, а металлическая отделка золотого цвета на плечевых щитах придавала им ещё более впечатляющий вид. Кларк с облегчением отметила, что лицо Уэллса выглядело значительно менее опухшим и кровавым, черты лица стали более различимыми по сравнению с несколькими днями назад. Им сообщили, что традиционно почётные гости на таких праздниках должны быть украшены золотом, чтобы отличаться от толпы и символизировать статус — а также показать, что они под защитой Командующей и её армии, и что любой, кто попытается навредить им, совершает измену Хеде. Вдруг служанки выстроили их в строгом порядке: Кларк — одна в начале, затем Блейки с Уэллсом и Рейвен. Пары шли, сцепив руки, и Кларк нервно ёрзала, идя первой на сцену, в то время как друзья могли опираться друг на друга — хотя символизм этого не ускользнул от неё. Через мгновение два стражника сдвинули двери, и служанки подали сигнал начинать движение. Хотя они на самом деле ничего не репетировали, им сообщили о небольших сигналах и подсказках, на которые нужно было обращать внимание всю ночь, и это был лишь первый из многих. Рев толпы оглушал. Огромная масса людей, собравшихся на рыночной площади прямо перед башней, заставляла Кларк кружиться голову. Люди всех вероисповеданий создавали такую какофонию звуков вокруг, что Кларк почти верила, будто шум толпы способен разорвать тонкую нить реальности, удерживающую их всех на земле, только лишь силой звука. Для них был расчищен путь через толпу на площади, и Кларк вынуждена была смотреть прямо перед собой, чтобы не быть ошеломлённой тем, что ей придётся встретить столько пристальных взглядов. Она чувствовала, как руки иногда касаются её, встречала взгляды тех, кто решил заявить о себе — скай-приза, чья личность до этого момента оставалась неизвестной. Для этих людей она была всего лишь выздоравливающим лекарем, который ежедневно заботился о их детях, и ей было немного горько терять эту роль, если быть честной с самой собой. Всё это ради того, чтобы получить пост временного лидера и главного представителя Скайкру. Они относительно быстро пробирались через толпу, прямо направляясь к арене, переоборудованной для проведения церемонии. У Кларк не было времени — и сил сосредоточиться — чтобы оглянуться и проверить, как идут её друзья; её полностью поглотила сцена всего в нескольких шагах впереди. На сцене, лишённой всего, кроме трона Командующей и нескольких уместно размещённых баннеров, отмечавших событие, стояли пять фигур, готовых встретить их. Они направлялись прямо к сцене, и, хотя Кларк ясно видела аккуратное расположение советников и воинов Лексы, стоящих по обе стороны трона, её внимание полностью приковала женщина, стоявшая перед этим сложным центром внимания. Будто под действием внутреннего магнита, глаза Лексы встретились с глазами Кларк в тот момент, когда блондинка появилась на арене. В этот миг казалось, что шумная толпа исчезла — будто на планете остались только две девушки, чьи души тянулись друг к другу, словно половинки целого. Хотя Командующая до этого момента оставалась образцом невозмутимости, Кларк, хорошо знавшая Лексу в последние дни, наблюдала, как девушка изо всех сил пытается не развалиться прямо у неё на глазах. Когда Лекса увидела блондинку в её глубоко-синем платье, с причёской и макияжем, создающими впечатление воплощения богини на земле, она реально вздохнула, на мгновение глаза комично расширились, а изумруды начали запоминать каждый деталь Кларк с такой аккуратностью, будто это был вопрос выживания. Всё тело Кларк словно горело от взгляда, который был одновременно бесстыдно восхищённым и чуть животным, придавая новый смысл ощущению быть раздетой чужими глазами, наедине. По языку тела Лексы было видно, что она изо всех сил пытается сдержать физическую реакцию — возможно, такую, что включала бы побег со сцены, чтобы схватить «падшую богиню» в свои объятия и поклоняться ей вдали от посторонних. Поднимаясь медленно по нескольким ступеням справа от сцены, Кларк ощущала тяжёлый взгляд Лексы на себе на протяжении всего пути; она едва успела заметить безупречную форму с малиновым поясом, тщательно уложенную причёску и привычную военную раскраску девушки. Она была слишком занята тем, чтобы не расплавиться в беспомощную лужу у ног той, кому готова была отдать каждую частичку себя — только потому, что доверяла Лексе больше, чем самой себе. Будто осознав, что явно обнажает Кларк взглядом перед большинством своих подданных, Командующая резко взяла себя в руки, скрыв реакцию под маской равнодушного спокойствия и достоинства. Кларк почти усмехнулась на резкое изменение выражения, но сдержалась, стараясь подняться по оставшимся ступеням со всей возможной грацией. Сердце стучало так сильно, что казалось, будто оно стучит в ушах, когда она пересекала короткое расстояние, чтобы