Dirty Christmas

      Он лежит на спине, но тело его уже не принадлежит ему — оно принадлежит Симону. Принадлежит этому запаху — сладкий, горький, мужской, с оттенком древесины и пота после долгого дня и спортзала ближе к восьми вечера. Симон пахнет домом. Пахнет тем местом, куда Вильгельм всегда хотел вернуться, даже когда убегал. Симон нависает над ним — не резко, не грубо, а так, словно они давно знают эту игру, эту хореографию. Его губы — мягкие, чуть сухие от ночного воздуха, но он целует Вильгельма так, будто хочет впитать его в себя. Язык — не вторжение, а просьба. Просьба впустить его внутрь. И Вильгельм пустил. Давно. Ещё тогда, когда они впервые поцеловались под дождём, когда Симон смеялся, а Вильгельм дрожал от холода и страха, что это однажды кончится. Но сейчас — не кончается. Симон целует его медленно, с паузами, с шепотом между поцелуями — «ты мой»; «не уходи»; «я помню, как ты дрожишь». И Вильгельм дрожит. Дрожит не от страха — от блаженства. От того, что эти слова звучат сейчас, здесь, в этой комнате, где пахнет лавандой и старыми книгами, где стены помнят их смех, их споры, их обнимашки на полу, когда они были слишком уставшими, чтобы дойти до кровати. Рука Симона скользит по боку Вильгельма — не спеша, не цепляясь, а обнимая. Он знает, где у Вильгельма самое чувствительное место — чуть выше бедра, там, где кожа тонкая, как пергамент, и отзывается на прикосновение, как струна. Он проводит по ней пальцем — и Вильгельм вздрагивает, всхлипывает, закрывает глаза, потому что это слишком много. Слишком много нежности. Слишком много правды.       — Ты… ты такой же, — шепчет Симон, и голос его дрожит. Дрожит не от страсти — от чего-то более глубокого. От благодарности? От боли? От того, что он тоже помнит. Что он тоже не забыл. Вильгельм поднимает руку — осторожно, словно боится, что Симон исчезнет, если он прикоснётся слишком сильно. Но Симон не исчезает. Он ловит его пальцы, целует их один за другим, как будто каждый — священный. Затем берёт его ладонь и прижимает к своей щеке — тёплой, слегка щетинистой, с теми самыми ямочками, которые Вильгельм всегда хотел трогать, но боялся — вдруг Симон сочтёт это слишком интимным. Но сейчас — нет. Сейчас всё разрешено. Всё — можно. Вильгельм проводит рукой по плечу Симона — по широкой, мощной линии, которую он так любил целовать по утрам, когда Симон ещё спал, и Вильгельм мог просто лежать рядом, вдыхая его запах, поглаживая его спину, словно таким образом мог удержать его в этом мире, рядом с собой, в этой постели. Он спускается ниже — по позвоночнику, по изгибу поясницы, где кожа особенно теплая, особенно живая. Симон вздыхает — глубоко, с придыханием, и Вильгельм чувствует, как его собственное тело откликается — как будто каждая клеточка кричит о том, что это настоящее. Это снова их жизнь. Он ласкает его — не спеша, не грубо, а с беспрекословным поклонением. Пальцы скользят по бёдрам, по ягодицам, по внутренней стороне бедра — там, где кожа мягче всего, где Симон всегда смеялся, когда Вильгельм щекотал его. Сейчас он не смеётся. Он стонет. Тихо. Глухо. Как будто боль от этого удовольствия слишком велика, чтобы выразить её словами. Вильгельм прижимает его к себе — плотно, так, чтобы не было ни одного миллиметра между ними. Он чувствует его сердце — быстрое, сильное, бьющееся в унисон с его собственным. Они дышат вместе. Целуются — снова и снова, словно это последний раз, словно завтра мир рухнет, и им нужно успеть впитать друг в друга всё, что возможно. Симон садится на него — медленно, смотря прямо в глаза. В его взгляде — не только страсть. Есть что-то большее. Нежность. Благодарность. Боль. И любовь. Та самая, которую Вильгельм так долго пытался найти в других — но не находил, потому что она была только здесь. Только с ним. Он начинает двигаться — не резко, не грубо, а как будто танцует. Каждое движение — продумано, каждое прикосновение — намеренно. Он целует Вильгельма в шею, в ключицу, в