Dirty Christmas

      Месяц назад Вильгельм, этот холодный, расчетливый аристократ с лицом, высеченным из гранита, и глазами, что сверкают стальной жестокостью, увидел Симона в одном из тех подпольных аукционов, где богатые извращенцы сбрасывают грязные деньги за сломанных мальчиков. Симон был там — худощавый, с кожей бледной, как фарфор, и глазами, полными бездонного отчаяния, — выставленным на продажу богатыми и довольно жестокими мужчинами, которые держали его в своей «шахте» (так они называли свою сеть принудительных борделей, где сабмиссивы копались в грязи подчинения, как рабы в руднике). Эти ублюдки обращались с ним как с отбросом: били, трахали без пощады, заставляли лизать их ботинки и молить о куске хлеба. Но Симон... о, Симон был особенным. Лучший сабмиссив в той «шахте». Его покорность была не сломанной, а выкованной — он не просто подчинялся, он растворялся в воле хозяина, становясь идеальной марионеткой. Вильгельм заплатил целое состояние, выкупив его у тех ублюдков, и с тех пор Симон стал его собственностью. Не человеком, а игрушкой. Красивой, послушной, готовой к любому использованию. Симон был воплощением абсолютной покорности. За этот месяц Вильгельм сломал в нем последние барьеры сопротивления, и теперь парень выполнял приказы с грацией, от которой у любого бы доминанта вставал член.       — На колени, сука, — и Симон падал мгновенно, раздвигая ноги, выгибая спину, чтобы его дырочка была на виду, готовая к инспекции. Он не задавал вопросов, просто не моргнув глазом, с тихим стоном, что звучал как музыка, подчинялся. А когда нужно было вести себя как полная шлюха? О, тогда Симон расцветал в своей роли. "       — Открой рот, шалава, — и он жадно заглатывал, давясь, слюни стекали по подбородку, глаза стекленели от похоти, которую Вильгельм в нем разбудил. Он стонал грязно, просил еще, вилял задницей, как дешевая уличная блядь, умоляя:       — Пожалуйста, хозяин, используй меня, заполни мою грязную дырку. Его тело отзывалось на каждое прикосновение — соски твердели от одного взгляда Вильгельма, член подтекал без единого касания, а анус сжимался в предвкушении, вспоминая, как его растягивали, били, трахали. Симон не знал другой жизни; страх и удовольствие сплелись в нем в один комок, и он искренне верил, что его место — на цепи, под каблуком сильного мужчины. Вильгельм же относился к Симону именно как к игрушке — ценной, но бездушной. Он не гладил по голове, не шептал ласковых слов; вместо этого он полировал его, как дорогой предмет: мыл, смазывал, наряжал в кожаные ремни и ошейники, чтобы тот блестел на свету.       — Ты — моя кукла, Симон, — говорил он низким, властным голосом, дергая за цепь на яйцах. — Я буду играть с тобой, пока не сломаю, а потом могу выбросить, если надоешь. Вильгельм наслаждался властью: он заставлял Симона ползать по паркету особняка, лизать пыль с его ботинок, или привязывал к стене на ночь, с вибратором в заднице, чтобы тот просыпался мокрым, дрожащим и нуждающимся. Но сегодня... сегодня Симон должен был продемонстрировать свою ценность. Вечер знати — элитный сбор аристократов и магнатов в огромном зале загородного поместья, где под шелковыми масками скрывались самые темные желания. Вильгельм решил показать свою «игрушку» — пусть все увидят, как идеально он обучен, как его дырочка беспрекословно готова к любому вторжению. Если Симон понравится — и он обязательно понравится, — то его положат на всеобщий стол, как блюдо на банкете, и ему придется ублажать минимум пятнадцать человек: сосать, подмахивать, принимать в себя члены всех размеров, пока сперма не потечет рекой по его бедрам. Никто не спросит, хочет ли он. Симон знал это и был искренне напуган — сердце колотилось, как пойманная птица, пот холодил кожу, — но другого он не знал. Подчинение было его воздухом, его сутью.       