встать перед Командующей. Остальные представители Скайкру встали рядом с ней по обе стороны. Лишь тогда Кларк заметила, что в течение всего их пути к сцене звучали барабаны, ритм которых почти терялся на фоне оглушительного шума толпы. Когда ритм ускорился до кульминации, Командующая подняла обе руки, чтобы заставить толпу замолчать — и это сработало мгновенно: вся площадь стихла за считанные секунды. Кларк и её друзья получили второй сигнал вечера, опускаясь на колени перед Командующей и поднимая глаза в знак подчинения. Когда Лекса начала речь, Титус встал рядом, глядя на коленопреклонённых скайкру с явным презрением, и Кларк пришлось прикусить щёку, чтобы лицо не исказилось в гримасе. Казалось, ни время, ни привычка к этому человеку не могли заставить её хотя бы слегка уважать или симпатизировать ему. Речь Командующей для завороженной толпы полностью шла на тригесдасленге, как и ожидала Кларк, и ей было непросто уловить поэтический ритм слов. Все её занятия иностранным языком не подготовили её к такой сложной ораторской форме. Несмотря на небольшое языковое препятствие, Кларк почувствовала, что сила слов Лексы захватывает её внимание во много раз сильнее, вызывая дрожь по спине при каждой паузе, когда толпа радостно ревела. Пока речь продолжалась, Кларк заметила Беллами и Октавию, стоявших на коленях слева и справа от неё, с выражением благоговейного изумления, пока они наблюдали Командующую в её стихии, окружённую верными последователями, готовыми в любой момент пожертвовать своей жизнью ради неё. На следующей паузе в речи Лекса подала знак Анье, чтобы та подошла с маленькой кожаной коробкой, содержащей пять золотых наручей, которые будут надеты на левое запястье каждого члена Скайкру — физический символ их преданности Командующей и её народу. Кларк и её друзья протянули запястья и наблюдали, как Лекса указала Анье надеть наручи на их руки, продолжая свою речь. Воин спешно выполнила работу и закончила до того, как Командующая смогла сделать следующую паузу, после чего вернулась за Лексу, чтобы снова присоединиться к Индре и Густусу. Кларк знала, что это был следующий сигнал, и слегка кивнула друзьям, чтобы они склонили головы перед Командующей. Девушка достала меч из пояса и держала его над коленопреклонёнными Скайкру. Наконец, блондинка уловила последние строки речи — самые важные во всём обращении: — С этим клятвой крови мы принимаем членов Скайкру как наших собственных. С этого момента их души будут переплетены с великим духом Кериона, так же, как переплетены наши собственные с момента нашего рождения». Командующая перевела взгляд с возвышенной толпы на коленопреклонённых Скайкру и посмотрела на них с такой ожидательной страстью, какой позволяла её маска невозмутимости. Затем она перешла на Гонаслэнг и задала последний вопрос: — Примете ли вы эту клятву перед собранием равных? Кларк и её друзья одновременно подняли головы, встретив взгляд Командующей и твёрдо произнеся в унисон: — Sha, Хеда. С одним лишь кивком признания Командующая убрала меч в ножны и вынула нож из пояса, сделав несколько шагов с Титусом позади, чтобы начать с Рейвен слева. Девушка сразу протянула левую руку и слегка поморщилась, когда лезвие порезало ладонь, мгновенно вызвав кровотечение, в то время как Титус тихо шептал древние молитвы на тригесдасленге. Рейвен позволила крови распуститься из раны и стекать на сцену, встречая взгляд Командующей с лёгким почтением, когда та принимала её как одну из своих. Кларк заметила такое же почти поклонническое выражение на лице Беллами, когда мальчик позволял Командующей провести ритуал над ним, и у неё подкатила ком к горлу: она поняла, что, вероятно, это был первый раз в жизни её друзей, когда они действительно почувствовали себя принятыми лидером, которому стремились следовать — впервые действительно ощутили себя частью чего-то, где можно найти истинное утешение и спокойствие. Когда Лекса подошла к коленопреклонённой Кларк, блондинка внезапно поняла, что, в отличие от друзей, ей не нужен был никакой ритуал, чтобы почувствовать, что она принадлежит чему-то. Как только она ощутила землю под ногами, почувствовала первый укус ледяной воды, охватившей её в своих глубинах, вдохнула первый глоток воздуха, наполненного жизнью тысяч деревьев, растущих в восстанавливающемся мире, она почувствовала это — почувствовала олицетворение того, что значит принадлежать. Но ещё важнее было то, что она прошла через звёзды и леса, чтобы познакомиться с изумрудной душой и сердцем, бьющимся вне её тела, и в этом знакомстве она открыла нечто большее, чем принадлежность — что-то вроде дома. Или, точнее, человека, который переопределил для неё понятие безопасного места, заполнив её пустую тень острыми линиями и изгибами живой, осязаемой красоты и жизни. Кларк встретила