Dirty Christmas

      Прошло всего несколько дней с того вечера, когда Симон решил приготовить ужин и извиниться. Несколько дней — и мир в доме казался почти прежним, но что-то в нём изменилось навсегда. Не в воздухе, не в запахах или звуках, а внутри Симона. Он больше не смотрел на Вильгельма как на друга своей матери, как на временного опекуна, который просто «вписался в документы», чтобы всё было по закону. Нет, теперь взгляд Симона задерживался дольше, чем следовало. Он замечал вещи, которые раньше скользили мимо: как Вильгельм сутулится после долгого дня, как его голос становится ниже, когда он сосредоточен, как его руки — большие, сильные, с венами, проступающими под кожей, — двигаются с той уверенностью, которая заставляла Симона сжимать кулаки под столом. Вильгельм, конечно, не изменился. Он всё так же заботился: готовил завтраки, проверял уроки, спрашивал о дне, иногда даже шутил, чтобы разрядить атмосферу. Но демонстративность ушла. Не было больше тех долгих пауз, когда он смотрел на Симона и говорил:       — Мне не всё равно. Не было жёстких, но тёплых напоминаний о том, что он отвечает за него. Теперь Вильгельм просто делал. Молча. Эффективно. Как будто их разговоры о ответственности были пройденным этапом, и теперь это просто часть жизни. Он не говорил «я на твоей стороне» — он просто был там. Утром клал на стол свежие фрукты, вечером проверял, не сидит ли Симон допоздна за компьютером. Но без лишних слов. Без того давления, которое раньше заставляло Симона чувствовать себя защищённым и... желанным. Симон скучал по этому. По власти. По тому, как Вильгельм стоял над ним, приказывал, устанавливал границы с такой силой, что воздух становился гуще. Он вспоминал, как Вильгельм говорил: «Я не повторяю дважды», и в этих словах была не только строгость, но и обещание — обещание, что он возьмёт контроль, что он не отступит. Симон хотел этого снова. Не потому что хотел наказания — нет, он не собирался косячить. Он предал бы доверие, которое с таким трудом восстановил. Но жажда была там, внутри, горячая, пульсирующая, как тайный огонь. Он терпел. Ждал. Мечтал. И в этих мечтах Вильгельм был не просто отцом подокументам — он был чем-то большим, чем-то запретным, что заставляло Симона краснеть в одиночестве.       Вечером того дня, когда Вильгельм вернулся из спортзала, всё началось как обычно. Симон сидел за кухонным столом, делая уроки, и пытался сосредоточиться на алгебре, но мысли блуждали. Дом был тихим, как всегда после школы. Вильгельм ушёл тренироваться вечером, сразу после работы — он любил эти вечерние сессии, чтобы снять стресс после работы. Симон знал его расписание наизусть: подъём в пять, пробежка, работа, потом спортзал. И возвращался он к нему всегда уставший, но бодрый, с той особой энергией, которая делала его ещё привлекательнее. Щёлкнул замок. Дверь открылась, и Вильгельм вошёл, неся сумку с формой. Его лицо было немного красным от нагрузки, волосы влажные от пота, прилипшие ко лбу. Он бросил сумку у двери, снял кроссовки и направился прямо на кухню, не останавливаясь в прихожей. Симон поднял голову, сердце ёкнуло — как всегда, когда Вильгельм появлялся. Но сегодня это ощущалось намного сильнее. Вильгельм прошёл мимо, кивнул Симону мягко улыбаясь, без слов, и открыл холодильник, доставая бутылку воды. Потом, не думая, схватил край футболки и стянул её через голову прямо на кухне. Симон замер. Его взгляд приковался к этому движению — медленному, естественному, но такому интимному. Футболка поднялась, обнажая мускулистый торс: широкие плечи, рельефные грудные мышцы, покрытые лёгким потом, который блестел в свете кухонной лампы. Живот был подтянутым, с намёком на кубики пресса, не идеальным, но настоящим — от тренировок, от жизни. Вильгельм бросил футболку на стул, вытер лицо полотенцем и сделал глоток воды, не замечая, как