Dirty Christmas

      Вильгельм стоял над Симоном, его дыхание все еще было тяжелым от предыдущих игр, но теперь в его глазах горел огонь чистого доминирования — тот взгляд, который всегда заставлял Симона дрожать в предвкушении и легком страхе. Вильгельм вытащил пальцы с влажным, чавкающим звуком, оставив в покое дырочку и широкий силиконовый монстр глубоко внутри Симона: тот, что растягивал его дырочку до предела, заставляя стенки пульсировать вокруг него, наполняя тело ощущением постоянного вторжения. Симон всхлипнул от потери — его анус сжался инстинктивно, пытаясь удержать пустоту, но дилдо сидел плотно, напоминая о себе каждым движением, каждым толчком, который он сам вызывал, извиваясь от унижения. Вильгельм не дал ему времени на отдых; он схватил веревку — ту самую, что они использовали для фиксации, — и отвязал руки Симона от изголовья кровати, но оставил резинки на запястьях, чтобы подчеркнуть его беспомощность. Резинки натягивались, удерживая руки крестом над головой, растягивая плечи, заставляя Симона стоять раком на кровати, его тело изогнутое дугой, как в молитве к своему хозяину. Голова Симона свешивалась вниз, лицо красное от слез и слюны, которая капала с губ после предыдущих мучений, а член между ног все еще твердый, пульсирующий, оставляющий мокрые следы на простыне.       — На колени, шлюха, — прорычал Вильгельм тихо, его голос был низким, вибрирующим, без лишних слов, потому что он наслаждался — наслаждался видом Симона, растянутого и униженного, наслаждался тем, как камера на штативе жужжала, фиксируя каждую деталь: красные следы шлепков на ягодицах, зияющую дырочку вокруг дилдо, слезы на щеках, дрожь в теле. Теперь Вильгельм не болтал много; слова были редкими, но когда он говорил, они были полны грязного, властного и приказного тона, словно удары. Он толкнул Симона вниз, заставляя его опуститься на колени у края кровати: руки все еще над головой, натянутые резинками, так что он не мог даже пошевелиться без боли в плечах. Дилдо внутри него сдвинулся от движения — глубокий, широкий, растягивающий, заставляя Симона ахнуть, его дырочка сжалась вокруг силикона, а тело дернулось вперед, как будто пытаясь облегчить давление. Но Вильгельм не позволил; он встал прямо перед ним, его джинсы все еще были на месте, ширинка застегнута, но бугор под тканью уже заметен — твердый, пульсирующий, готовый к настоящему акту.       — Расстегни зубами, — приказал он лаконично, его рука схватила Симона за волосы, рывком поднимая голову, заставляя смотреть прямо на ширинку. Камера фиксировала крупным планом лицо Симона, искаженное смесью возбуждения и унижения, слюну, капающая с губ, слезы, размазанные по щекам, и его зубы, стучащие друг об друга от дрожи, когда он наклонился вперед. Симон подчинился без колебаний — его разум был затуманен похотью, легкой болью от дилдо внутри, который давил на простату с каждым движением, заставляя член капать предэякулятом. Он прикусил край ширинки зубами — металлический зубчик молнии, холодный и твердый, — и потянул вниз, медленно, мучительно, его губы касались ткани джинсов, вдыхая запах Вильгельма: пот, мускус, власть. Зубы скользнули по краю, расстегивая молнию сантиметр за сантиметром, звук был громким в тишине комнаты — скрипящий, металлический, как предвестник чего-то большего. Симон чувствовал, как его собственное тело реагирует: дилдо внутри начал еще больше пульсировать, растягивая дырочку, заставляя его стонать сквозь зубы, слюна текла по подбородку, капаюя на ткань. Когда молния была расстегнута, Вильгельм не помог; он просто стоял, наслаждаясь видом, его член под джинсами напрягся еще сильнее, бугор вырос, а Симон перешел к пуговице — верхней, на поясе, которая держала джинсы на бедрах. Его зубы вцепились в кнопку, дергая, крутя, губы прижимались к ткани, чувствуя тепло тела Вильгельма под ней. Пуговица поддалась с тяжелым щелчком — резким, окончательным, — и джинсы слегка спустились, но не упали. Симон всхлипнул от усилия, его плечи болели от натяжения резинок, руки над головой казались тяжелыми, как свинец, а дилдо внутри напоминал о себе новым толчком, когда он дернулся вперед. Вильгельм наконец вмешался — его руки, сильные и грубые, схватили за пояс джинс и рывком стянули их вниз, обнажая бедра, мускулистые, огромные и волосатые, и боксеры под ними: черные, облегающие, с заметным пятном предэякулята на ткани. Джинсы упали к ногам, и Вильгельм пнул их в сторону, его глаза не отрывались от Симона, наслаждаясь его унижением — тем, как он стоит на коленях, с руками над головой, с дилдо внутри, слюнявый и дрожащий.       — Соси сквозь них, — прошептал Вильгельм, его голос был хриплым от желания, но он не сказал больше; он просто схватил Симона за затылок, прижимая его лицо к бугру под боксерами. Камера жужжала, фиксируя каждый нюанс момента: как губы Симона прижались к ткани, как он начал лизать — медленно, неуверенно сначала, его язык скользнул по контуру члена Вильгельма, чувствуя венозную твердость под тонкой материей. Симон чувствовал вкус соленого предэякулята, пропитавшего ткань, смешанного с потом, и этот вкусовой микс заставил его член дернуться, предэякулят капнул на пол. Его язык кружил по головке, сквозь боксеры, слюна пропитывала ткань, делая ее полупрозрачной, облегающей. Вильгельм застонал тихо, его бедра слегка дернулись вперед, наслаждаясь этим — мягким, нежным контактом, который Симон выбрал сам, без принуждения. И действительно, вначале Вильгельм позволил ему это, лишь его рука зарылась в волосы Симона, медленно и мягко поглаживая, не тянула, давая свободу, позволяя лизать, как тот хочет, сосать сквозь ткань, чувствуя, как член пульсирует под губами. Симон же углубил собственные действия: его рот обхватил бугор, сочившийся сквозь боксеры, язык давил на головку, кружа по венам, слюна текла обильно, смачивая ткань, делая ее липкой. Вильгельм наслаждался этим моментом — тишиной, прерываемой только всхлипами Симона и его собственным тяжелым дыханием, — его тело напряглось, член набух еще больше, предэякулят просочился сквозь ткань, смешиваясь со слюной Симона. Но свобода была недолгой. Через несколько минут — когда Симон уже был полностью поглощен, его рот работал жадно, лизал и сосал, словно это был его единственный способ выразить подчинение, — Вильгельм решил вернуть свой контроль. Его рука сжалась в волосах Симона, рывком отрывая его лицо от боксеров, и он стянул их вниз одним движением: резинка хлопнула по бедрам, член выскочил — толстый, венозный, опасно длиный, с головкой, блестящей от предэякулята, пульсирующий, готовый к разрушению.       — Соси, — прорычал он, его голос был грубым, властным, и он толкнул член прямо в рот Симона, не давая времени на адаптацию. Симон ахнул, его губы растянулись вокруг головки — широкой, соленой, с вкусом мускуса и возбуждения, — но Вильгельм не остановился. Он начал вбиваться в его горло жесткии, грубыми движениями, его бедра двигались вперед, вталкивая член глубже с каждым толчком. Для Симона это было тяжело: он кашлял, его горло сжалось инстинктивно, мышцы протестовали против вторжения. Член Вильгельма был огромным: двадцать два сантиметра чистой длины, толстый у основания, с венами, которые пульсировали под языком, и головка, которая давила на нёбо, заставляя слезы течь по щекам. Он открыл рот шире, пытаясь принять лучше, но последовавший толчок был глубоким — Вильгельм вдавил его до середины, член скользнул по языку, растягивая губы, слюна брызнула из уголков рта. Симон чувствовал соленый и горький вкус предэякулята, смешанный с его собственной слюной; запах — потный, мужской, доминирующий; мышцы горла сжимаются вокруг вала, пытаясь вытолкнуть, но Вильгельм держал крепко, его рука в волосах тянула голову вперед, принуждая брать глубже.       — Глубже, сука, — прошептал он грязно, наслаждаясь звуком — влажным, чавкающим, когда член входил и выходил, слюна текла по подбородку, капая на обнаженную грудь Симона. Толчки Вильгельма ускорились: его бедра толкались вперед ритмично, грубо вталкивая член все глубже в глотку. Следующий толчок — до двух третей, член ударился о заднюю стенку горла, заставляя Симона хрипеть, его глаза расширились от боли, слезы потекли ручьями, смешиваясь со слюной. Он задыхался — воздух не проходил, горло горело, мышцы растягивались, пытаясь обхватить всю длину, но это было слишком много: член заполнял рот полностью, давил на язык, венозный ствол пульсировал внутри, предэякулят тек по горлу, вызывая рвотный рефлекс. Симон кашлял, булькал, его тело держалось в попытках отстраниться, но руки над головой удерживали его на месте, резинки натягивались, плечи болели, а дилдо внутри ануса добавлял унижения — каждый толчок Вильгельма заставлял его собственное тело реагировать, дырочка сжималась вокруг силикона, член Симона качался, капающий. Вильгельм наслаждался этим — его лицо было сосредоточенным, глаза полуприкрыты, он стонал тихо, низко, его бедра двигались быстрее, трахая горло, словно анус: в-выход-вход, с каждым разом глубже, растягивая мышцы, заставляя Симона хрипеть и давиться. Следующий толчок полный, все сантиметры Вильгельма вошли целиком, нос Симона уткнулся в лобок Вильгельма, жёсткие волоски щекотали лицо, запах пота и мускуса был подавляющим. Симон задыхался: его горло сжималось, слюна брызгала, слезы текли. Симон чувствовал, как член пульсирует внутри его глотки, венозные бугры давят на стенки, растягивая их до предела, боль была острой, жгучей, словно горло разрывают на несколько частей, но под этой адской болью — возбуждение, стыд, подчинение. Он не мог дышать, его грудь горела, но Вильгельм держал его там секунды, наслаждаясь ощущением тесного, влажного и пульсирующего горла, которое сжималось вокруг него, как в агонии.       — Хорошая шлюха, — прошептал он наконец, вытаскивая почти полностью, давая Симону вдохнуть — хриплый, булькающий звук, слюна тянулась нитью между членом и губами. Но тут же — новый толчок, грубый, жесткий, вталкивающий всю длину снова, трахая без пощады: ритм нарастал, бедра Вильгельма бились о лицо Симона, звук шлепков — влажный, смешанный с хрипами и кашлем. Симон остро ощущал каждую деталь: то, как головка члена скользит по языку, соленая и скользкая от слюны; как вЕнки трутся о небо, вызывая электрические искры боли; как основание давит на губы, растягивая их, заставляя челюсть ныть; как предэякулят течет по горлу, густой, липкий, смешиваясь с его собственной слюной, которая теперь текла рекой — по подбородку, на грудь, на живот, делая тело блестящим и грязным. Его глаза слезились, зрение размылось, но он по-прежнему продолжал видеть камеру — объектив фиксировал крупным планом, то как член вбивается в рот; то, как слюна брызгает со рта и то как Симон буквально захлебывается в ней: то, как слезы льются градом из глаз Симона, искаженная его лицо в экстазе и агонии. Теперь Вильгельм словно сошел с ума и трахал Симона в диком темпе: его рука теперь держала голову обеими руками, фиксируя, трахая горло как игрушку быстрыми, глубокими толчками, иногда останавливаясь на секунду, чтобы крутить членом внутри, растягивая стенки и щеки, заставляя Симона давиться и хрипеть.       — Давись на нем, сука, — бормотал он грязно, его голос был полон похоти, наслаждения, — чувствуй, как мой член разрушает твое горло. Эмоции Симона бурлили: боль была невыносимой — горло горело, как в огне, мышцы ныли от растяжки, каждый вдох был борьбой, но под этим — возбуждение, глубокое, унизительное, его собственный член стоял, капающий, анус пульсировал вокруг силиконового члена, добавляя слои удовольствия к мучению. Стыд жжет — он чувствовал себя использованной шлюхой, но это возбуждало еще больше, делая подчинение полным и безоговорочным. Вильгельма же наслаждался было полным: его тело напряглось, пот стекал с него, смешиваясь со слюной Симона. Стоны Вильгельма были редкими, но глубокими, словно вырывающиеся из его нутра, его бедра двигались автоматически, трахая горло с силой, которая заставляла Симона дрожать. Камера фиксировала каждую происходящую деталь: слезы, слюни, предэякулят, хрипы, пунцовые губы, обхватывающие член, — все было запечатлено, для их личного удовольствия позже.