устойчивый взгляд Лексы, глаза её наполнились слезами, и она не упустила, как другая девушка слегка вдохнула при виде той искренней эмоции, что, казалось, пряталась в глубинах тысячи океанов. Блондинка заметила, как рука Командующей слегка дрожит, когда та проводит клинком по бледной коже, а Титус тихо бормочет молитвы. Когда кровь Кларк начала капать на сцену, Лекса на мгновение позволила маске спасть, и всё остальное словно растворилось, оставив двух девушек, запертых в том самом взгляде — взгляде, говорящем столько слов, сколько могли вместить их души, прокатывающем огненную страсть по венам другой, сердца бились в унисон под священный и личный ритм. Когда Титус закончил свои бормотания — и прямо перед тем, как Лекса заставила себя отвести взгляд от Кларк — блондинка успела поймать глаза девушки в последний раз, когда та прошептала одно слово: — Твоя. Казалось, будто Кларк ударила Лексу, настолько заметной была реакция девушки, что сердце блондинки тревожно забилось в груди, опасаясь, что подданные могут заметить что-то. Командующая сделала небольшой шаг назад, глаза широко раскрылись, губы слегка приоткрылись в удивлении, она резко вдохнула — словно наблюдала, как небеса рассыпаются и падают к её ногам в одно мгновение. Всё в её выражении лица говорило о том, что произнесённое Кларк стало последним, чего она ожидала услышать. Только лёгкое прикосновение руки Титуса к пояснице помогло Лексе собраться и продолжить ритуал. Хотя Лекса всё ещё выглядела так, словно хотела что-то ответить, часто бросая взгляды в сторону блондинки, пока та шла по сцене, Командующая смогла завершить ритуал с неизменным спокойствием, мастерски поддерживаемым её маской невозмутимости. После того как ритуал был завершён с Уэллсом, Лекса отошла за коленопреклонённых Скайкру, чтобы приблизиться к толпе и произнести заключительную речь — столь же мощную, как её вступительный монолог. С восторженным и оглушающим ревом толпа начала расходиться по окончании речи, и музыка вновь слилась с гулом праздника. Кларк и её друзья поняли, что это был последний сигнал вечера, и без лишних слов покинули сцену, оставив Командующую и её генералов, наблюдавших за группой, пока служанка встречала их у подножия ступеней. Кларк старалась не думать о том, что чувствовала пару зелёных глаз, буквально вонзающихся в её спину на протяжении всего спуска по ступеням, явно избегая взгляда девушки, когда она направлялась в толпу. Второй раз в жизни Кларк оказалась очень пьяна — хотя намного более комфортно, чем в первый раз. Она вернулась на рыночную площадь у подножия башни и наблюдала с лавочки в стороне, как жители Полиса танцуют, пьют, едят и в целом наслаждаются праздником в честь Скайкру — хотя Кларк догадывалась, что они воспользуются любой возможностью жить в избытке. Она наблюдала, как Беллами танцует соблазнительно с красивой девушкой с тёмной кожей и замысловатыми косичками, Рейвен недалеко от него танцует соло, крутясь в кружении, пока пиво выливается из кружки в её руке. Джекс вертелся по импровизированной танцплощадке с радостной Изой на руках, и Кларк тепло наблюдала за ними, прежде чем перевела взгляд на Линкольна и Октавию на краю толпы. С тайной улыбкой Кларк наблюдала, как пара делится, казалось бы, интимным моментом, словно они были единственными людьми в городе в этот момент, полностью погружёнными друг в друга, не замечая гул праздника вокруг. Кларк была хорошо знакома с этим чувством. Чем больше алкоголя она употребляла, тем чаще её взгляд блуждал по толпе в поисках одной брюнетки, которой она так охотно поклялась в преданности перед тысячами любопытных глаз. С того момента, как Лекса ушла с арены, Кларк её не видела, и это слегка нервировало блондинку — особенно после того, как она сделала такое тяжёлое признание. Её затуманенный разум непрерывно прокручивал мантры неуверенности и сомнения в себе, и она не имела сил полностью избавиться от их тяжёлого влияния. Что если она сказала слишком рано? Что если Лекса ещё не готова принять такую интимную преданность после потери своей прошлой любви? А что если —? Её всё более тревожные мысли прервалось к счастью внезапным появлением Уэллса рядом. Раненый мальчик осторожно сел рядом с ней, держа в руках бутылку пива. Он посмотрел на неё с понимающим выражением, явно заметив, как она теряется в мыслях издалека. Он просто слишком хорошо её понимал. — О чём думаешь? — мягко спросил он, слегка приподняв бровь в сочувственном выражении. Кларк вздохнула, позволив плечам опуститься, оперев локти на колени и положив подбородок на сжатые кулаки. Её голова кружилась в опасной смеси мыслей и эмоций. — Я подумала, что если я физически отстранюсь от праздника, может, я его не испорчу, — рассмеялась Кларк, слегка покачав головой. Уэллс прищурился с тревогой, молча