Симон смотрит. Или замечая? В его глазах мелькнула тень усталости, но он не сказал ничего. Просто сел напротив, положив руки на стол, и начал смотреть холодильник, явно в поиске еды на ужин. Симон сглотнул, пытаясь вернуться к урокам, но буквы плыли перед глазами. Его фантазии, которые он так тщательно прятал, вырвались на свободу, как волна, захлёстывающая всё. Он представлял, как Вильгельм не просто снимает футболку — как он делает это для него. Медленно, с той властной уверенностью, которая заставляла Симона дрожать. В его мыслях Вильгельм подходил ближе, нависал над столом, как тогда, в первый раз, когда сказал: «Моё дело». Но теперь это было не о наказании. Теперь это было о желании. Симон хотел, чтобы Вильгельм схватил его за подбородок, поднял лицо и сказал:             — Смотри на меня. Грубым, низким голосом, с той командой, которая не терпит возражений. В фантазии Симон чувствовал тепло его тела — близкое, потное, мужское. Он представлял, как Вильгельм тянет его вверх, прижимает к стене, и его руки — эти сильные, венозные руки — скользят по его бокам, сжимают, контролируют.       — Ты мой, — шептал Вильгельм в его голове, непреклонным тоном, — и я не позволю тебе забыть об этом. Симон краснел от своих мыслей, чувствуя, как внутри всё сжимается в горячий комок. Он хотел нежности — чтобы Вильгельм поцеловал его мягко, с той любовью, которую он показывал редко, но теперь Симон знал, что она есть. Губы, тёплые и требовательные, скользящие по шее, вниз, оставляя следы. Но вместе с нежностью приходила грубость: Вильгельм мог бы толкнуть его на кровать, прижать, сказать:       — Не дергайся, мальчик. Я знаю, чего ты хочешь. И Симон хотел — хотел подчиниться, отдаться этой власти, почувствовать, как Вильгельм берёт его, грубо, но с заботой, с тем инстинктом, который делает всё правильным. Он представлял детали — пошлые, живые, заставляющие его ёрзать на стуле. Как Вильгельм стягивает с него одежду, пальцы грубые, но точные, расстёгивают ремень, тянут вниз штаны.       — Ты готов для меня? — с усмешкой, но с искренностью в глазах. Симон кивал бы, дрожа от желания, от любви, которая смешивалась с властью. Вильгельм входил бы в него медленно сначала, давая привыкнуть, но потом быстрее, сильнее, с теми толчками, которые заставляли стонать.       — Ты чувствуешь, как я владею тобой? — шептал бы он, сжимая бедра, контролируя ритм. Симон хотел бы царапать его спину, кусать плечо, но подчиняться — потому что это было то, чего он жаждал: быть под ним, быть его, быть любимым и наказанным одновременно. Эмоции накатывали волнами. Любовь — чистая, глубокая, как та, что Симон чувствовал к нему теперь, как к отцу, но глубже, интимнее. Желание — горячее, пульсирующее, заставляющее его сжимать ноги под столом. Нежность — в том, как Вильгельм мог бы потом обнять его, поцеловать в лоб, сказать: «Ты мой». Мягкость — в прикосновениях после, когда он гладил волосы, шептал:       — Я всегда буду за тебя. Искренность — в том, что Симон знал: это не игра, это реальность его чувств. И грубость — в фантазиях о том, как Вильгельм шлёпает его по заду, приказывая встать на колени, с той властью, которая делала Симона слабым. Но реальность была другой. Вильгельм сидел напротив, пил воду, и кажется он о чем-то его спрашивает. Он не замечал взгляда Симона, или делал вид. Может, он устал. Может, просто не хотел давить. Симон вздохнул, пытаясь сосредоточиться на уроках, но внутри всё кипело. Он скучал по тому Вильгельму — властному, приказывающему. Хотел, чтобы он снова взял контроль. Но косячить — нет. Он будет терпеть. Ждать. Мечтать. И надеяться, что однажды Вильгельм почувствует это напряжение в воздухе и сделает шаг. Потому что Симон уже не мог представить жизнь без него — без его силы, без его заботы, без этого тайного огня, который теперь горел в нём постоянно.