Dirty Christmas

      Комната была маленькая, но уютная — с низким потолком, плакатами на стенах и гирляндой, которая мерцала мягким жёлтым светом, будто старалась подарить Симону дополнительное ощущение праздника. В воздухе пахло пирогом, апельсинами и чем-то домашним, простым, словно само детство задержалось в этом доме, не желая уходить. За окном уже темнело — декабрьский вечер опускался быстро, как будто сам хотел поучаствовать в уюте, поселившемся в доме Симона.       — Шестнадцать, чувак! — громко сказал Аюб, поднимая пластиковый стакан с лимонадом. — Теперь ты официально можешь… ну, не знаю… не делать домашку и винить во всём “трудный возраст”! Рош прыснула со смеха, откинувшись на кровать.       — Он и так это делает, — подколола она. — Просто теперь у него будет официальная бумага, подтверждающая его право ныть. Симон покраснел, но засмеялся.       — Очень смешно, — протянул он, кидая в Рош подушку. — Сама-то помнишь, как рыдала, когда тебе стукнуло шестнадцать?       — Это были гормоны! — театрально возразила она, и комната вновь взорвалась смехом. Когда Рош наконец предложила сыграть в правду или действие, все с готовностью согласились. Это был идеальный вариант для вечера, где уже всё сказано, все смеются, но всё равно хочется чуть больше близости, чуть больше острых ощущений. Симон теперь сидел на ковре, облокотившись на кровать. Он смеялся, глаза блестели — то ли от радости, то ли от неловкости, ведь шестнадцать лет — это и много, и мало одновременно. Перед ним на полу стояли кружки с недопитым лимонадом, тарелки с чипсами, пустая коробка из-под пиццы. Все шумели в предвкушении игры, спорили, кто будет задавать вопрос первым. Аюб, как всегда, пытался всех организовать, но больше мешал, чем помогал. Рош, с растрёпанными волосами и озорным блеском в глазах, смеялась так заразительно, что даже Вильгельм, обычно спокойный и немного отстранённый, улыбался, наблюдая за всей этой суетой. Вильгельм сидел чуть в стороне, на кровати, поджав ногу, с лёгкой, почти незаметной улыбкой. На нём был мягкий серый свитер — тот, который Симон когда-то назвал «самым уютным на свете». Он лишь слушал, как друзья перебрасываются фразами, но время от времени взгляд его останавливался на Симоне — спокойно, внимательно, будто он замечал больше, чем остальные. Маркус же сидел у стены, покачиваясь на стуле и вертя в руках бутылку лимонада. Его улыбка была чуть слишком уверенной — та самая улыбка, за которой всегда прячется желание произвести впечатление. Он был из тех, кто любит быть в центре внимания, и если его не замечают, он найдёт способ сделать так, чтобы заметили.       — Ладно, — сказала Рош, вращая бутылку. — Кто первый жертва судьбы? Бутылка остановилась на Маркусе.       — Ну, начнём с самого харизматичного, — ухмыльнулся он. — Симон, вопрос от тебя. — Симон чуть замялся, не желая задавать что-то неловкое, но Маркус перебил: — Ладно, не мучайся. Я выберу правду.       — Эм… — Симон пожал плечами. — Тогда скажи… какое самое странное место, где ты когда-либо засыпал?       — В раздевалке после тренировки, — не моргнув, ответил Маркус. — Теперь моя очередь! — протянул Маркус, наклоняясь вперед. Он говорил громко, уверенно, с тем типичным видом человека, который привык быть в центре внимания. Его волосы были идеально уложены, а в глазах читалось веселье, чуть наглое, чуть самодовольное.       — Симон, — сказал он, хитро прищурившись, — правда или действие? Симон усмехнулся.       — Правда.       — Ладно… — Маркус театрально сделал паузу, — тогда скажи: у тебя был первый поцелуй? Комната будто на секунду притихла. Рош приподняла бровь, Аюб глотнул лимонада не в то горло и закашлялся, а Симон, слегка смутившись, опустил глаза. Щёки залились краской.       — Нет, — просто ответил он. Маркус моргнул.       — В смысле — нет? Серьёзно? Тебе же шестнадцать!       — Ну да, — Симон пожал плечами. — И что? Не умер же. И не у всех же это происходит по расписанию.       — Ха! — Маркус засмеялся, — о, чувак, это нужно срочно исправлять. — Он подался вперёд, его улыбка стала шире, а в голосе появилась какая-то фальшивая мягкость. — Хочешь, я тебя научу?       — Эй, — вмешалась Рош, — отвали, Маркус, это не игра в «кто быстрее потеряет девственность». Это вообще не показатель.       — Да, чувак, успокойся. У всех по-разному, — кивнул Аюб.       — Да ладно тебе, — отмахнулся он, — это просто поцелуй, не конец света. Пусть парень узнает, как это бывает. Аюб встал между ними, натянуто улыбаясь:       — Маркус, может, не стоит?       — Почему нет? — с напором ответил тот. — Или вы все такие невинные, что даже не знаете, как губы работают?       — Знаем, — тихо сказал Симон, — просто не с тобой. Смех Рош смешался с напряжением, которое густело в воздухе. Маркус фыркнул, откинулся на руки.       — О, вот оно как. Значит, гордый, да? Вильгельм всё это время молчал. Он наблюдал, как лицо Симона краснеет всё сильнее, как он начинает нервно теребить рукав свитера, пытаясь скрыть неловкость за улыбкой. Что-то в этом виде — в его смущении, в том, как он всё равно держится спокойно — странно кольнуло Вильгельма.       — Маркус, — наконец произнёс он тихо, но твёрдо, — хватит.       — А тебе-то что? — резко обернулся Маркус. — Я просто шучу.       — Нет, — Вильгельм поднялся, — ты переступаешь границы. В голосе его не было злости — только усталость и уверенность. Он стоял прямо, немного выше Маркуса, и от этого в комнате стало почти тихо. Даже гирлянда перестала потрескивать.       — Да расслабься, Вилли, — хмыкнул Маркус, — мы же друзья, просто играем.       — Мы, может, и друзья, — спокойно ответил Вильгельм, — но если ты не видишь, что человеку неприятно, то ты не умеешь играть. Маркус усмехнулся, но в его лице промелькнуло раздражение.       — Серьёзно? Ты его защитник, да? Что, ревнуешь? Рош резко встала.       — Всё, стоп, — сказала она твёрдо. — Ты перегнул. Аюб кивнул, не зная, куда деть руки. Симон сидел молча, прикусывая губу, не зная, как всё повернуть в шутку. Но Вильгельм больше не собирался позволять продолжать.       — Маркус, уходи, — произнёс он спокойно, но с таким тоном, что возразить было невозможно.       — Что? Из-за какой-то детской драмы? Это вообще шутка была! — пролепетал Маркус, улыбаясь фальшиво. — Неужели вы все такие серьёзные? Я просто подколол парня.       — Подколол? — Рош приподняла бровь. — Ты почти полез к нему.       — Рош, не начинай.       — Нет, ты не начинай, — уже твёрже сказал Вильгельм, с стальной ноткой, которую от него практически никто никогда не слышал, и подошел еще ближе. — Уйди, Маркус.       — С чего это вдруг ты командуешь? Это вообще не твой дом.       — Нет, — спокойно сказал Вильгельм, делая еще шаг вперёд, — но это дом Симона. А ты его сейчас заставляешь чувствовать себя дерьмово. Так что — уйди. Наконец Маркус бормоча поднялся, направляясь к дверям.       — Отлично, играйте без меня. Он резко схватил свою куртку, шумно выдохнул и вышел, громко хлопнув дверью. На несколько секунд воцарилась тишина. Только гирлянда снова зажужжала, будто осторожно возвращая в комнату жизнь.       — Ну, — тихо сказал Аюб, — это был... вечер. Рош усмехнулась, покачала головой и подошла к Симону.       — Эй, не переживай, — мягко сказала она, — это не твоя вина. Он просто идиот. Симон кивнул, улыбнувшись краешком губ.       — Я знаю. Просто… не люблю, когда так.       — Я тоже, — отозвался Вильгельм. Он сел рядом с ним, чуть ближе, чем раньше, и осторожно коснулся его плеча. — Просто… не позволяй никому, особенно таким, как он, обращаться с тобой так, словно ты — чей-то повод для шутки или игры. Симон посмотрел на него — в этих словах было что-то большее, чем просто поддержка. Нечто тёплое, настоящее, будто Вильгельм понимал его с полуслова.       — Спасибо, — прошептал он.       — Всегда, — тихо ответил Вильгельм, улыбаясь. Аюб снова пошутил что-то про «героическое спасение дня», Рош театрально зааплодировала, и напряжение постепенно растворилось в смехе, в остатках пиццы и вечернем уюте. И хотя праздник проходил чуть иначе, чем ожидалось, в тот момент Симон вдруг понял, что всё самое важное уже есть рядом: те, кто не смеются над ним, а смеются вместе с ним; те, кто не требуют, а принимают. А ещё — то тихое, почти неуловимое тепло, с которым Вильгельм смотрел на него, когда думал, что никто не замечает. После того, как Маркус ушёл, тишина в комнате сначала была почти звенящей. Никто не знал, что сказать, как перевести дыхание после этой неловкой вспышки. Но со временем воздух стал снова теплее — они вернулись к игре, уже смеясь, уже осторожнее, но всё ещё с искренностью, которую не разрушишь одним чужим уходом. Симон попытался пошутить, будто бы ничего не случилось, но взгляд Вильгельма оставался на нём чуть дольше, чем обычно. В этом взгляде было столько всего: беспокойство, защита, и что-то, что он сам, кажется, не осознавал до конца.       — Ладно, — протянула Рош, — игра продолжается, да? Нам нужно закрыть этот вечер красиво. Аюб ухмыльнулся:       — Предлагаю дать слово нашему рыцарю — Вильгельму.       — Что? Почему я? — с лёгким смехом возмутился Вилли.       — Потому что ты у нас теперь защитник чести, — вставила Рош. — Твоя очередь, давай. Правда или действие?       — Правда, — ответил он спокойно, будто заранее знал, что вопрос будет неудобным.       — Тогда… — Рош задумчиво прикусила губу, — ты вообще… когда-нибудь любил Маркуса? Атмосфера чуть сгустилась, как перед грозой. На секунду все притихли. Вопрос повис между ними, словно что-то острое и тихое, чего никто не ожидал. Вильгельм посмотрел на неё с лёгким удивлением, потом перевёл взгляд на Симона — будто хотел предупредить: он не говорит это для всех, а исключительно для него. Но после Вильгельм слегка опустил взгляд. На его лице так и не появилось ни раздражения, ни смущения — только лёгкая усталость и честность, к которой он, кажется, был готов давно.       — Нет, — ответил он спокойно, но твёрдо. — Никогда. Рош с Аюбом переглянулись, и в воздухе будто что-то щёлкнуло. Рош кивнула, будто и не удивилась. Аюб только криво усмехнулся, и все как будто поняли: правда была на поверхности всё это время. Потому что, если честно, никто — ни Рош, ни Аюб, ни тем более Вильгельм — не верил, что Маркус просто «дружит» с Симоном. Все видели, как тот смотрит, как старается быть рядом, как специально шутит, чтобы касаться его плеча. Все — кроме, пожалуй, самого Симона, который сидел с кружкой в руках, глядя куда-то в стол, и только сейчас начинал понимать, что за странное напряжение всегда витало между Вильгельмом и Маркусом. А ведь все это время он просто не хотел видеть лишнего. А ведь теперь всё стало очевидно. Маркус не просто флиртовал — он ревновал. Он не просто дразнил Симона — он хотел его. И все это понимали, кроме самого виновника этой тихой бури.       — Ясно, — кивнула Рош, — ну хоть честно.       — А ты, Симон? — спросил вдруг Аюб, явно решив всё расставить по местам. — Что думаешь о Маркусе? Симон поднял глаза, чуть растерянно, но в голосе прозвучала уверенность:       — Мне всё равно. Он мне не нравится. И, честно сказать, никогда не нравился. Ни как человек, ни тем более как кто-то больше. Просто... не моё. Он не сказал это грубо. Просто спокойно, с лёгкой, но усталой уверенностью. Словно поставил точку там, где другие всё ещё пытались рисовать запятые. И в ту же секунду — Вильгельм, сидевший рядом, тихо выдохнул. Так явно, что Симон даже обернулся. Это не был обычный вдох. Это был вздох облегчения. Словно с его груди сняли тяжесть, которую он носил слишком долго. Симон ничего не сказал. Только чуть улыбнулся. А Вильгельм, поймав этот взгляд, ответил тем же — тихой, искренней, тёплой улыбкой, от которой внутри стало немного легче, немного спокойнее.

🎂

      Позже, когда вечер постепенно подходил к концу, Рош и Вильгельм сидели в гостиной, споря о футболе. Спор был горячий — с жестикуляцией, полушутками и возмущёнными восклицаниями.       — Да не может «Ювентус» играть лучше, чем «Арсенал», — уверяла Рош, стуча ложкой по столу. — Там хоть один живой игрок остался?       — А ты вообще футбол видела? — смеялся Вильгельм, откидываясь на спинку стула. — Это же классика! Тем временем Симон вместе с Аюбом стояли у мойки, разбирая посуду. Праздник закончился, и кухня снова обрела привычный уют — мягкий свет, запах тёплого шоколада и тихий звон тарелок.       — Ну что, именинник, — протянул он, вытирая тарелку, — вечер удался, если не считать этого Маркуса.       — Удался, — усмехнулся Симон. — Даже слишком. Аюб бросил на него короткий взгляд, потом снова занялся полотенцем. Но Аюб, конечно, не мог молчать.       — Слушай, я тебе вот что скажу... — начал он, будто между делом. — Ты вообще замечаешь, как Вильгельм на тебя смотрит? Симон вздернул брови:       — В смысле?       — В прямом, — ухмыльнулся Аюб. — Он на тебя смотрит не как на друга. Я таких взглядов не путаю. Симон фыркнул, стараясь скрыть неловкую улыбку.       — Перестань, он просто... он Вильгельм. Он просто… заботится.       — Заботится, ага, — протянул Аюб с ехидцей. — Так заботится, что дышать рядом с тобой боится громко. Симон покраснел, уставился на кран.       — Ты выдумываешь.       — Конечно, — согласился Аюб. — Ага, «просто Вильгельм». Тот самый «просто Вильгельм», который готов был врезать Маркусу за то, что тот слишком близко подошёл? Или тот самый «просто Вильгельм», который на тебя смотрит сердечками, когда ты смеёшься? Да он сгорает, чувак. Просто тихо. Симон тихо выдохнул, стараясь не показать, насколько внутри всё перевернулось. Он вспомнил тот взгляд — долгий, внимательный, чуть смущённый. Ту улыбку. Тот вздох. И понял, что, может, Аюб вовсе не так уж и неправ. Он хотел что-то ответить, но вдруг Аюб прервал его:       — И тот самый «просто Вильгельм», который, кстати, сейчас на кухню идёт.       — Что? — не понял Симон. Аюб едва успел скрыть ухмылку, потому что через секунду за спиной Симона тихо раздались шаги. Тёплые, мягкие. И вдруг — знакомое прикосновение: сильные руки осторожно обвили его талию. Медленно, словно боялись спугнуть. Симон даже замер, чувствуя, как его сердце от неожиданности гулко ударило и ухнуло в пятки. Вильгельм стоял сзади, прижимаясь лбом к его плечу. От него пахло чем-то спокойным — кофе, ветром, и немного грустью.       — Прости, если напугал, — тихо сказал он, не разжимая рук.. — Просто… можно я так немного постою? — Голос у него был тихий, уставший, но в нём слышалась просьба, которую невозможно было отвергнуть.       — Всё нормально, — едва выдохнул Симон, чувствуя, как слова будто застряли где-то в горле. — Но... Всё в порядке? — спросил Симон, чувствуя, как под его ладонями подрагивают руки Вильгельма.       — Не совсем, — тот выдохнул. Но несмотря на давольно напряжённую атмосферу, Аюб, конечно, не удержался от ехидного взгляда, но благоразумно отступил к двери.       — Ну... пожалуй, пойду, — сказал он, и, бросив короткое «спокойной ночи», оставил их вдвоём, удалившись в комнату. Они стояли так ещё пару секунд — просто молча. Симон чувствовал, как у него перехватывает дыхание от того, насколько естественно всё это ощущается. Словно так и должно быть.       — Симон, — вдруг вновь тихо произнёс Вильгельм, — можно я сегодня останусь у тебя? Симон повернул голову, и их взгляды встретились.       — Вилли, что случилось?       — Снова поссорился с родителями, — ответил он, стараясь улыбнуться, но улыбка получилась чуть усталой. — Не хочу домой. Просто... не хочу сегодня быть там. Не сегодня. Вильгельм говорил спокойно, но в его голосе звучала та тихая боль, которую Симон слышал не впервые. И он не стал задавать лишних вопросов. Просто кивнул.       — Конечно, оставайся. На лице Вильгельма появилась лёгкая, настоящая улыбка — та, что всегда заставляла Симона чувствовать, будто мир чуть-чуть теплее.       — Спасибо, — шепнул он.       — Даже не думай благодарить. — Симон усмехнулся, стараясь скрыть, как дрожат пальцы. — Просто пойди, выбери себе подушку.       — А если я возьму твою?       — Тогда мне придётся спать на твоей.       — Справедливо, — мягко ответил Вильгельм, и, прежде чем отойти, чуть сильнее прижал его к себе — всего на миг, но в этом было столько тихой, ненавязчивой нежности, что Симон не смог не улыбнуться. Аюб же всетаки продолжил стоять сбоку, с самодовольной ухмылкой.       — Ну вот, я же говорил, — тихо пробормотал он, отступая. — Всё очевидно. Рош в соседней комнате закричала что-то про «судей и пенальти», и в этот момент кухня снова ожила. Но для Симона всё вокруг будто замедлилось — свет стал мягче, звуки приглушённее. Вильгельм всё ещё стоял рядом. Смотрел на него так, как смотрят не на друга. А Симон, впервые за вечер, не отвёл взгляд. Он просто улыбнулся. Тихо, но искренне. И в этом взгляде было больше, чем слова могли бы сказать.       И когда вечер окончательно перетёк в ночь, за окном тихо моросил дождь, несмотря на то, что уже декабрь. Никакого ветра, никаких громких звуков — просто ровное, успокаивающее постукивание по подоконнику, будто само небо решило добавить к их празднику немного уюта. Рош и Аюб собирались домой. Рош завязывала шарф, пытаясь впихнуть остатки кусочков торта в контейнер, ведь: «мама убьёт, если не принесу ей кусочек твоего шедевра, Вилли», а Аюб натягивал куртку и в который раз пересчитывал, где его наушники, телефон, ключи — всё, как обычно, в разных карманах. Симон стоял у двери, слегка смущённо улыбаясь. Он чувствовал усталость приятную после долгого смеха, кучи интересных историй и абсолютного комфорта в компании любимых людей. Всё казалось правильным, спокойным. Даже Маркус уже не отбрасывал тень на вечер — его просто не существовало в этом пространстве тепла и мягкого света.       — Спасибо за вечер, — сказала Рош, обнимая Симона. — Ты чудесный именинник.       — И за торт, — добавил Аюб, обращаясь к Вильгельму. — Он реально вкусный. Даже обидно, что я не умею так.       — Просто рецепт иповод хороший, — скромно ответил Вильгельм, улыбнувшись уголком губ. И вот уже они на пороге, Рош натягивает капюшон, Аюб машет рукой, но, прежде чем уйти, он оборачивается, хитро глядя на Симона:       — Слушай, Сим, я, конечно, не пророк, но чувствую, что сегодня ты впервые в жизни поцелуешься.       — Аюб! — выдохнул Симон, так резко, что даже Рош прыснула от смеха.       — Что? Я просто интуицию развиваю, — Аюб поднял руки, словно сдавался, — ну ладно, ладно, я молчу! Щёки Симона вспыхнули, будто кто-то включил внутри него лампочку. Он что-то неразборчиво пробормотал, а Вильгельм стоял рядом, слегка приподняв брови, с тем самым видом человека, который пытается сдержать улыбку и сделать вид, словно он ничего не слышал, но у него явно это плохо выходит.       — Пока! — весело крикнула Рош, увлекая за собой слишком болтливого Аюба. Дверь закрылась. И дом опустел. Сразу стало странно тихо. Не гнетуще — наоборот, уютно. Так тихо, что было слышно, как где-то в углу тикают часы, а в раковине медленно капает вода. Сара с мамой уехали ещё утром к тёте в Стокгольм, и Симон впервые за долгое время остался в доме один. Но он не чувствовал одиночества — Вильгельм был здесь. И это будто уже давно стало естественным. Вилли ночевал у него не впервые — обычно, после ссор дома, когда возвращаться «туда» было просто невыносимо, Симон просто привык к его присутствию. К тому, как Вильгельм тихо двигается по дому, как всегда ставит чашку точно на то же место, как выключает свет перед сном. Его присутствие было тёплым и привычным, как старый плед, который всегда рядом, когда становится холодно. Они устроились в комнате Симона — всё там дышало уютом. Мягкий свет лампы, запах ванили и шоколада от торта, разбросанные подарочные упаковки и смятые ленточки. Вильгельм сидел на кровати, поджав ногу, с тарелкой в руках, где остался последний кусочек торта.       — Всё-таки неплохой вышел, — заметил он, поддевая вилкой крем.       — Ты его сам испёк, — усмехнулся Симон, устраиваясь рядом. — Конечно, он неплохой.       — Ну, вдруг тебе не понравился, — пожал плечами Вильгельм.       — Он идеальный, — честно сказал Симон. — И… спасибо. За него. И вообще за всё.       — За всё? — приподнял бровь Вильгельм.       — Ну… за то, что ты есть. — Симон слегка смутился, но не отвёл взгляда. Между ними повисло молчание — мягкое, приятное, не требующее слов. Они сидели близко, плечом к плечу, укрытые одним одеялом. Где-то вдали всё ещё моросил дождь, и казалось, будто мир за окном стал далёким и неважным. Через некоторое время Вильгельм всё-таки заговорил:       — Симон… слушай, я хотел извиниться за то, как я повёл себя с Маркусом. Я был резким. Не имел права так говорить при всех. Симон нахмурился, обернувшись к нему.       — Ты имел полное право.       — Может быть, но… если ты на самом деле хочешь быть с ним, я не должен вмешиваться. Это ведь твоё дело, твой выбор.       — Вильгельм, — Симон тихо рассмеялся, — перестань.       — Что? — удивился тот.       — Я уже говорил, я никогда не хотел быть с Маркусом, — сказал Симон твёрдо. — Я его приглашал, потому что… думал, вам с ним интересно. Ты ведь тоже любишь животных и стрельбу, а он постоянно об этом говорил. Я просто… хотел, чтобы тебе было не скучно, когда мы тусовались.       — Чтобы мне скучно не было? — переспросил Вильгельм, слегка прищурившись.       — Ну да. Ты всегда казался таким… спокойным, уравновешенным. Я думал, тебе нужен кто-то… более похожий на тебя. Теперь уже пришла очередь Вильгельма тихо рассмеяться — не громко, просто выдохнул, улыбаясь.       — Похожий на меня? Симон, мне не нужен кто-то похожий на меня. — Он замолчал, смотря прямо в глаза Симону. — И потом… разве я выгляжу уравновешенным, когда речь идёт о тебе? Симон моргнул, не сразу найдя, что ответить. Сердце бешено забилось, как будто он случайно перепрыгнул несколько ступеней в их разговоре.       — Я… — он неловко засмеялся, опуская взгляд. — Даже не знаю, что сказать.       — Не нужно ничего говорить, — мягко ответил Вильгельм. На какое-то время снова повисла тишина, но теперь в ней было другое — не просто спокойствие, а какое-то электрическое, нежное напряжение.       — Слушай, — вдруг сказал Вильгельм, — я всё думаю… ты действительно никогда раньше не целовался, да? Симон закусил губу, покраснев.       — Эм… ну, да.       — Хочешь… я научу тебя? — голос Вильгельма стал почти шёпотом. Симон поднял взгляд. На мгновение всё вокруг исчезло — стены, свет, дождь. Остался только он и Вильгельм. Его глаза — тёплые, чуть тревожные, будто он тоже не до конца верил, что сказал это вслух. Симон не ответил сразу. Он только выдохнул и тихо улыбнулся, чувствуя, как всё внутри него смешалось — страх, волнение, любопытство, тепло.       — А ты… уверен, что хочешь? — тихо спросил он, почти не слышно.       — Уверен, — ответил Вильгельм, так же тихо. — Но только если ты тоже хочешь. Симон кивнул. Медленно, едва заметно. И между ними снова стало тихо, но теперь — тишина ожидания, тишина, в которой даже дыхание кажется слишком громким. Вильгельм придвинулся ближе, и воздух между ними стал густым, тёплым, будто комната вдруг сузилась до одного этого момента. Симон чувствовал, как дрожат его пальцы, но не от страха — от чего-то нового, живого. И когда Вильгельм осторожно коснулся его щеки — не спеша, с тем вниманием, которое бывает только у тех, кто боится сделать больно — Симон понял, что да, Аюб, похоже, был прав. Сегодня — тот самый вечер. Но никакой поцелуй не мог быть просто «первым». Потому что этот был — правильным. Но неожиданно Вильгельм замер, его рука всё ещё легко касалась щеки Симона — пальцы тёплые, чуть дрожащие, словно он сам боролся с волнением, которое переполняло его изнутри. В глазах Вильгельма отражался мягкий свет лампы, и в этом свете Симону они казались ещё глубже, ещё искреннее. Вилли не спешил, не давил — просто смотрел, ожидая, и в этом взгляде было столько заботы, что Симон почувствовал, как его собственное сердце, бьющееся так часто, будто хотело вырваться из груди, немного успокоилось. Это был не порыв, не импульс — это было решение, принятое с скрытой любовью, с той тихой нежностью, которую Вильгельм всегда прятал за своей спокойной манерой.       — Симон, — прошептал он, голос низкий, почти хриплый от эмоций, — ты уверен? Я не хочу, чтобы ты чувствовал давление. Если передумаешь... просто скажи. Для меня это важно — чтобы ты был счастлив и тебе было комфортно, особенно в этом моменте. Симон сглотнул, чувствуя, как жар разливается по щекам, но не от стыда, а от той волны тепла, которая накрывала его целиком. Он кивнул, медленно, но уверенно, и его губы тронула лёгкая, робкая улыбка — та, что всегда появлялась, когда он был с Вильгельмом наедине.       — Я уверен, — тихо ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. Только искренность, смешанная с любопытством и тем самым трепетом, который делает первый раз таким особенным. — Я хочу... с тобой. Только с тобой. Эти слова — простые, но такие честные — словно сняли с Вильгельма невидимую тяжесть. Его глаза потеплели ещё больше, и он улыбнулся, мягко, с той нежностью, которая всегда заставляла Симона чувствовать себя в безопасности. Вильгельм осторожно придвинулся ближе, их лица теперь были всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и воздух между ними будто заискрился — густой, тёплый, полный ожидания. Он не бросился вперёд, как в кино; вместо этого его рука скользнула с щеки Симона на затылок, пальцы нежно запутались в его кудрявых волосах, массируя кожу лёгкими, успокаивающими движениями. Это было как обещание о том, что он здесь, с ним, и всё будет хорошо. Симон затаил дыхание, чувствуя, как его тело инстинктивно подаётся навстречу. Вильгельм наклонился медленно, давая время привыкнуть, и их губы наконец встретились — сначала едва-едва, как