Dirty Christmas

      Прошел месяц с той ночи, когда Симон впервые по-настоящему открыл сердце Вильгельму. За это время их дружба переросла в нечто большее — тихое, но неистовое, как пламя под слоем пепла. Две недели назад, после очередного вечера в пустой церкви, когда разговоры о страхе и надежде сменились долгими взглядами и осторожными касаниями рук, Вильгельм наконец сдался.       — Я не могу больше притворяться, Симон, — прошептал он тогда, прижимаясь губами к его ладони. — Ты — мой грех, но я благословляю его. Симон ответил поцелуем, полным отчаяния и желания, и с тех пор они стали парой. Тайной, запретной, но настоящей. Они встречались украдкой — в ризнице после служб, в тёмных уголках сада при церкви, где никто не мог их увидеть. Каждый раз это было как глоток свободы, смешанный с риском: Вильгельм всё ещё был священником, а Симон — сыном строгих родителей, которые бы уничтожили их обоих, узнай они правду. Но сегодня Симон пришёл не на исповедь. Не на разговоры о Боге и прощении. Он пришёл к своему парню — уверенный, голодный, полный той дерзкой силы, которую дал ему Вильгельм. Церковь уже опустела после вечерней службы; но Симон ждал в тени притвора, пока последний прихожанин не вышел, бормоча молитву и крестясь. Дверь скрипнула, и храм погрузился в полумрак — только свечи мерцали на алтаре, отбрасывая длинные тени на каменные стены, и только эхо шагов Вильгельма ещё звучало в коридоре. Воздух был пропитан ладаном, но теперь этот запах казался интимным, личным, как аромат кожи Вилли после долгого дня. Он знал расписание наизусть: Вильгельм всегда задерживался, чтобы убрать алтарь и потушить свечи. И когда последний звук окончательно затих, Симон тихо пробрался в ризницу — узкую комнату с полками, уставленными ритуальными предметами, запахом воска и ладана, и той самой деревянной дверью, что вела в исповедальню. Симон глубоко вдохнул, чувствуя, как волнение смешивается с возбуждением. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель лился мягкий свет лампы. Однако Вильгельм еще заканчивал в исповедальне — Симон слышал приглушенные голоса сквозь решетку, последние слова утешения для какого-то грешника. Он подождал, пока дверь щелкнула, и священник вышел, поправляя рясу. Вилли выглядел усталым, но в его глазах всегда светилась та же мягкая доброта, которая сводила Симона с ума. Теперь Вильгельм стоял у стола, все еще не видя его, складывая облачения, его спина была напряжена под тонкой тканью сутаны. Симон замер на миг, любуясь им — этими золотистыми волосами, что выбивались из-под воротника, широкими плечами, которые он так любил обнимать.       — Вилли, — прошептал он, закрывая дверь за собой с тихим щелчком. Голос вышел хриплым, полным обещания. Вильгельм обернулся, и в его серых глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся теплом.       — Симон? Ты... ты не должен здесь быть сейчас. Служба только закончилась и...       — Ш-ш-ш, — Симон подошёл ближе, его пальцы скользнули по рукаву Вильгельма, задержавшись на запястье. — Я не на исповедь пришёл. И не на разговоры. Я пришёл к тебе. К своему парню. — Он улыбнулся — той нахальной, уверенной улыбкой, что появилась у него после их первых ночей вместе. Вильгельм сглотнул, его щёки слегка покраснели, но он не отстранился. Вместо этого он шагнул навстречу, и их тела оказались так близко, что Симон почувствовал тепло, исходящее от него сквозь ткань.       — Ты невозможный, — прошептал Вильгельм, но его рука уже поднялась, коснувшись щеки Симона. Палец нежно провёл по губе, и Симон поймал его зубами — лёгкий, игривый укус, от которого у Вильгельма вырвался тихий вздох.       — Это рискованно. Если кто-то...       — Пусть, — Симон перебил, прижимаясь ближе. Его ладони скользнули по груди Вильгельма, чувствуя биение сердца под пальцами. — Мы уже рискуем всем. Пусть будет хоть немного нашего. И он поцеловал его — сначала мягко, невинно, как в те первые дни, когда их губы только учились друг другу. Губы Вильгельма были тёплыми, чуть шероховатыми от ежедневной борьбы с бритвой, и Симон ощутил знакомый вкус — смесь лимонного чая и ладана, который всегда напоминал ему о новом доме. Поцелуй был нежным, почти целомудренным: Симон прижался губами, не торопясь, позволяя языку только слегка коснуться, как бы пробуя. Вильгельм ответил — его рука легла на затылок Симона, пальцы запутались в тёмных волосах, притягивая ближе. Это было как возвращение к истокам: искренне, без спешки, с той мягкостью, что говорила о доверии и вере. Симон закрыл глаза, чувствуя, как мир сжимается до этого прикосновения — нежного, успокаивающего, полного любви. Но невинность быстро таяла. Симон углубил поцелуй, его язык стал смелее, скользнув в рот Вильгельма, исследуя, дразня. Вильгельм застонал тихо — звук, полный желания, — и прижал Симона к себе сильнее, их тела слились в одно. Руки Симона блуждали: одна скользнула под сутану, чувствуя твёрдую, но нежную кожу живота, другая обхватила шею, пальцы впились в волосы. Поцелуй стал голодным, страстным — языки танцевали в ритме, который ускорялся с каждым вздохом. Симон ощутил, как Вильгельм напрягается, его дыхание становится прерывистым, и это только подстегнуло его.        — Ты мой, — прошептал Симон между поцелуями, его голос дрожал от возбуждения. — Мой священник, мой грешник. Вильгельм ответил новым поцелуем — глубоким, почти жестоким, его зубы слегка прикусили нижнюю губу Симона, вызвав сладкую боль, от которой тот выгнулся. Жар нарастал, как пламя в сухой соломе. Симон оторвался от губ, но только чтобы переместиться ниже — он поцеловал шею Вильгельма, чувствуя пульс под кожей, солоноватый вкус пота.       — Боже, как я хочу тебя, — выдохнул он, и это было не просто слова — это была искренность, смешанная с похотью. Вильгельм задрожал, его руки сжали плечи Симона.       — Симон... мы не можем... здесь... — Но его протест был слабым, глаза горели, и Симон знал, что он хочет того же. Он толкнул Вильгельма назад, к стене, прижимаясь к нему всем телом. Их губы снова встретились — теперь это был хаос: поцелуи быстрые, жадные, с прикусами и стонами. Симон почувствовал, как Вильгельм твёрднеет под ним, и это только усилило его собственное желание — низ живота заныл, горячо и требовательно. Вильгельм не выдержал. С тихим рыком он перехватил инициативу, развернув Симона так, что тот оказался прижат к стене животом.       — Ты дразнишь меня, мальчик, — прошептал он, его голос стал ниже, властнее, и Симон ощутил, как теплое дыхание касается уха. Вильгельм прижал его крепко, одной рукой удерживая запястья над головой, другой скользя по боку, вниз, к бедру. Симон выгнулся, чувствуя холод камня через тонкую рубашку, но это только добавило остроты. Вильгельм наклонился, его губы коснулись шеи — сначала нежно, словно усыпляющие бдительность, поцелуи мягкие, почти ласковые, язык скользнул по коже, пробуя вкус. Симон застонал, его тело задрожало от удовольствия.       — Вилли... да... — выдохнул он, пытаясь повернуться, но Вильгельм держал крепко, наслаждаясь властью. Поцелуи стали глубже, страстнее: Вильгельм прикусил кожу шеи, оставляя лёгкий след, его язык кружил по пульсу, а рука скользнула под рубашку, пальцы впились в ребра. Симон ощутил, как его собственное возбуждение нарастает — он тёрся о стену, ища облегчения, его дыхание стало рваным.       — Ты вкусно пахнешь, — прошептал Вильгельм, его голос был хриплым, полным похоти. — Как грех... мой грех. Он поцеловал ключицу, зубы слегка царапнули, и Симон всхлипнул от смеси боли и наслаждения:       — Пожалуйста... больше, — умолял он, но Вильгельм только усмехнулся, продолжая мучить шею — длинные, влажные поцелуи, смешанные с лёгкими укусами, которые оставляли покраснения. Его рука опустилась ниже, сжимая ягодицы через ткань брюк, и Симон задрожал, чувствуя, как тело отвечает жаром, болью от стремительно растущего возбуждения и желания. Теперь это было жарко, грязно, с ощутимой властностью и превосходством Вильгельма. Симон чувствовал себя пойманным, но это ощущение возбуждало его ещё больше. Он повернул голову, пытаясь поймать губы Вильгельма для любовного поцелуя, но тот отстранился, продолжая целовать шею, его легкая щетина щекотала нежную кожу.       — Ты мой, Симон. И я сделаю с тобой всё, что захочу, — прошептал он, и в его голосе была та самая властность, которую Симон обожал в Вильгельме — смесь святости и порока. Но Симон не сдался. Он усмехнулся, несмотря на дрожь в теле, и выдохнул ехидно:       — Ой, отче, а что, если я скажу, что ты слишком мягкий? Что твой «грех» — всего лишь жалкие поцелуи? Может, ты не так уж и силён, как притворяешься?" Вильгельм замер. Его глаза потемнели, дыхание стало тяжёлым.       — Что ты сказал? — его голос был низким, угрожающим, и Симон почувствовал, как рука на запястьях сжалась сильнее. Но внутри него всё пело от возбуждения — он знал, что задел нужную струну.       — Ты слышал, — Симон повернул голову, глядя на него через плечо с дерзкой улыбкой. — Ты всегда такой... добренький. А я хочу, чтобы ты показал, кто здесь хозяин. Или боишься? Вильгельм отпустил его запястья, но только для того, чтобы схватить за плечо и развернуть лицом к себе. Его взгляд был полон огня — нежность сменилась откровенной властностью, и Симон ощутил, как сердце колотится от смеси страха и желания.       — Ты просишь об этом, мальчик? — прошептал он, его рука скользнула по щеке, но теперь это было не лаской, а предупреждением. Симон кивнул, его глаза блестели.       — Да. Покажи мне. Вильгельм не стал медлить. Он шагнул назад, садясь на низкий стул у стены — тот самый, на котором обычно складывал свою гражданскую одежду,чтобы переодеться в нее после службы.       — Иди сюда, — приказал он, его голос был строгим, как в проповеди, но с ноткой похоти. Симон подошёл, чувствуя, как ноги дрожат от предвкушения.       — Ложись ко мне на колени. Задом вверх. И не вздумай сопротивляться. Симон послушался — медленно, с улыбкой, он опустился на колени Вильгельма, ложась животом на его бёдра, задом кверху. Его лицо горело, но не от стыда, а от слишком сильного возбуждения. Вильгельм положил руку на спину, прижимая его к свои бедрам, и Симон ощутил, как его собственная эрекция прижимается к ноге Вильгельма.       — Ты знаешь, что бывает с дерзкими мальчиками? — прошептал Вильгельм, его рука скользнула под рубашку, оголяя спину, а затем вниз, расстёгивая ширинку и пуговицу джинс. Симон кивнул, его дыхание участилось.       — Да... накажи меня, Вилли. Вильгельм на это лишь ласкал мягкую кожу Симона, его пальцы скользили по коже, сжимая ягодицы, разминая, подготавливая.       — Ты мой, — сказал он, и первый неожиданный шлепок пришёлся лёгкий, почти шутливый, по ткани джинс. Симон лишь застонал, выгибаясь.       — Больше, — прошептал он, и Вильгельм усмехнулся. Он стянул джинсы ниже, под которыми ничего не было, оголяя кожу, и следующий шлепок был сильнее — ладонь ударила по голой плоти, оставив красный след. Боль была острой, жгучей, но смешанной с удовольствием; Симон всхлипнул, но его тело отреагировало — он прижался ближе, чувствуя, как Вильгельм твёрднеет под ним, и его эрекция упирается ему в бок.       — Считай, — приказал Вильгельм, его голос был властным, безжалостным. — И благодари. Шлепок за шлепком — ритмичные, сильные, с паузами, чтобы Симон ощутил каждый.       — Один... спасибо, отче, — прошептал он, когда первый шлепок опустился на его оголенную задницу.       — Два... спасибо, — прохрипел он при втором шлепке, боль разошлась по коже, и Симон задрожал. Вильгельм не торопился, его рука нежно гладила, успокаивая, после каждого удара, пальцы скользили между ягодиц, дразня, но не давая облегчения.       — Ты думал, что можешь дразнить меня? — прошептал он, шлепая сильнее. Симон стонал, его лицо было мокрым от слёз, но не от боли — от эмоций, от того, как тело горело, как желание нарастало.       — Три... спасибо. Вилли, пожалуйста... Десятый по счету шлепок оглушил комнату, и каждый сильнее предыдущего, кожа горела, краснела, но Симон не просил остановиться. Ему нравилось. Он чувствовал власть Вильгельма, его собственную подчинённость, и это было грязно, пошло, и это заставляло его чувствовать безусловную любовь и собственную преданность.       — Ты мокрый от этого, да? — спросил Вильгельм, его пальцы скользнули ниже, к промежности, проверяя, и Симон всхлипнул от стыда и наслаждения.       — Да... да, отче. Я твоя шлюшка. Вильгельм застонал, шлепая последний раз — сильный, окончательный, — и затем прижал Симона к себе, переворачивая, чтобы поцеловать. Поцелуй был глубоким, полным любви и страсти, их тела дрожали вместе. В ризнице пахло потом и ладаном, и Симон знал — это только начало. Их любовь была грехом, но на то она и была их.