поощряя её раскрыться. В своём состоянии опьянения она последовала его молчаливому призыву. — Как ты, наверное, знаешь, в последнее время у меня не было… лучшего настроения, — медленно продолжала она, гримасой выражая недовольство, бросив быстрый взгляд на его раны — ощутимое последствие её нестабильности. Он сжал губы в символическом жесте спора, но молчал. — Я просто… я чувствую столько… столько всего, Уэллс. Просто ужасного всего, понимаешь? Я не могу даже словами это передать… Уэллс кивнул, выражение лица задумчивое, он отвёл взгляд к толпе. — Думаю, это как-то связано с твоей мамой, да? — тихо произнёс он, не глядя на Кларк. Она отвела взгляд от его профиля, наблюдая за толпой, ощущая полное отделение от происходящего — словно несчастная зрительница, наблюдающая со стороны. —Да… и нет, на самом деле, — тихо ответила Кларк, на мгновение сжав губы. — На самом деле это гораздо больше, чем просто это… Я имею в виду, я почти постоянно думаю о том, что она сделала, но… не знаю, Уэллс. Трудно объяснить… Уэллс мягко рассмеялся в её поле зрения, но сладкий звук сразу же поглотился гораздо более громким гулом вокруг. — Да, понял тебя, Кларк. Мы же друг друга уже давно знаем, помнишь» — Он явно пытался разрядить обстановку, и блондинка отметила это с тихой благодарностью. — К тому же, если честно… я полностью с тобой... — Он замолчал, опустив взгляд к земле, и его выражение стало неразличимым для Кларк справа. — Наши родители должны быть теми, на кого мы можем опереться, понимаешь? Теми, кто любит нас больше всех несмотря ни на что — теми, кто не выбирает, когда им удобно быть рядом. А всё же… — Уэллс замолчал, явно с трудом проглатывая эмоции, которые угрожали вырваться наружу. — С каждым днём всё больше осознаю, что мой отец ни разу не был рядом, когда это действительно имело значение — по-настоящему. Он появлялся, когда был обязан, показывал поддержку, когда это было нужно, но это всё, что он когда-либо делал — просто выполнял роль отца, какой, по его мнению, должен был быть. Но на самом деле он никогда им не был… А теперь… Уэллс проглотил, лицо внезапно исказилось в едва скрытой ярости, которая удивила Кларк своей силой. — Теперь он стал единственным человеком на свете, которого я по-настоящему презираю. Из всех людей на этой планете и за её пределами — он… он тот, кого я ненавижу… Мой собственный чёртов отец… Кларк закрыла глаза, ощущая, как к поверхности её сознания поднимается охватывающее сердце чувство боли и беспомощности, бурлящее внутри. Что она могла бы сказать ему? Что тут вообще можно сказать? — Я просто… не знаю, хочу ли я плакать, кричать на кого-то или ударить стену где-нибудь, — вздохнул Уэллс, плечи опустились в поражении — точно так же, как ранее опускались плечи Кларк. Кларк кивнула, мгновенно понимая его. — Я думаю, что с меня хватит слёз, — внезапно заявила она, удивив и себя, и Уэллса стойкостью голоса. Как только она произнесла это, казалось, что каждая клеточка её существа отозвалась мгновенным согласием и утверждением. — Не то чтобы я считал плач плохой реакцией, когда всё идёт наперекосяк. Просто… с меня хватит. Это никуда меня не привело, понимаешь? Думаю, мне нужен другой способ — другой выход, чтобы выплеснуть всё, не разбивая себе голову и не размазывая каждый набросок, который я пытаюсь нарисовать. Уэллс рассмеялся, кивнув с небольшой укоризненной улыбкой. Они снова встретились глазами и обменялись небольшими улыбками, наполненными древней печалью и невозможным пониманием — квинтэссенцией сострадания. — Если только этот выход не будет включать меня в качестве боксерской груши, я полностью поддержу тебя, — сказал Уэллс с усмешкой. Кларк игриво толкнула его в плечо, испытывая мгновенную благодарность за возможность выговориться с давним другом в этот момент. — Я постараюсь это запомнить, — ответила она легко, криво улыбнувшись, и Уэллс тихо рассмеялся. Воздух вдруг стал немного легче, звуки — менее угрожающими. Кларк знала, что она найдёт свою силу, каким-то образом. Ей не нужно позволять своей жизни определяться только плохими моментами и трудными временами. Она вполне способна достигнуть ясности и вершины спокойствия — ей оставалось лишь перестать мешать самой себе. Всё будет в порядке. И должно быть… Прежде чем кто-либо успел сказать что-то ещё, их внимание привлекло появление Командующей с её генералами, пробивавшихся сквозь танцующую толпу, которая расступалась, позволяя лидеру пройти. Сердце Кларк забилось сильнее, шея покалывала от интенсивного желания броситься к Лексе и обнять её — девушки, которая стала для неё воплощением всего хорошего в её мире. Блондинка наблюдала, как Командующая тонко сканирует толпу с краёв, явно что-то — или кого-то — ища. Вдруг у Кларк возникла идея. Она быстро извинилась перед Уэллсом, прежде чем