лёгкое касание бабочкиного крыла. Поцелуй был таким мягким, таким осторожным, что Симон на миг даже не понял, что происходит. Его губы были мягкими, чуть металлическими от маленькой ранки, когда он от нервов прикусил губу, и Вильгельм почувствовал, как Симон напрягся — не от отторжения, а от полной новизны момента. Симон попытался ответить, но его движения были неловкими, неуверенными: он слишком сильно прижался, потом отстранился, не зная, куда деть язык или как дышать, и в итоге просто замер, краснея ещё сильнее. Это было ужасно — в смысле, неумело, сыро, как первый шаг на льду, когда ноги разъезжаются в стороны. Но для Вильгельма это было идеально: честно, искренне, без фальши. Невинно. Вильгельм не засмеялся, не отстранился — напротив, он тихо выдохнул в поцелуй, его губы мягко обвели губы Симона, показывая ритм, но уже через секунду он отстранился всего на сантиметр, чтобы заглянуть в глаза Симона — в них плескалась смесь смущения и желания, и это зрелище заставило сердце Вильгельма сжаться от нежности.       — Эй, всё хорошо, — прошептал он, его большой палец нежно погладил нижнюю губу Симона, заставляя зубы Симона выпустить губу, которую Симон уже начал жевать от переживаний, и стирая след от их первого, неуклюжего касания. — Ты не обязан быть идеальным. Это же мы... просто будь собой. Хочешь, я покажу? Медленно, шаг за шагом? Симон кивнул, его дыхание было прерывистым, но в глазах горел интерес — тот самый, который всегда появлялся, когда он учился чему-то новому, будь то гитара или просто разговор по душам. Вильгельм улыбнулся шире, и в этой улыбке была вся его любовь: не бурная, не драматичная, а тихая, всеобъемляющая.       — Тогда давай... садись ко мне ближе, — мягко предложил он, его голос был полон заботы, как у человека, который хочет защитить самое ценное. Вильгельм слегка откинулся назад, опираясь на спинку кровати, и протянул руки — приглашая, но не требуя. Симон, всё ещё краснея, но с растущей смелостью, подвинулся. Вильгельм помог ему — его ладони легли на бёдра Симона, тёплые и уверенные, но без нажима, и он медленно, нежно переместил его, усаживая к себе на колени. Это было не резко, не доминирующе — Вильгельм двигался плавно, давая Симону время почувствовать каждое движение и его намерение. Сначала Симон опустился на край, его ноги по обе стороны от бёдер Вильгельма, и Вильгельм прижал его ближе, обнимая за талию одной рукой, а другой поддерживая спину. Симон почувствовал тепло тела Вильгельма сквозь тонкую ткань одежды — оно было таким успокаивающим, таким родным, что его собственное тело расслабилось, инстинктивно прижимаясь ближе. Их лица теперь были на одном уровне, и Симон мог видеть каждую ресничку, каждую искорку в глазах Вильгельма.       — Вот так, — прошептал Вильгельм, его дыхание коснулось губ Симона, вызывая мурашки по коже. — Теперь расслабься. Не думай о том, как это должно быть. Просто чувствуй. Я буду вести, а ты... следуй за мной. Если что-то не так — просто останови. Симон кивнул, его руки неуверенно легли на плечи Вильгельма, пальцы сжали ткань свитера, ища опору. Вильгельм наклонился снова, и их губы встретились — на этот раз поцелуй был чуть глубже, но всё такой же нежный и аккуратный. Вильгельм приоткрыл губы, приглашая, и его язык мягко коснулся нижней губы Симона — не настойчиво, а как ласка, как вопрос. Симон вздрогнул, но не отстранился; вместо этого он робко ответил, пытаясь повторить движение, но его язык был слишком торопливым, слишком неуклюжим, задевая зубы и вызывая лёгкий, неловкий смешок у самого себя. Вильгельм улыбнулся в поцелуй, не прерывая его, и тихо прошептал, не отрываясь:       — Тише... не спеши. Представь, что это как музыка — медленно, в ритме. Вот так... — Он продемонстрировал, проводя языком по внутренней стороне губы Симона, мягко, круговыми движениями, и Симон почувствовал, как по телу разливается тепло — сладкое, электризующее. Вильгельм учил его не словами, а касаниями: его губы обводили, лаская, показывая, как слегка приоткрывать рот, как дышать через нос, чтобы не задохнуться.       — Ты такой сладкий, — прошептал он между поцелуями, его голос был полон восхищения. — Твои губы... они такие хорошие. Я мог бы целовать тебя часами. Симон покраснел ещё сильнее, но эти слова придали ему уверенности — они были искренними, полными любви, и он почувствовал, как его тело отвечает: он расслабил плечи, позволил Вильгельму углубить поцелуй. Теперь Симон пытался следовать — его язык робко коснулся языка Вильгельма, неумело, но с растущей нежностью, и Вильгельм ответил, переплетая их движения, медленно, как танец. Он держал Симона крепко, но нежно — одна рука на талии, массируя большим пальцем кожу под рубашкой, другая на затылке, запуская пальцы в волосы и слегка наклоняя голову, чтобы поцелуй был удобнее. Симон чувствовал вкус Вильгельма — лёгкий, шоколадный от торта, смешанный с чем-то уникальным, его собственным — и это было опьяняюще. Его собственные движения становились лучше: он учился не торопиться, не кусать, а ласкать; учился тому, как губы могут быть мягкими и расслабленными, как дыхание может синхронизироваться, создавая ритм, который заставлял сердце биться в унисон. Но Симон всё равно был неуклюжим — иногда он слишком сильно прижимался, иногда забывал дышать и отстранялся с тихим вздохом, и каждый раз Вильгельм терпеливо возвращал его, шепча комплименты, полные заботы поддержки и заботы:       — Ты делаешь это так хорошо... твои губы такие мягкие, Симон. Я люблю то, как ты реагируешь. Ты — лучшее, что у меня есть. — Эти слова были как бальзам — они снимали неловкость, заменяя её теплом любви. Вильгельм чувствовал, как Симон тает в его руках, как его тело становится податливым, и внутри него росло ощущение счастья: это был не просто поцелуй, это было обучение доверию, близости, тому, как двое могут стать одним. Они целовались долго — минуты растягивались в вечность, прерываясь только тихими вздохами и шёпотом. Вильгельм иногда отстранялся, чтобы поцеловать уголок губ Симона, его щёку, шею — лёгкими, перьевыми касаниями, давая передышку и время на осознание происходящего.       — Видишь? — шептал он, целуя кончик носа Симона. — У тебя уже лучше получается. Ты талантлив во всём, особенно в этом. Симон смеялся тихо, прижимаясь лбом ко лбу Вильгельма, и в его глазах блестели слёзы — не от грусти, а от переполняющих эмоций: любви, которая наконец-то прорвалась наружу, нежности, которая была такой чистой, такой настоящей. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали, но улыбки их были сияющими. Симон всё ещё сидел на коленях у Вильгельма, обнимая его за шею, и Вильгельм прижал его к себе крепче, целуя в макушку.       — Спасибо, — прошептал Симон, его голос дрожал от счастья. — Это... было невероятно.       — Это только начало, — ответил Вильгельм, его глаза светились любовью. — И я буду учить тебя столько, сколько захочешь. Они остались так — в объятиях, под одеялом, слушая дождь за окном, — и ночь стала их собственной, полной тихой, искренней нежности. И даже спустя полчаса они всё ещё сидели так — Симон на коленях у Вильгельма, его голова уютно устроилась на плече мальчика, а руки Вильгельма обнимали его за талию, крепко, но нежно, словно боялись, что этот момент вот-вот растает, как утренний туман. Дождь за окном усилился и продолжал стучать по стеклу ровным, успокаивающим ритмом, создавая иллюзию, что весь мир снаружи замер, оставив их двоих в этой маленькой, тёплой вселенной в виде комнаты Симона. Воздух был пропитан ароматом их близости — лёгким, комфортным, смешанным с запахом дождя и остатками шоколадного торта от праздника. Симон чувствовал, как сердце Вильгельма бьётся под его ладонью, ровно и сильно, и это биение эхом отдавалось в его собственной груди, синхронизируя их сердца и дыхания. И хотя они не целовались уже какое-то время, но их губы всё ещё хранили тепло друг друга, и Симон то и дело ловил себя на том, что касается их кончиком языка, вспоминая вкус, текстуру, ту нежную уверенность, с которой Вильгельм вёл его в этот новый, волнующий, но интригующий мир. Но под этим теплом, под этой эйфорией, в голове Симона крутились вопросы — те, что копились неделями, месяцами, с того самого момента, как Вильгельм вошёл в его жизнь. Они были друзьями, да — лучшими друзьями, теми, кто делит секреты, смех, слёзы и даже семейные проблемы. Но этот вечер, этот поцелуй... он перевернул всё с ног на голову. Симон поднял голову, отрываясь от плеча Вильгельма, и посмотрел ему в глаза. Вильгельм встретил его взгляд с той же мягкой улыбкой, что и всегда — открытой, полной заботы, без тени осуждения, спешки или принуждения. Его пальцы лениво перебирали пряди волос Симона, убирая их с лица, и в этом жесте было столько нежности, что Симон на миг забыл о словах, которые вертелись на языке.       — Вилле... — все-таки начал Симон тихо, его голос был хриплым от эмоций, от недавних поцелуев, и он сглотнул, собираясь с духом. Руки Симона, всё ещё лежавшие на плечах Вильгельма, слегка сжались, ища опору в ткани свитера, который Вильгельм все еще не снял. — Что это всё значит? Мы же... просто друзья, правда? Или... я не знаю. После всего этого... — Он кивнул в сторону их губ, намекая на то, что только что произошло, и его щёки снова порозовели, но на этот раз не от неловкости первого поцелуя, а от уязвимости, от того, что он открывался, рискуя всем. Рискуя их дружбой. Симон всегда был смелым — в школе, в спорах с друзьями, даже в том, как он отстаивал себя перед миром, — но здесь, в этой интимной близости, его смелость была другой: тихой, трепещущей, как первый шаг в неизвестность. Он не хотел разрушить то, что у них было, но и не мог игнорировать искру, которая разгорелась в пламя. Вильгельм замер на мгновение, его глаза расширились от неожиданности, но не от шока — скорее, от облегчения, словно он ждал этого вопроса, как ждал дождя в засуху. Его рука на талии Симона сжалась чуть сильнее, но не болезненно, а ободряюще, и он кивнул, медленно, давая себе время набрать воздуха. Вильгельм всегда был таким — он не торопился с словами, особенно когда они касались сердца. Он откинулся чуть назад, опираясь на спинку кровати, но не отпустил Симона, держа его близко, чтобы тот чувствовал его присутствие и преданностью.       — Симон... — начал Вильгельм, его голос был низким, полным той искренней теплоты, которая всегда заставляла Симона чувствовать себя особенным. — Ты прав, мы друзья. Лучшие друзья. Но... это никогда не было «просто» для меня. С самого начала, с того первого дня, когда я увидел тебя в хоре, когда ты запел, и твой голос... он просто заполнил всё пространство, как свет. Я влюбился в тебя почти сразу. Не в тот момент, конечно — сначала это было восхищение, любопытство. Ты был таким... настоящим. В отличие от всего, что окружало меня: наследия, ожиданий, масок. Ты улыбаешься искренне и так ярко, споришь, если не согласен, и твои глаза... они всегда видели меня по-настоящему, а не титул. Я помню, как мы говорили ночами, как ты учил меня быть собой, а я... я просто не мог отвести взгляд. Это нарастало постепенно, но с такой силой, что я не смог игнорировать. Ты стал моим воздухом, Симон. Моим миром и смыслом. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Симона — по губам, всё ещё чуть припухшим от поцелуев, по щекам, по глазам, в которых плескалась смесь удивления и надежды. Вильгельм поднял руку и нежно коснулся щеки Симона, большим пальцем проводя по коже, словно рисуя карту своих чувств. Этот жест был полон заботы — он стирал любые сомнения, обещая, что слова не пусты. Дождь за окном сменился лёгким шорохом, и в комнате стало ещё уютнее, ещё интимнее. — А сегодня... с Маркусом... — продолжил Вильгельм, и в его голосе мелькнула тень ревности, но не злой, а уязвимой, как признание в слабости. — Я ревновал. Боже, как я ревновал. Я всегда ревновал к нему. Когда он дразнил тебя, когда смотрел на тебя так, словно ты — его трофей... это жгло внутри. Не потому, что я думал, что ты ответишь ему — я знал, что нет, ты часто упоминал нам о том, что Маркус тебя напрягает, и, конечно, я слышал это. Но идея, что кто-то другой может прикоснуться к тебе, поцеловать тебя первым... это было невыносимо. Потому что я люблю тебя, Симон. Не как друга. Не как брата. Я люблю тебя — всей душой, всем сердцем. Ты — моя слабость и моя сила. Когда ты сидишь вот так, на моих коленях, когда ты смотришь на меня этими глазами... я чувствую себя живым. Ты делаешь меня лучше, счастливее, свободнее. И я не хочу прятать это больше. Я хочу быть с тобой — по-настоящему, если ты позволишь. — Слова Вильгельма лились потоком — честным, без прикрас, полным той эмоциональной глубины, которую он редко показывал миру. Его глаза блестели — не от слёз, но от переполняющих чувств, и он наклонился ближе, касаясь лбом лба Симона, деля дыхание. В этом моменте была вся его нежность: он не давил, не требовал ответа сразу, просто открывался, обнажая душу. «Я готов за тебя умереть, Симон» — подумал он, но не сказал вслух, вместо этого прошептал: — Ты такой красивый, Симон. Не только снаружи — твои кудри, твоя улыбка, — но внутри. Твоя доброта, твоя смелость, отзывчивость, честность... я влюбился в это всё. И если ты не чувствуешь того же... я пойму. Но знай: для меня ты — всё. Симон слушал, затаив дыхание, и мир вокруг сузился до этого объятия, до голоса Вильгельма, который вибрировал в его груди. Каждое слово было как удар тока — сладкий, пробуждающий. Он чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза, но они были от счастья, от того, что его собственные чувства, копившиеся так долго, наконец нашли эхо. Симон часто замечал взгляды Вильгельма — те, что задерживались чуть дольше, чем нужно; те, что были полны тепла. Он замечал, как Вильгельм защищал его, как слушал каждое слово, как его касания становились всё нежнее. Но услышать это вслух... это было как взрыв внутри: волна любви, которая смывала все сомнения.       — Вилле... — прошептал Симон, его голос дрожал, но в нём была сила — та, что всегда помогала ему стоять за себя. Он отстранился чуть-чуть, чтобы заглянуть в глаза Вильгельма, и его руки скользнули с плеч на лицо мальчика, пальцы нежно обвели скулы, губы, запоминая каждую черту. — Я тоже люблю тебя. С того самого момента, как ты пришёл в школу, как ты улыбнулся мне в первый раз. Ты был таким потерянным, но сильным. И я... я влюбился в твою честность, в то, как ты борешься за то, во что веришь. И, милый, тебе не за чем было ревновать к Маркусу, потому что я видел как ты смотришь на меня, и это сводило с ума. Потому что я хотела, чтобы это было взаимно. И теперь... это взаимно. Ты — мой человек, Вилле. Моя любовь. Я не представляю себя без тебя. Слёзы всё-таки скатились по щекам Симона — две солёные дорожки, — и Вильгельм мягко стёр их большим пальцем, наклоняясь, чтобы поцеловать солёные следы. Этот поцелуй был не страстным, а утешающим, полным заботы: он целовал щёки, веки, кончик носа, шепча между касаниями комплименты, как молитвы.       — Ты такой сильный, Симон... такой хороший. Я так люблю твою искренность, эмоцианальность. Ты — моя радость, мой мир. — Симон рассмеялся сквозь слёзы, прижимаясь ближе, и их губы снова встретились — теперь уже не в качестве обучающего поцелкя, а в качестве подтверждения: медленный, глубокий поцелуй, полный обещаний. Вильгельм держал его крепко, его руки гладили спину Симона круговыми движениями, успокаивая, оберегая, и в этом было столько мягкости, столько любви, что время остановилось. Они говорили ещё долго — шепотом, перебивая друг друга, деля воспоминания: как Вильгельм впервые заметил, как Симон поёт, как Симон почувствовал искру, когда Вильгельм защитил его от отца. Каждое слово было пропитано эмоциями — радостью, облегчением, нежностью, любовью. Вильгельм рассказывал, как боролся с чувствами, боясь потерять дружбу, как ревность к Маркусу не была злостью, а страхом потери, хотя это и было бессмысленным. Симон делился, как его сердце трепетало от каждого взгляда, как он мечтал о таком моменте. Они смеялись над неловкими прожитыми моментами, плакали от счастья, и в каждом касании — в переплетённых пальцах, в лёгких поцелуях в плечо — была забота, искренность, та любовь, которая рождается не из идеала, а из реальности и пережитого. Наконец, они устроились под одеялом, лицом к лицу, слушая дождь, который теперь казался благословением. Вильгельм прижал Симона к себе, целуя в макушку, и прошептал:       — Спасибо, что любишь меня. Ты — лучшее, что могло случилось в моей жизни. Симон улыбнулся в темноте, его рука на груди Вильгельма:       — И ты — в моей. Навсегда. Ночь обняла их, полная тихой, всепоглощающей любви, и в этот момент они знали: это только начало их истории.       Ночь в комнате Симона была тихой, но далеко не спокойной. Дождь за окном утих до лёгкого шороха, словно природа решила дать им передышку, но внутри каждого из них бушевала настоящая буря эмоций. Они лежали под одеялом, лицом к лицу, тела близко, но не вплотную — Вильгельм обнимал Симона за талию одной рукой, а другой перебирал его кудри, словно пытаясь запомнить каждую прядь. Симон закрыл глаза, пытаясь уснуть, но его сердце колотилось так громко, что казалось, оно эхом отдаётся в стенах. Как можно спать после такого? После всего, что они сказали друг другу? После того, как он признался в любви? Эти мысли не давали ему покоя, и волна счастья смешалась с тихим волнением, делая его неспокойным. Его дыхание было неровным, губы всё ещё помнили вкус поцелуев Вильгельма, а кожа горела от каждого прикосновения. Он открыл глаза и увидел, что Вильгельм тоже не спит: его взгляд был мягким, но в нём плескалась та же буря — смесь облегчения, любви и желания. Принц улыбнулся ему, и эта улыбка была такой искренней, такой полной нежности, что Симон почувствовал, как слёзы вновь наворачиваются на глаза. И у Симона в голове была лишь одна мысль: он любит Вильгельма. Вильгельм же, в свою очень, заметил, как Симон ёрзает, и его рука нежно погладила спину парня, успокаивая, но не требуя.       — Не можешь уснуть? — прошептал он тихо, его голос был хриплым от эмоций, но полным заботы Симон кивнул, прижимаясь ближе, и в этот момент что-то внутри него переполнилось — эта любовь, эта близость, эта новизна всего, что произошло. Он потянулся вперёд, его губы нашли губы Вильгельма в быстром, лёгком чмоке — не страстном, а скорее инстинктивном, как будто проверяя, что это всё реально. Но через несколько секунд, когда его губы оторвались, Симон почувствовал, как волна желания накатывает снова. Его щёки вспыхнули, он рассмеялся тихо, смущённо, и вдруг перекатился через Вильгельма, оказываясь на его коленях, как и раньше.       — Прости, — прошептал он, его руки легли на плечи Вильгельма, но он явно не знал, куда их деть дальше — пальцы нервно сжимались и разжимались, скользя по ткани свитера, а потом по шее, словно ища опору. Вильгельм улыбнулся, его глаза загорелись ярким пламенем тепла, и он обнял Симона за талию, притягивая ближе.       — Не извиняйся, — сказал он мягко, его пальцы переплелись с руками Симона, направляя их вниз, к своей груди. — Ты такой смелый, Симон. Мне нравится то, как ты тянешься ко мне. Он наклонился вперёд, его губы коснулись губ Симона в лёгком поцелуе — медленном, как будто давая время привыкнуть.       — Повторяй за мной, — прошептал он, его теплое дыхание обожгло нежную кожу Симона. — Положи руки сюда, на мою грудь... вот так. — Он взял руки Симона и прижал их к своему сердцу, где биение было сильным и ровным, передавая ритм любви. Симон кивнул, его пальцы ощутили тепло кожи через ткань, и он начал гладить, сначала неуверенно, но с каждым движением набираясь смелости. Вильгельм поцеловал его глубже, его язык нежно коснулся губ Симона, приглашая открыть рот, и Симон послушался, его собственный язык встретил Вильгельма в танце — медленном, исследовательском.       — Ты такой сладкий, — прошептал Вильгельм, — Хорошо, Симон... вот так, медленно. Твои руки... они могут скользить вниз, по моей спине, если хочешь. — Он направил одну руку Симона к своей спине, показывая, как обнимать, как прижимать ближе, и Симон ощутил, как мышцы Вильгельма напрягаются под его ладонями, но это было приятно, возбуждающе. Другая рука Симона осталась на груди, и он начал гладить круговыми движениями, чувствуя, как Вильгельм вздрагивает от удовольствия. Поцелуй углублялся, становясь горячее, и Вильгельм направлял каждое движение с мягкостью учителя и любовника.       — Теперь попробуй сам, — прошептал он, отрываясь на миг, его губы припухли, глаза блестели. Симон наклонился, его губы нашли шею Вильгельма, и он поцеловал её нежно, но неуверенно, его руки скользнули под свитер, касаясь кожи — тёплой, гладкой, и Вильгельм вздохнул, его рука легла на затылок Симона, направляя, но не заставляя.       — Да, вот так... ты делаешь меня счастливым, — сказал он, его голос полный искреннего наслаждения. Симон поднял голову, его щёки горели, и он улыбнулся, но руки всё ещё блуждали — одна на спине, другая на груди, и он не знал, куда их деть, но Вильгельм помог: он взял руку Симона и положил её на свою щеку, призывая гладить лицо, а сам целовал его пальцы.       — Ты такой нежный, Симон. Я люблю твои прикосновения, — это прозвучало настолько нежно, настолько наполненным любовью, что Симон почувствовал, как его сердце тает. Но поцелуй перешёл в нечто большее — из обучающего в страстное, когда Вильгельм ощутил, как Симон полностью расслабляется в его объятиях. Их губы слились в глубоком, голодном поцелуе, языки танцевали, дыхания смешались, и Вильгельм перекатил Симона на спину, укладывая на кровать мягко, но решительно. Он навис над ним, его тело прижалось к телу Симона, но не давя, а оберегая, и начал целовать его более смело, чем прежде. Дальше он поцеловал верхнюю губу Симона, затем нижнюю, посасывая слегка, чувствуя, как Симон вздрагивает и стонет тихо.       — Милый, ты такой вкусный, — прошептал Вильгельм, его рука гладила щеку Симона, большой палец скользил по губам. Затем он поцеловал подбородок, шею — лёгкие, дразнящие касания, которые заставили Симона выгнуться, его руки наконец нашли место: одна обвила шею Вильгельма, другая скользнула под его свитер, гладя спину. Вильгельм улыбнулся против кожи, целуя ключицу Симона, его язык провёл линию от уха до плеча, практически под рубашкой, и Симон задрожал, его дыхание стало прерывистым.        — Вилле... — прошептал он, его голос полный эмоций, любви и желания. Вильгельм поднял голову, его глаза встретили глаза Симона — полные доверия, любви, и он поцеловал его снова, теперь глубоко, его язык исследовал рот Симона, зубы слегка прикусили губу, вызывая тихий стон. Руки Вильгельма скользили по телу Симона — одна держала его за талию, прижимая ближе, другая гладила бедро через одежду, успокаивая и возбуждая одновременно. Поцелуй стал медленным, чувственным: Вильгельм отрывался, чтобы поцеловать нос Симона, затем лоб, шепча признания в любви, и вновь возвращался к губам, углубляя поцелуй, его тело двигалось в ритме, словно волна. Симон отвечал, его руки теперь знали, куда деваться: одна держала лицо Вильгельма, пальцы перебирали волосы, другая гладила его спину, прижимая ближе. Каждый поцелуй был обещанием, каждый вздох — признанием в любви. Вильгельм ощущал, как Симон полностью отдаётся, его тело расслабляется под ним, и это наполнило его заботой, желанием защитить этот момент. Наконец, Вильгельм оторвался, его дыхание тяжёлое, и он посмотрел на Симона с улыбкой, полной любви.       — Симон... я хочу оставить тебе засос. Можно? — спросил он тихо, его рука гладила плечо парня через ткань. Симон кивнул, его глаза блестели от эмоций, и он прошептал:       — Да... пожалуйста. Вильгельм улыбнулся, его сердце забилось чаще.       — Может, на плече? Я отодвину ткань чуть-чуть, если ты не против, — мягко спросил он. Но Симон, полный смелости и желания, взял голову Вильгельма и направил её к своей шее — к самому видному месту, где кожа была нежной, пульсирующей.       — Здесь, — прошептал он, его голос дрожал от волнения. Вильгельм замер на миг, его глаза расширились от удивления и любви, и он кивнул, наклоняясь. Он начал целовать шею Симона лёгкими, дразнящими поцелуями, его губы касались кожи, чувствуя учащенный пульс под ней. Симон вздохнул, его тело задрожало от новизны — это было впервые, и каждая секунда была переполнена эмоциями: смесью боли и удовольствия, любви и уязвимости. Вильгельм посасывал кожу мягко, его язык провёл линию, зубы слегка прикусили, но не сильно — он был заботлив и аккуратен, проверяя реакцию Симона. Симон выгнулся, его рука сжала плечо Вильгельма, и он прошептал:       — Вилле... это... это потрясающе. — Его голос был полным искренности, слёзы навернулись на глаза от переполняющих чувств, но он улыбался, его кожа горела. Вильгельм продолжил, посасывая сильнее, его рука гладила спину Симона, успокаивая.       — Ты такой смелый, любимый. Этот след будет доказательством того, насколько сильно я тебя люблю. Засос формировался медленно — красный, заметный, и Симон чувствовал каждую секунду: тепло, лёгкую боль, которая переходила в приятное покалывание, и волну любви. Он стонал тихо, его пальцы перебирали волосы Вильгельма, прижимая ближе, и в этот момент он чувствовал себя любимым, желанным, живым. Когда Вильгельм оторвался, он поцеловал небольшое покрасневшее местечко нежно, его губы были мягкими, заботливыми.       — Ты прекрасен. Спасибо, что доверился мне, — прошептал он. Симон улыбнулся сквозь слёзы счастья и наслаждения, его рука коснулась засоса, ощущая тепло, и он притянул Вильгельма в поцелуй — благодарный, полный любви. Ночь продолжалась, наполненная кучей любви, и они знали, что это только начало их нежной, искренней истории.