Подготовка началась в полутемной комнате Вильгельма, где воздух пропитан запахом кожи, смазки и пота. Симон был обнажен, кроме ошейника, который уже сжимал его шею, напоминая о статусе. Вильгельм привязал его к специальной раме — ноги раздвинуты широко, руки зафиксированы над головой, спина выгнута. В задницу Симона упирается машина для секса: огромный механизм с фаллическим насадком диаметром 25 сантиметров, который медленно, но неумолимо растягивал его дырочку, подготавливая к вечернему аду. Машина жужжала тихо, толкаясь внутрь с ритмичным чавканьем, смазка капала на пол, а Симон стонал, кусая губы, чтобы не кричать, ведь это было также запрещено. Его анус горел от растяжения — сначала боль, как огонь, потом странное, извращенное удовольствие, когда мышцы расслаблялись, привыкая к вторжению.       — Это для твоего же блага, шлюха, — прорычал Вильгельм, кружа вокруг, словно хищник. — Твоя дырка должна быть готова проглотить любой хуй на этом вечере. Ни единого стона боли — только мольбы о большем. Вильгельм держал в руке металлический стик — тонкий, холодный прут с рукояткой, идеальный для наказаний. Он решил прогнать Симона по всем правилам поведения, которые тот зубрил неделю напролет: двадцать строгих заповедей, выжженных в его мозгу часами повторений и порки.       — Повторяй, сука, — приказал Вильгельм, начиная. — И не запинайся, или почувствуешь сталь на своей шкуре. Симон покорно кивнул, голос дрожал, пока машина толкалась глубже, заставляя его тело содрогаться. Каждое правило он должен был выговорить четко, с покорным тоном, глядя в глаза хозяину.       — Правило номер один: Я всегда на коленях перед хозяевами, если не приказано иначе. Мои глаза опущены, рот открыт в ожидании. — Симон произнес это ровно, но машина ударила особенно глубоко, и он вздрогнул. — Правило номер два: Я не говорю, пока не спросят. Мои слова — только «да, сэр»; «пожалуйста, сэр» или «еще, сэр». Голос дрогнул слегка — и Вильгельм хлестнул стиком по бедру, оставив красную полосу.       — Четче, блядь! Ты не на прогулке. Симон дернулся от удара, но покорно продолжил.       — Правило номер три: Моя дырочка — общая собственность. Я раздвигаю ноги при первом намеке и стону от благодарности за каждый член. — Симон сглотнул, чувствуя, как от растяжения жжет внутри, но все равно продолжил. — Правило номер четыре: Я лижу все, что прикажут: ботинки, задницы, сперму с пола. Без отвращения, с жадностью шлюхи. — его голос слегка запнулся на «задницы» — воспоминание о прошлых унижениях кольнуло, — и стик свистнул, ударив по ягодице. Кожа вспыхнула болью, Симон закусил губу, слезы навернулись на глаза. Но он не имел на них право.       — Правило номер пять: Мои соски и член — для пыток. Я не кончаю без разрешения, даже если меня дерут часами. Машина ускорилась, толкаясь с чавканьем, и Симон выгнулся, но правило слетело гладко.       — Правило номер шесть: На столе я лежу неподвижно, как поднос с мясом, пока меня не возьмут. Руки за головой, ноги врозь. — Его голос вновь сорвался на «мясом» — страх вечера накрыл волной, — стик опустился на спину, оставив жгучую метку.       — Не думай, повторяй! — крикнул Вильгельм.       — Правило номер семь: Я благодарю каждого, кто меня трахает: «Спасибо, сэр, за ваш член в моей грязной дырке», — произнес он с пошлым акцентом, как учили, тело продолжало содрогаться от машины. — Правило номер восемь: Если меня бьют, я прошу еще: «Бейте сильнее, сэр, я заслужил». Запинки не было, но Вильгельм все равно коснулся стиком бедра, наслаждаясь тем, как Симон дергается от боли.       — Правило номер девять: Моя сперма — не моя. Я слизываю ее сам или кормлю ею других, — говоря это Симон покраснел, вспоминая все прошедшие тренировки, и голос дрогнул — удар по яйцам стиком не заставил себя долго ждать, острая боль пронзила все его тело, заставив завыть. — Правило номер десять: Я не отказываю никому. Даже если пятнадцать членов в ряд — моя дырочка выдержит, и я буду стонать от удовольствия. Машина достигла максимума, растягивая до предела, Симон задохнулся в собственном стоне, но правило выдавил.       — Правило номер одиннадцать: Ошейник и поводок — моя гордость. Я иду на четвереньках, виляя задом, как сука в течке, — выговорил он гладко, с ноткой явного возбуждения в голосе. — Правило номер двенадцать: Маска скрывает мое лицо — я анонимен, просто дырка для использования. — Он запнулся под конец правила, за что стик безжалостно хлестнул по соску, из-за тот набух болезненно.       — Правило номер тринадцать: Ток и плеть — мои друзья. Я кончаю от боли, умоляя о большем. Симон знал, что Вильгельм возьмет с собой токовый стик, цепочки для сосков и плеть, и из-за этого знания страх сжал горло, а голос сорвался на правиле, из-за чего удар вновь прошелся по бедру.       — Правило номер четырнадцать: Я не плачу от боли — только от счастья служить. Слезы текли по его лицу несмотря на запрет, но он старался сдерживаться из-зо всех сил.       — Правило номер пятнадцать: После каждого акта я чищу члены языком, глотая все до последней капли. Осознание пошлости правила заставило его член дернуться, несмотря на боль от растяжения.       — Правило номер шестнадцать: Мое тело — выставка. Я позирую, раздвигая дырочку пальцами, если прикажут. Голос дрожал от усталости, стик опустился на ягодицу с яростным приказом:       — Громче!       — Правило номер семнадцать: Я не ем, пока не обслужу всех. Голод — моя мотивация быть шлюхой, — сказал он, сглатывая ком в горле. — Правило номер восемнадцать: Если меня делят, я целую руки каждому, благодаря за внимание. — в этот раз он запнулся в самом начале правила, за что поучил удар по спине, от которого кожа словно горела. — Правило номер девятнадцать: Моя покорность — вечна. Нет стоп-слов для игрушки вроде меня. Машина замедлилась, дырочка пульсировала, готовая.       — Правило номер двадцать: В конце вечера я ползу к хозяину, целуя ноги, и прошу разрешения уйти с его спермой внутри, — закончил Симон, весь в поту, его тело дрожало, анус был растянут до предела — двадцать пять сантиметров легко входили, смазанные и податливые. Вильгельм осмотрел его, просунув пальцы внутрь — дырочка поддалась без сопротивления, расслабленная, жаждущая и податливая.       — Хорошо, шалава, — усмехнулся он властно, в его слышалось чистое доминирование, смешанное с похотью. — Теперь заткнем эту голодную пасть. Он вынул насадку с влажным чмоканьем, и сразу вставил огромную пробку — черную, силиконовую, диаметром не меньше двадцати сантиметров, с основанием, что зафиксировало ее внутри. Симон застонал громко, чувствуя, как она заполняет его полностью, давит на простату, заставляя член капать.       — Держи ее до вечера, сука. Ни капли не вытечет. Симон, все еще привязанный, осмелел задать вопросы — правила позволяли, если хозяин в настроении и он выполнил все верно. Голос его был хриплым, полным страха и покорности:       — Хозяин... сколько времени продлится вечер? Будут ли... все сразу, или по очереди? И... если я не справлюсь, что вы сделаете? Вильгельм рассмеялся грубо, дернув за ошейник:       — Вечер — до утра, шлюха. По очереди или толпой — как им захочется. А если не справишься? Я верну тебя в ту шахту, где купил. Теперь заткнись и одевайся. Вильгельм выдал одежду — сначала все специально для поездки туда. Все абсолютно кожаное и облегающее: черные латексные штаны, что впиваются в кожу, подчеркивая каждый мускул и выпуклость члена, облегающая жилетка без рукавов, с ремнями через грудь, и высокие сапоги до бедер, на шнуровке, скрипящие при каждом шаге. Перчатки до локтей, с кольцами для фиксации. Это было как вторая кожа — тесная, душная, возбуждающая, с запахом новой кожи, что напоминал о подчинении. Для пребывания на вечере одежда была почти нулевой: легкие стринги, по сути ниточка, что едва прикрывала член и пробку, врезаясь в ягодицы; прозрачный топик из тонкой сетки, сквозь который выпирали набухшие соски, розовые и чувствительные. На шее — огромный ошейник, широкий, с шипами внутри, и массивным поводком из цепи, что позвякивал угрожающе. Маска — полная, из черной кожи, скрывающая абсолютно все лицо: глаза за матовыми вставками, рот в кольце для доступа, уши заткнуты. Симон надел все это дрожащими руками, чувствуя себя голым, выставленным, игрушкой на витрине. Вильгельм проверил свою установку, дернув поводок, коснулся токового стика в кармане — Симон вздрогнул, вспоминая, что цепочки для сосков и плеть тоже едут с ними.       — Поехали, сука. Сегодня ты отработаешь свою цену. Симон кивнул, сердце колотилось в панике — пятнадцать человек, их руки, члены, сперма... Он был напуган до тошноты, тело покрылось мурашками, но в глубине души шевельнулось то извращенное возбуждение, что Вильгельм в нем взрастил. Другого он не знал. Только подчинение, только роль шлюхи. Машина завелась, и они поехали в ночь, где ждал ад наслаждения и боли.