убедиться, что поймала взгляд ищущей её девушки, внутренне улыбнувшись, когда зелёные глаза встретились с её фигурой и следили за каждым движением блондинки, словно Кларк была пламенем, а она — беспомощной мотыльком, привлечённой к его опьяняющему теплу и свету. Молча надеясь, что Лекса уловит контекст, Кларк бросила девушке кривую улыбку сквозь толпу и повернулась на каблуках, чтобы исчезнуть в гораздо более тихой боковой улице, удивительно пустой. Она прошла короткое расстояние, сканируя пустые лавки и палатки в поисках нужного места. Наконец, добравшись до цели, Кларк свернула в переулок слева и скрылась в старой заброшенной лачуге, почти полностью спрятанной за другими магазинами. Она никогда бы не узнала о ней, если бы определённая брюнетка не указала на это место ей некоторое время назад, рассказывая о его богатой истории как бывшего текстильного магазина, когда только формировалась Полис. Впервые в жизни Кларк искренне надеялась, что за ней кто-то последует… Казалось, прошли часы, пока она пряталась прямо у дверного проёма пустой деревянной лачуги, тревожно вертя большими пальцами рук, прислонившись спиной к стене. И вот, когда она уже собиралась сдаться и вернуться в башню с чувством поражения, она услышала тихие шаги, несущиеся по каменной мостовой к лачуге. Сердце сразу забилось так, что удары отдавались по всему телу, каждый нерв словно ожил в предвкушении того, что должно было произойти. — Кларк? Сладчайший шёпот — полный неуверенности и чего-то ещё — донёсся до ушей блондинки, когда Командующая переступила порог. Брюнетка даже не успела обернуться к Кларк, как та схватила левое запястье девушки, провернула её и притянула к себе, сливая их губы в поцелуе, одновременно закрутив другую руку в шелковистые пряди волос. Первоначальное удивление и тревога тут же забылись — Лекса мгновенно ответила взаимностью, стоня в губы Кларк, а блондинка подогнала их тела друг к другу, словно кусочки пазла. Одна из рук Лексы легла на поясницу Кларк, прижимая её максимально близко, насколько позволяла анатомия, а другая — запустилась в сложные косы блондинки. Вдруг Кларк почувствовала, как её прижимают к стене, а Лекса становится существом чистого желания в её объятиях — словно каждое молчаливое слово и невысказанный взгляд подливали огонь, несущийся по венам, подобно неукротимым потокам. Настала очередь Кларк стонать, когда Лекса оторвала губы и начала умелую атаку по линии челюсти и шее, играя с пульсовыми точками, в то время как её руки блуждали по изгибам блондинки. Кларк переместила одну руку с волос Лексы на спину, скользя по пояснице и бедрам, на мгновение колеблясь, поглощённая смесью стонов и отчаянных всхлипов под продолжительной атакой Лексы. Как будто желая быть везде одновременно, Лекса вернулась к губам Кларк, прикоснулась к ним, слегка прикусывая нижнюю губу — действие, которое заставило колени Кларк дрожать. Язык Лексы осторожно искал разрешения у губ Кларк, и блондинка с радостью позволила, позволяя другой девушке проникать в её рот смесью нежности и сырой страсти. Было поистине удивительно, как Кларк ощущала каждую эмоцию, которую Лекса хотела передать, словно брюнетка использовала своё положение рядом с сердцем блондинки себе на пользу. Воодушевлённая жаром их обмена, Кларк скользнула руками ниже, ухватившись за Лексину задницу, из-за чего та ахнула прямо в её рот, поражённая и довольная одновременно. Блондинка использовала хватку как рычаг, чтобы притянуть Лексу к себе как можно ближе, и Командующая, похоже, нашла это положение весьма приятным, слегка подставив правую ногу между ногами Кларк. Кларк стонала смущающе громко, когда нога Лексы прижалась к тому месту, где блондинка сейчас нуждалась в девушке больше всего, и подсознательно начала медленно и ритмично тереться о ногу брюнетки, так удобно расположенную. Это вызвало сладостный стон и у Лексы, которая переместила руки на бёдра Кларк, подталкивая движения блондинки к своим лёгким толчкам. В глубине сознания Кларк понимала, что им уже давно следовало остановиться. Обычно они бы это сделали, по всем канонам. Но сейчас… Сейчас Кларк целенаправленно терлась о ногу Лексы, обе руки заплетены в тёмные волосы брюнетки, дыхание прерывисто вырывалось между страстными поцелуями. Лекса, казалось, распадалась так же быстро, руки её жаждали быть повсюду и нигде одновременно, дрожа от предвкушения, обожествляя девушку в своих объятиях. Каждая клетка тела Кларк кричала, чтобы она позволила Лексе бросить себя на пол и разорвать на всё, что только возможно, но эта мысль тут же останавливалась… Неужели она действительно хотела бы, чтобы их первый раз прошёл на полу или у стены одной из самых обветшалых лачуг Полиса? И, вдобавок, как бы она себя чувствовала, если бы знала, что напала на Лексу в пьяном виде и использовала свои