сосок — и Вильгельм дрожит, кусает губу, чтобы не закричать от наслаждения. Потому что это слишком хорошо. Слишком идеально. Слишком… настояще. Вильгельм обнимает его — крепко, так, словно хочет вдавить в себя. Он целует его волосы, его висок, его веки — закрытые, дрожащие. Он шепчет ему на ухо:       — Я никогда тебя не отпущу. И Симон отвечает — не словами, а вздохом, который звучит как «я тоже». Они сливаются — не только телами, но и душами. Вильгельм чувствует, как Симон внутри него — не физически, а эмоционально. Как будто он снова стал частью его. Частью его кожи, его крови, его мыслей. Он думает о том, что это то, что он потерял. Это то, что он не смог сохранить. Это то, что он заслужил потерять. Но сейчас — он не потерял. Сейчас — он имеет. Они достигают пика — не одновременно, но близко. Вильгельм кричит — не от боли, а от освобождения. От того, что он снова чувствует. Что он снова живой. Симон прижимается к нему — лицом к лицу, лбом к лбу, дыша в его рот, словно хочет передать ему всю свою жизнь.       — Я люблю тебя, — шепчет Симон. — Я всегда любил. Даже когда мы были далеко. И Вильгельм верит. Потому что в этот момент — это правда. Они лежат — обнявшись, потные, дрожащие, счастливые. Вильгельм проводит пальцем по щеке Симона — по слезе, которая скользнула по его коже. Он не спрашивает, почему он плачет. Он знает. Потому что это слишком прекрасно, чтобы быть настоящим. Потому что это слишком больно, чтобы продолжаться. Симон целует его — один последний раз. Мягко. Словно прощание.       — Спи, — шепчет он. — Я буду рядом. И Вильгельм закрывает глаза — с улыбкой. С чувством полного, абсолютного счастья. Он засыпает — в объятиях любимого человека. В мире, где ничего не потеряно. Где никто не ушёл. Где они — вместе.       ...И затем — холод.       Резкий, колющий, безжалостный.       Он открывает глаза — и видит потолок. Свой потолок. С трещиной в углу, которую он так и не починил, хотя очень долго обещал. Свет от уличного фонаря пробивается сквозь занавески — жёлтый, грязный, безжизненный. Он лежит один. На кровати — только он. И пустота. Он поворачивается — и чувствует, как по щеке катится слеза. Не от страсти. От боли. От осознания. Симон… его любимый Симон расстался с ним год назад. А теперь… теперь он встречается с Лукасом. С Лукасом — его лучшим другом. Тем, кто стоял рядом, когда Вильгельм рыдал, когда Симон ушёл. Тот, кто говорил: «Я всегда буду с тобой». И потом… потом он забрал его. Вильгельм сжимает кулаки — так сильно, что ногти впиваются в ладони. Он чувствует вкус соли на губах — от слёз, которые он не может остановить. Он чувствует, как тело, которое только что было наполнено теплом, любовью, страстью — теперь холодное. Пустое. Одинокое. Он вспоминает поцелуй. Прикосновения. Слова. Слезу Симона. И понимает — это был сон. Всё было сном. Иллюзией. Фантазией, которую его мозг создал, чтобы уберечь его от боли. Чтобы дать ему хоть каплю того, что он потерял. Но теперь — боль вернулась. Сильнее. Острее. Потому что он почувствовал его снова. Почувствовал, каково это — быть с ним. И теперь он знает — это больше никогда не повторится. Он лежит — в темноте. В одиночестве. С пустотой внутри. И шепчет в пустоту:       — Почему ты ушёл? Но ответа нет. Потому что Симон — не здесь. А Лукас — с ним. И Вильгельм — один.

Всегда один.

И для его это не просто сон. Это — последняя боль, которую он позволил себе почувствовать. Потому что после этого — он больше не сможет. После этого — он начнёт забывать. Начнёт жить. Начнёт притворяться, что всё в порядке. Но сегодня — сегодня он позволил себе быть слабым. Позволил себе вспомнить. Позволил себе почувствовать. И за это — он готов платить. Даже ценой боли. Даже ценой одиночества.       Потому что любовь — это не только счастье. Это — боль. Это — потеря. Это — память. Это — то, что остаётся, когда всё остальное ушло. И Вильгельм — помнит. Он всегда будет помнить. Даже если Симон — забудет.