Dirty Christmas

      Симон сидел на краю ванной, согнувшись, как старик, хотя ему всего шестнадцать. Вода в ванне уже остывала, но он не мог заставить себя в неё залезть. Не мог. Потому что каждое движение — боль. Каждый вздох — боль. Каждый взгляд вниз — ад, который он не может закрыть глазами. Его анус… Он даже не мог произнести это слово про себя. Он просто чувствовал — там, внутри, всё горит, всё распухло, всё кровоточит. Там, где раньше была только кожа, теперь — разрыв, слабая, трепещущая рана, которую он пытался обработать ватным диском, смоченным в перекиси. Но перекись жгла, как огонь, и он вскрикивал, сжимая зубы, чтобы не издать звука. Чтобы мама не услышала. Чтобы она не пришла. Чтобы не спросила: «Что случилось?» — потому что он не мог ответить. Не мог сказать правду. Не мог. Не имел права. На ягодицах — полосы. Кровавые, свежие, словно кто-то провёл по ним стеклом или когтями. Это были следы ногтей Вильгельма. Сильных, царских, безжалостных. Он хватал его за бёдра, впивался, сжимал, пока Симон не кричал — но крик был заглушен подушкой, которую Вильгельм затолкал ему в рот. «Не смей», — шептал он, дрожа от возбуждения, — «не смей, или я скажу всем, что ты сам начал». И Симон замолчал. Замолчал, потому что знал: Вильгельм — кронпринц. Его слова — закон. Его молчание — милость. Его гнев — кара. На груди, на ключицах — засосы. Красные, фиолетовые, как будто кто-то сосал его до крови. Это было не лаской. Это было напоминанием. Напоминанием, что он — собственность. Что он — игрушка. Что он — ничто перед величием Вильгельма. И всё же… всё же… почему-то эти засосы не вызывали у него только отвращения? Почему они щекотали память? Почему, когда он смотрел на них в зеркале, в его груди шевелилось что-то тёплое, странное, почти стыдное? Он влюбился? Нет. Не мог. Это невозможно. Это грех. Это безумие. Как можно влюбиться в того, кто тебя изнасиловал? Кто сломал тебя, как хрупкую вазу, и потом вытер руки о твою одежду? Кто смеялся, пока ты плакал? Кто сказал: «Ты красивый, когда страдаешь» — и потом снова ворвался внутрь, как буря, как пожар, как судьба, от которой нельзя убежать? Но… он влюбился. Потому что Вильгельм смотрел на него не как на жертву. Он смотрел на него — как на свое. Как на своё достояние. Как на то, что принадлежит ему. И в этом взгляде была страсть. Бешеная, дикая, безумная. И Симон… Симон хотел, чтобы этот взгляд снова пришёл к нему. Хотел, чтобы Вильгельм снова прижал его к стене. Хотел, чтобы он снова сказал: «Ты мой». Даже если это означало боль. Даже если это означало унижение. Даже если это означало — конец. Он залечивал раны сам. Сперва — перекисью. Потом — мазью от ушибов, которую нашёл в аптечке. Потом — бинтом, который намотал на бёдра, чтобы скрыть следы. Потом — тёмной футболкой, чтобы скрыть засосы. Потом — молчанием. Глубоким, тяжёлым, давящим молчанием, которое сжимало его горло, как рука Вильгельма. Кто с этим что-то будет делать? Никто. Потому что Вильгельм — кронпринц. Его мать — королева. Его семья — империя. Его имя — закон. А Симон? Симон — никто. Просто школьник. Просто мальчик, который согласился встретиться, чтобы вместе подготовить проект по литературе. Просто дурак, который поверил, что Вильгельм хочет дружить. Просто жертва, которую никто не спасёт, потому что её не видят. Потому что её не замечают. Потому что её не считают человеком. И вот он сидит в ванной, один, с кровью на бёдрах, с болью в заднице, с засосами на груди, с мыслями, которые не дают ему покоя. Он боится. Боится, что Вильгельм придёт снова. Боится, что не придёт. Боится, что мама узнает. Боится, что не узнает. Боится, что он сошёл с ума. Боится, что он влюблён. Он чувствует себя как птица, запертая в клетке, которую держит в руках тот, кто сломал ей все крылья. Он хочет кричать. Но не может. Он хочет плакать. Но не может. Он хочет убежать. Но куда? Куда бежать от короля? От принца? От себя самого? В зеркале он видит чужого человека. Измождённого. Растерзанного. Разбитого. Но в его глазах — не только страх. Есть ещё что-то. Что-то тлеющее. Что-то, что не хочет угасать. Что-то, что шепчет: «Он тебя выбрал. Он тебя коснулся. Он тебя сделал своим. И ты… ты хочешь этого снова».       Это не любовь.       Это зависимость.       Это травма.       Это боль, которая превратилась в желание.       Это ад, который он называет именем Вильгельма.       И он не может вырваться.       Потому что Вильгельм — его тюрьма.       И его единственная надежда.       Симон закрывает глаза. Дышит медленно. Старается не думать. Но мысли лезут, как шипы. Он чувствует, как кровь снова проступает на бинте. Чувствует, как боль в заднице становится острее. Чувствует, как сердце бьётся — не от страха, а от чего-то другого. От тоски. От тоски по тому, кто его сломал. По тому, кто его сделал собой. По тому, кто его любит — даже если это любовь в форме насилия. Он не знает, что делать. Он не знает, куда идти. Он не знает, кто он теперь.       Он только знает — он не сможет рассказать маме. Он не сможет вызвать скорую. Он не сможет пойти в школу завтра. Он не сможет смотреть Вильгельму в глаза.       Но он не сможет и уйти от него. Потому что Вильгельм — его ад. И его рай. И его единственная реальность.       И пусть эта история остаётся здесь — в тишине, в крови, в слезах, в тайне. Потому что некоторые раны не лечатся. Они просто становятся частью тебя. И ты живёшь с ними. Как можешь. Как умеешь. Как должен.