женские чары, чтобы соблазнить девушку на секс вопреки её собственным сомнениям? Она хотела этого — боже, как же сильно она хотела… Но прямо здесь — прямо сейчас — момент не казался подходящим, как бы мимолёвен он ни был… — Лекс… — задыхаясь, выдохнула Кларк, оторвав их губы друг от друга и прекратив ласки, чтобы взглянуть на девушку. То, что она увидела, едва не вызвало ещё один стон из её груди. Глаза Лексы были чёрные, ни малейшего намёка на изумруд — ирисы полностью поглощены желанием. Её военная раскраска слегка размазана, губы распухшие от поцелуев и слегка приоткрытые, дыхание прерывистое — так же, как у Кларк. Но брюнетка сумела быстро перейти от голодного и жадного желания к сдержанному, закрыв глаза на мгновение, чтобы прийти в себя. Кларк снова приблизилась и оставила целомудренные поцелуи вдоль острой линии челюсти и обнажённой шеи Лексы, пока та продолжала дышать сквозь гормональный шторм. — Ты мало помогаешь, Кларк, — прохрипела Лекса тихо, голос грубый от страсти, вызывая острое желание в животе блондинки — и не только там… Кларк сдержала реакцию тела, остановив движения, вместо этого уткнулась лицом в шею девушки и обвила руками талию Лексы. Брюнетка мгновенно ответила: одна рука легла на затылок блондинки в защитном хвате, другая обвила её, прижимая максимально близко, тихо напевая довольную мелодию, наслаждаясь положением. Они стояли так бесконечно, позволяя спокойствию, найденному в присутствии друг друга, утихомирить более плотские реакции тела. Лекса инстинктивно водила успокаивающими кругами по спине Кларк, а блондинка прижималась всё ближе к её шее, чувствуя себя в своей счастливой гавани. — Ты сегодня выглядишь просто потрясающе, Кларк, я.. Кларк почувствовала, как Лекса резко проглотила слюну, будто подавилась словами, внезапно охваченная необходимостью сказать всё сразу, но лишённая возможности сделать это физически. — Я никогда не чувствовала — ты просто… Осознание того, что ты теперь моя, что ты — что я могу защитить тебя, и мне никто не станет перечить… Я просто… Лекса, казалось, впервые в жизни лишилась слов, и Кларк улыбнулась про себя, обдумывая способ вытащить другую девушку из этого ступора. Отстранившись, чтобы встретиться глазами с девушкой, поражённой и уязвимой перед ней, Кларк позволила сладкой улыбке расползтись по её лицу, глаза наполнились невозможной нежностью. Губы Лексы приоткрылись перед этой искренней эмоцией. — Я твоя — теперь и столько, сколько ты захочешь… Всё, чем ты захочешь, чтобы я была, я буду — всё, что ты захочешь, чтобы я сделала… Я просто… я пойду за тобой куда угодно, Лекса. Всегда. Кларк ожидала ряд стандартных реакций на такую сентиментальную демонстрацию — мягкая улыбка, робкий поцелуй, тёплое объятие — но снова была застигнута врасплох… Со слезами на глазах и взглядом, который говорил о том, что все чудеса вселенной сосредоточились в одном месте для её глаз, Лекса опустилась на колени, взяв обе руки Кларк в свои. Она посмотрела в глаза Кларк, словно блондинка сотворила эти чудеса, как будто каждое сокровище бытия было создано её бледными руками и наблюдалось глазами цвета лазури, полными глубины океанов во время прилива. Проще говоря, Лекса смотрела на Кларк так, словно она была центром её вселенной — как будто всё хорошее в её жизни исходило от блондинки и зависело от её присутствия, — и Кларк смогла различить каждое мимолётное желание души, освобождённой от глубин нежности и абсолютной преданности, захватившей её. — Я присягаю тебе, Кларк Ком Скайкру, — начала Лекса, голос удивительно твёрдый, несмотря на свободно текущие слёзы, отражающие слёзы Кларк. — Клянусь заботиться о твоих потребностях, как о своих, и о твоих людях, как о своих… Ты чтишь меня, Кларк, и… я твоя. Отайм… Со звуком, где смешались рыдание и чистое ликование, Кларк подняла Лексу на ноги и вновь слилась с ней в поцелуе, который превратился в поклонническую игру толчков и тянущихся движений, огня и приливов… Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя… После бесконечного обмена немыми клятвами, обещаниями, сказанными прикосновением губ и касанием кожи, Лекса отстранилась, чтобы обхватить лицо Кларк обеими руками, рассматривая её с неподдельным обожанием. Моменты проходили, пока изумруды запоминали каждую кривую и угол, а Кларк мечтательно смотрела в эфирное лицо своей любви. Наконец Лекса, казалось, приняла решение, кивнув немного самой себе. — Боюсь, что мне нужно вернуться на праздник, ведь я только что сумела выскользнуть… — она замялась, недовольная своим положением, прежде чем вспомнила о сути сказанного. — Но я планировала вскоре уйти, и я надеялась — Лекса прервала себя глотком, внезапно выглядя более неуверенной, чем Кларк когда-либо видела её. Блондинка обхватила руками шею Лексы, мягко подтолкнув её к продолжению поцелуем в кончик носа, из-за которого та заметно дрожала. Кларк кивнула, выражая полное понимание и поддержку. Лекса на мгновение потерялась в глубинах океанов, губы слегка приоткрыты, и удивление овладело её выражением лица, что не было в первый раз этим вечером. Она быстро собралась, чтобы провести большим пальцем по нижней губе Кларк, другой рукой поддерживая спину блондинки внизу. Наконец она прокашлялась, словно собираясь с силами, чтобы продолжить. — Ну… Я надеялась, что ты… Пойдёшь со мной в мою комнату через час? Я хочу кое-что тебе показать… — сырой оттенок уязвимости и неуверенности заставил сердце Кларк сжаться, а живот — кувыркаться от мыслей о том, что могло подразумеваться под этим приглашением. — Конечно, Лекса, — немедленно ответила Кларк, не желая больше откладывать облегчение девушки. Лекса, казалось, сразу вздохнула с облегчением, шагнула вперёд и благодарно поцеловала Кларк в губы, прежде чем отступить. Она на мгновение взяла руки блондинки в свои, на лице мелькали десятки эмоций с невероятной скоростью, а глаза были полны немых комет… — До того момента, ai hondes… — мягко пообещала Лекса, подняв правую руку Кларк к губам и чётко поцеловав костяшки пальцев, прежде чем отпустить её руки и с новым ощущением цели выйти из двери лачуги. Проще говоря, Кларк была потрясена. То, что Командующая 12 Кланов, самая почитаемая — почти на грани поклонения — лидер, которую она когда-либо встречала, только что поклонилась и присягнула ей в старой лачуге в самом случайном месте Полиса, было почти невозможно осознать. Противоречие происходящего казалось нереальным, и блондинка почувствовала, что ей нужно на мгновение перевести дыхание, прежде чем она сможет хоть что-то осознать. Если бы кто-то год назад сказал ей, что её отправят на землю — место, которое она считала необитаемым — чтобы погрузиться в культуру выживших людей под руководством самой сильной женщины, которую она когда-либо встречала — той самой, в которую она теперь была без ума — она бы смеялась в лицо этому человеку часами, поражаясь самой абсурдности мысли. Но, несмотря ни на что, она была здесь — на земле, почти восстановившаяся после ран, принявшая присягу под властью другой культуры и лидера кровной клятвой, и безнадёжно преданная самой неожиданной находке своего блуждающего сердца… Какое приключение могла быть жизнь. Наконец собравшись с духом, чтобы снова идти, Кларк направилась от лачуги к башне, чувствуя, будто парит над пылью звёзд, мерцающих в ночном небе, с лёгкостью, которую приносила ей экстаза. Однако прежде чем она успела добраться до первой боковой улицы, её остановил звук далёкого лязга металла о металл. Кларк нахмурила брови от недоумения — звук становился всё громче слева, и её ноги сами повели её к источнику, хотя разум ещё не дал на это разрешения. Чем дальше она шла, тем яснее становилось, что это был мужской голос, кричащий во всё горло в явном ужасе. Не раздумывая, Кларк бросилась к звуку, позволяя ногам вести её через случайные улицы и переулки, всё дальше от празднования в центре города. Задыхаясь и значительно протрезвев от напряжения, Кларк резко остановилась перед большой деревянной дверью на внешней стене, которую она, возможно, пропустила бы, если бы не бежала так близко вдоль её длины. Крики становились исключительно громкими, а металлический лязг резал уши, скребя по твёрдой поверхности в хаотичном ритме. Без раздумий, Кларк распахнула дверь и дала глазам привыкнуть к внезапной темноте лестницы, ведущей вниз в то, что казалось бездонной пропастью. С сердцем, колотящимся в ушах, и слегка плавающим зрением Кларк оставила дверь приоткрытой, чтобы луч света указал путь книзу. С нарастающей тревогой она начала спускаться, идя с неуверенной решимостью. Примерно на половине пути свет от приоткрытой двери исчез, и Кларк была вынуждена прижаться к холодной каменной стене, чтобы направлять себя вниз. Если бы не постоянные крики и металлический лязг, Кларк могла бы начать паниковать от потери зрения. Но звуковое сопровождение помогало удерживать её в сознании. Через слишком долгое для неё время, Кларк, наконец, достигла дна лестницы и была встречена тусклым светом факелов, еле горящих вдоль узкого коридора, ведущего прямо перед ней. Глотая последние остатки страха и сомнения, Кларк расправила плечи и пошла прямо вперёд, замечая пустые закрытые на прутья камеры по обе стороны с равномерными интервалами. Кларк оказалась права в своём предыдущем выводе — она наконец-то нашла подземелья. Это означало, что кричащий мужчина не мог быть никем иным, как… — Принц Роан из Азгеды, — произнесла Кларк холодным, опустошённым тоном, останавливаясь перед шестой камерой слева. Крики и лязг сразу прекратились. Источник ужасных звуков резко обернулся с задней стены своей камеры и встретился взглядом с Кларк, глаза его были дикими. Блондинка наблюдала, как по лицу потрёпанного мужчины пробегают эмоции в тусклом свете — страх, тревога, замешательство, гнев, узнавание и, наконец, самодовольство. Он расправил плечи, как это делала Кларк несколько мгновений назад, и медленно направился к решётке своей камеры, где спокойно стояла на другой стороне хладнокровная блондинка. Кларк отметила изорванные лохмотья, которыми был покрыт его костюм, и которые, по её ощущениям, казались гораздо меньшими по сравнению с последним разом, когда она видела его. Глаза были запавшими, с тёмными кругами почти пурпурного оттенка, а запястья — кровавыми и истёртыми после того, как он так яростно боролся с цепями. В остальном же он выглядел относительно целым и невредимым. Кларк была крайне удивлена. — Что ж, что ж, что ж, — протянул принц хриплым голосом, далеко не таким угрожающим, каким Кларк знала, что он, наверное, хотел, чтобы он звучал. — Мои глаза меня обманывают, или мне наконец выпала честь увидеть легендарную золотоволосую skai prisa, о которой все так без ума? Кларк не ответила, лишь слегка подняв подбородок в жесте вызова. Этого оказалось достаточно для Роана, и он самодовольно улыбнулся, остановившись примерно в пяти футах от Кларк по другую сторону решётки. — Честь для меня, искренне, — сказал он сухо, поднимая бровь и вызывающе глядя на Кларк, отчего у неё пробежала дрожь по коже. — Ну что ж, скажи мне — чего может желать принцесса вроде тебя от такого, как я? Немного рискованно приходить в одиночку, не думаешь? Угрожающий подтекст в его голосе не остался незамеченным для Кларк, и она сжала челюсть, сдерживая желание протянуть руку через решётку и стереть эту самодовольную улыбку с его лица. И тут ей внезапно пришла мысль. — Где твои охранники? — сухо поинтересовалась она, ненавязчиво осматриваясь в поисках признаков жизни. Ничего. Казалось, они были единственными живыми существами во всём подземелье. Улыбка Роана лишь расширилась. — Кто-то внезапно стал немного беспокоиться? — поддразнил он, явно пытаясь вывести её из себя. Кларк не клюнула на приманку, лишь ещё сильнее собравшись и встретив его взгляд с невозможным спокойствием, что явно расстроило принца. Он тяжело вздохнул через мгновение, слегка покачав головой и отвёл взгляд от блондинки. — Они все на праздновании — подумал, что я не смогу особо навредить, будучи прикованным к стене в железных оковах, — наконец ответил Роан, потряхивая оковами на каждом своём конечности для усиления эффекта. Затем он провёл рукой по лицу в жесте полной усталости, и Кларк на мгновение почти ощутила искру сочувствия к нему. Почти. — Но ты так и не ответил на мой вопрос, — продолжил он после паузы, снова встречаясь взглядом с Кларк, на этот раз с настоящим любопытством, пробивающимся сквозь надменность. — Зачем ты здесь? Разве ты не должна праздновать с остальными? Это ведь твоя вечеринка, в конце концов. Кларк обнаружила, что гораздо больше ценит его прямоту, чем привычный способ увиливать от ответов. Двое могли гораздо искуснее играть в эту прямолинейную игру. — В TonDC ты спрашивал Командора обо мне — говорил, что у твоей королевы тоже есть вопросы. Почему? Чего ты хочешь? Чего она хочет? — брови Роана на мгновение нахмурились, словно его вновь вернули к тому ужасному дню, когда Жнецы атаковали небольшой контингент армии Землян. Он слегка наклонил голову, словно оценивая блондинку. — Ты полна вопросов, да? — То же самое можно сказать и о тебе, — немедленно парировала Кларк, скрестив руки на груди и бросив мужчине вызывающий взгляд. Призрачная ухмылка снова появилась на его лице, прежде чем он разразился приступом истерического смеха, совершенно несвойственного принцу — или вообще любому здравомыслящему человеку. Кларк это крайне насторожило. После нескольких мгновений неконтролируемого истерического смеха Роан наконец пришёл в себя, чтобы вновь встретиться с Кларк взглядом, полным хитрой улыбки, которая заставила желудок блондинки снова сжаться сильнее прежнего. — Я был прав, — наконец сказал он, звуча почти нехарактерно радостно после своих пугающих истерик. — Ты совершенна. Кларк нахмурилась, сужая глаза и сжимая челюсть сильнее, чем когда-либо. — Что, чёрт возьми, это должно значить? — горячо бросила она, бессознательно делая шаг ближе к принцу, когда он сделал то же самое. Теперь они были всего в нескольких футах друг от друга, металлические прутья решётки — единственное, что удерживало их от атаки. Воздух между ними искрился, словно тысячи крошечных игл готовы были вонзиться в их кожу и прибить к полу по обе стороны решётки. Следующие слова Роана пробежали холодом по спине Кларк и заставили её сердце падать глубже, чем она могла себе представить: — У меня много планов на тебя, skai prisa… Осталось лишь ждать времени.