Dirty Christmas

      В комнате царил мягкий свет — тот самый, который бывает лишь в декабре, когда за окном снежно, а внутри тепло и немного тесно от воздуха, который пропитан ароматом корицы, горячего шоколада и чего-то слишком домашнего, родного и уютного. Вильгельм и Симон сидели на полу, у ёлки, которая, по всем канонам их традиций, уже стояла в углу гостиной — украшенная скромно, но со вкусом: белые огоньки, стеклянные шары, немного старинных игрушек из дерева и пара тех самых, с детства любимых, чуть потертых фигурок, которые Вильгельм каждый год ставил на самое почетное место.       — Напоминаю, — с самым серьёзным видом произнёс Симон, крутя в руках не совсем большой подарочный пакет, завязанный лентой. — Правило одно: подарок должен быть использован сегодня. Без отговорок.       — Ах да, — Вильгельм прищурился и лениво потянулся к пакету Симона, будто невзначай. — И, по-моему, ещё одно правило: не доставать, пока не пробьют часы.       — Именно! — Симон в ответ мгновенно отдёрнул руку и прижал пакет к груди, хотя это и было довольно сложным из-за его размеров. — Так что не смей даже пытаться.       — Я не пытаюсь, — беззлобно усмехнулся Вильгельм. — Просто проверяю, хорошо ли ты охраняешь.       — Конечно хорошо, — Симон поднял подбородок, чуть улыбнувшись. — У меня, между прочим, воображение работает и я живу с тобой уже три года. Я прекрасно знаю, на что ты способен. Вильгельм хмыкнул, подался вперёд и сделал резкое, но намеренно неуклюжее движение в сторону пакета. Симон пискнул, смеясь, и отшатнулся, едва не упав на подушку позади.       — Не-ет! — сказал он, сквозь смех. — Даже не думай, Вилли!       — Что, боишься, что я узнаю раньше времени, какой там рождественский ужас? — поддел его Вильгельм, улыбаясь той тёплой, чуть усталой улыбкой, от которой у Симона всегда что-то приятно сжималось под сердцем.       — Это не ужас, — ответил Симон, хитро глянув на него из-под кучерявой челки. — Это… ну, скажем так, подарок с элементом гениальности.       — Ах, конечно, — Вильгельм кивнул, будто соглашаясь, но глаза у него блеснули с лукавством. — Как и прошлогодний “гениальный” шарф с оленями, который светился, когда я к нему прикасался. Симон не смог сдержать смех.       — Эй! Он был волшебный!       — Он был электрифицированный, — с невозмутимым видом поправил Вильгельм. — И я потом неделю пах как сгоревшая ёлка. Оба рассмеялись, и в их смехе была та лёгкость, которую трудно объяснить словами — когда не нужно притворяться, когда рядом человек, с которым можно позволить себе всё: даже дурацкие шутки, даже неуместное хихиканье, даже детскую радость от того, что на календаре — первое декабря. Теперь на журнальном столике лежали два практически одинаковых пакета — один с золотистой лентой, другой с красной. Каждый знал: в этом году он придумал что-то особенное. И каждый сдерживал себя изо всех сил, чтобы не выдать ни словом, ни взглядом.       — Сколько времени осталось? — Симон лениво посмотрел на настенные часы.       — Минут пять, — ответил Вильгельм, бросая быстрый взгляд на старинные напольные часы в углу комнаты. Те самые, из-за которых они, собственно, когда-то и познакомились — в антикварной лавке, где оба одновременно протянули руки к одному и тому же маятнику. Тогда они и заговорили — сперва о часах, потом о кофе, потом… обо всём.       — Пять минут… — Симон вздохнул, опуская голову Вильгельму на плечо. — Пять минут — и можно будет наконец-то перестать делать вид, что я не хочу заглянуть в твой пакет.       — Терпи, малыш, — усмехнулся Вильгельм, мягко проводя пальцами по его волосам. — Знаешь, ожидание — половина удовольствия.       — Ага, ты так говорил, когда заставил меня не открывать твой подарок в прошлом году до полуночи.       — И что? Стоило того? Симон улыбнулся, глядя куда-то в пространство.       — Стоило. Между ними снова повисла тишина — не неловкая, а уютная, как шерстяной плед. Из кухни доносился уютный аромат выпечки, на подоконнике потрескивала свеча в стеклянном подсвечнике, а за окном медленно падал снег — редкий, крупный, ленивый, будто тоже не хотел спешить. Вильгельм наклонился ближе, понизив голос:       — Признайся, хотя бы намёк дашь? Что там у тебя?       — Нет, — улыбнулся Симон, не открывая глаз. — Никаких намёков.       — Даже маленький?       — Даже микроскопический.       — Ну, хорошо. Тогда и я ничего не скажу.       — Прекрасно, — ответил Симон и, не открывая глаз, протянул руку, нащупывая его пальцы. — Тогда пусть всё решат часы. И словно по команде, где-то в глубине комнаты послышался тихий механический щелчок. Потом — второй. И вот, наконец, тяжёлый, тёплый, густой звук бронзового колокола разлился по комнате. Первый удар. Через секунду — второй. Они оба одновременно повернулись друг к другу, как дети, застигнутые в момент чуда.       — Пора, — сказал Вильгельм.       — Пора, — отозвался Симон, и глаза у него светились, будто в них отражались все гирлянды в мире. И хотя они оба тянулись к своим пакетам, никто не спешил открыть. Всё происходило слишком быстро, и им вдруг захотелось продлить это мгновение — самую суть их декабрьской традиции: тепло, игривость, нежность, и то чувство, когда каждый подарок — не просто вещь, а способ сказать «я знаю что для тебя это значит». Вильгельм посмотрел на него и тихо сказал:       — Знаешь, я, кажется, люблю этот момент даже больше, чем сами подарки. Симон кивнул, улыбаясь.       — А я — тебя. И тогда старинные часы пробили последний удар, мягко растворившись в тишине, где было слышно лишь их дыхание и тихое, почти неуловимое шуршание бумаги, когда руки их наконец-то потянулись к пакетам, и воздух в комнате, казалось, стал ещё гуще от предвкушени. Вильгельм аккуратно передал свой подарок Симону — тот с золотистой лентой, небольшой, но увесистый, как будто внутри таилось что-то с секретом. Симон, в ответ, протянул свой — покрупнее, с красной лентой, завязанной в пышный бант, который он мучился часами, чтобы сделать идеальным. Их пальцы соприкоснулись в воздухе, и на миг они замерли, просто глядя друг на друга: в глазах Вильгельма — та знакомая смесь нежности и лукавства, в глазах Симона — искрящийся восторг, как у ребёнка, который вот-вот сорвётся с цепи от нетерпения.       — Давай одновременно, — предложил Вильгельм, его голос был низким, успокаивающим, с лёгким намёком на то, что он тоже еле сдерживается. — Раз, два... Но Симон, конечно, не выдержал. Все-таки его нетерпение было частью его шарма — той самой искры, которая всегда зажигала в Вильгельме улыбку. И пока Вильгельм ещё только развязывал ленту, Симон уже сорвал свою, разрывая бумагу с энтузиазмом, от которого посыпались золотистые конфетти — крошечные звёздочки, которые он были насыпаны внутрь для эффекта. Пакет раскрылся, и внутри оказалась небольшая бархатная коробочка, чёрная, с серебряной надписью на крышечке, которую Симон в спешке даже не успел прочитать.       — Ого, — прошептал он, беря коробочку в руки. Она была гладкой, прохладной на ощупь, и Симон замер на секунду, чувствуя, как сердце стучит чаще. Вильгельм, оторвавшись от своего пакета, смотрел на него с любопытством, его губы изогнулись в полуулыбке.       — Ну? — подтолкнул Вильгельм мягко. — Не томи. Симон открыл крышку, и... мир на миг остановился. Внутри, на подушечке из мягкого бархата, лежала миниатюрная ёлочка — идеальная копия той, что стояла в углу комнаты, только крошечная, сантиметров десять в высоту. Но это была не просто игрушка. Каждый "слой" веточек был шире предыдущего, плавно расширяясь книзу, как настоящая пуансеттия, и весь предмет был сделан из гладкого, блестящего силикона — тёмно-зелёного, с лёгким металлическим блеском. В основании торчала тонкая петелька, а сверху, на самой макушке, виднелась крошечная кнопочка, соединённая с миниатюрным пультом, который лежал рядом в коробочке. Симон моргнул, потом ещё раз, и его щёки медленно залились румянцем — смесью шока, смущения и внезапного озарения.       — Вилли... — выдохнул он, поднимая взгляд на Вильгельма. Глаза его расширились, губы приоткрылись, но вместо того чтобы сказать что-то конкретное, Симон вдруг... рассмеялся. Тихо сначала, потом громче, откидывая голову назад, так что коробочка чуть не выскользнула из рук. Смех был искренним, заразительным — тем, что рождается из чистой неожиданности и любви, когда реальность оказывается абсурдно идеальной. Вильгельм замер, его собственные руки всё ещё держали полупотрёпанный пакет, и на лице отразилось полное недоумение.       — Что? Что это? Симон, ты в порядке? Это... не то, что я думаю? Симон, утирая слёзы смеха, протянул коробочку ближе, чтобы Вильгельм мог разглядеть, и плевать, что это он подарил.       — Это... это анальная пробка. В форме ёлки! С... с вибрацией! Смотри, здесь пульт — нажмёшь кнопку, и верхушка выдвигается, как... как механический дилдо! О боже, Вилли, ты гений или маньяк? Это же... это идеально рождественски! Вильгельм уставился на "ёлочку", и его брови поползли вверх, а потом он тоже не выдержал — усмехнулся, низко и тепло, но нервно качая головой.       — Я... ну, я подумал, что это будет забавно. И... практично. Ты же всегда говоришь, что любишь, когда я креативлю с темами праздников. Помнишь тот костюм на Хэллоуин? Это как его продолжение, только... слегка обширнее. Симон, всё ещё хихикая, подполз ближе, прижимаясь плечом к плечу Вильгельма. Его смех затих, сменившись мягким, тёплым взглядом — тем, в котором была вся их история: годы доверия, моментов уязвимости и той нежности, что делала их связь не просто любовью, а родным домом.       — Ты сумасшедший, — прошептал он, проводя пальцем по краю коробочки. — Но... чёрт, это круто. Я в шоке, но таком хорошем шоке. Ты действительно всегда знаешь, как меня удивить. И... спасибо. За то, что думаешь обо мне так... детально. Вильгельм наклонился, коснувшись губами виска Симона — лёгкий, заботливый поцелуй, полный той искренней любви, что не нуждается в словах.       — Я люблю тебя таким, какой ты есть, — тихо сказал он. — Нетерпеливым, честным, готовым на всё. И да, это не просто шутка — я хотел бы, чтобы это было чем-то нашим, особенным. Если тебе не нравится...       — Нет-нет, нравится! — перебил Симон, его глаза блестели. — Просто... теперь твоя очередь. Открой свой, пока я не взорвался от любопытства. Мой пакет больше, так что, возможно, я перещеголял тебя. Или... ну, увидишь. Вильгельм, всё ещё улыбаясь, вернулся к своему подарку. Красная лента поддалась легко — Симон явно не жалел сил на упаковку, — и бумага раскрылась, обнажая... коробку. Не одну, а целую коллекцию: аккуратно уложенный набор в фиолетовых тонах, с бархатными вставками и кожаными элементами, которые сразу выдали суть. Вильгельм осторожно достал первый предмет — пару наручников из мягкой кожи, с меховой подкладкой внутри, чтобы не натирали запястья. Рядом лежали такие же мягкие браслеты для лодыжек, ошейник с кольцом для поводка, пушистая перьевая метёлка для щекотки, маска для глаз из шёлка, катушка верёвки — не слишком толстой, но прочной, — флоггер с множеством мягких кожаных хвостиков, зажимы для сосков с регулируемой силой, стандартный кляп и даже... та самая маска, чёрная, из кожи, с отверстиями для глаз и рта на молнии, которая выглядела одновременно устрашающе и интригующе. А в отдельном отделении — ещё одна коробочка, поменьше, с надписью «American Bombshell» и силуэтом многослойной, расширяющейся пробки, которая казалась продолжением их "ёлочной" темы, только в более... взрывном варианте. Вильгельм замер, держа в руках ошейник, и его дыхание сбилось. Шок был настоящим — глаза расширились, щёки слегка порозовели, но в этом шоке не было ни капли отторжения. Наоборот, в его взгляде мелькнуло что-то дикое, возбуждённое, смешанное с той же нежностью, что всегда бурлила в нем.       — Симон... — выдохнул он, наконец поднимая голову. — Это... BDSM-набор? Полноценный? Ты... ты серьёзно? Симон кивнул, кусая губу от волнения, его рука легла на колено Вильгельма — успокаивающий жест, полный заботы.       — Да. Я... ну, мы говорили об этом пару месяцев назад, помнишь? В тот вечер когда мы слегка перепили и ты сказал, что хотел бы попробовать... по-настоящему. Я подумал, что это будет идеально — не слишком экстремально, всё мягкое, с мехом, чтобы было комфортно. И эта пробка... она как компаньонка твоей ёлочке. American Bombshell, ха, звучит патриотично, но на самом деле просто... многослойная, расширяющаяся. Я выбрал фиолетовый, ну, я знаю что это как бы мой любимый цвет, но ты однажды говорил, что он делает всё таким... королевским. И я подумал что это идеально для тебя. Вильгельм рассмеялся — тихо, с сарказмом в голосе, но с теплотой в глазах.       — Королевским? О, да, теперь я точно король твоего личного подземелья под кроватью. Ты меня убьёшь этими идеями, Симон. Я в шоке, если честно. Это... это потрясающе. Ты всегда на шаг впереди, да? Думаешь о том, что я даже не озвучиваю полностью. Они оба замолчали на миг, просто смотря на подарки, разложенные между ними на ковре — символ их доверия, их желания углубить связь. Симон придвинулся ближе, обнимая Вильгельма за талию, и уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый запах — смесь любимого парфюма и тепла.       — Я люблю тебя, — прошептал он. — За то, что ты такой смелый, заботливый. И... я хочу попробовать. Всё это. Вместе. На себе. Прямо сейчас, если ты не против. С твоей ёлочкой и... всем остальным. Только... можно в первый раз нежно, м? Ты же знаешь, я доверяю тебе полностью, но я хочу начать с малого. Вильгельм повернулся, обнял его крепче, его пальцы скользнули по спине Симона — ласково, ободряюще.       — Конечно, малыш. Мы сделаем это так, чтобы тебе было комфортно. Ты — самое ценное, что у меня есть. И этот вечер... он только начинается, но я хочу, чтобы тебе было комфортно в каждом нашем новом шаге. И Симон не придумал ничего гениальнее, чем просто поцеловать Вильгельма: сначала мягко, с той любовью, что накопилась за годы их совместные годы, но уже через некоторое время он углубился, с намёком на желание и явно растущее возбуждение. Ёлка в углу мерцала огоньками, снег за окном падал всё гуще, а в комнате, пропитанной ароматом корицы и их смехом, рождественская традиция обрела новый, интимный смысл — полный нежности, страсти и той искренней радости, когда два человека уверенны: они созданы друг для друга. Они продолжили сидеть на ковре ещё несколько мгновений, обнимаясь и переглядываясь с той смесью восторга и предвкушения, которое заставляло их сердца биться в унисон. Комната казалась ещё уютнее от мерцающих огоньков ёлки, но в воздухе уже витала та особая, электрическая энергия — та, что говорила о том, что их праздник только-только переходит в нечто более интимное, более личное. Симон, всё ещё прижимаясь к плечу Вильгельма, прошептал:       — Пойдём в спальню? Там... удобнее. Вильгельм кивнул, его рука скользнула по спине Симона — ласково, ободряюще, с лёгким намёком на то, что он готов взять инициативу. Они встали, собирая подарки в охапку: коробки с BDSM-набором, бархатную шкатулку с "ёлочкой" и даже ту самую маску с замочками, хотя и оба понимали, что сегодня ее никто использовать не будет. Спальня была их убежищем — просторная, с большой кроватью, застеленной мягкими простынями цвета слоновой кости, и приглушённым светом от настольной лампы, которая отбрасывала золотистые тени на стены. Они поставили подарки на комод у двери, и Симон, всё ещё в своей уютной рождественской рубашке и штанах, начал медленно раздеваться, пока Вильгельм разбирал набор. Его движения были грациозными, почти танцевальными — он стянул рубашку через голову, обнажая гладкую кожу бронзовой груди, на которой виднелись лёгкие мурашки от неожиданного прямого соприкосновения кожи с воздухом комнаты, и бросил её на стул. Штаны последовали за ней, скользнув по бёдрам с шорохом ткани, и вот он уже стоял в одних боксерах — чёрных, облегающих, которые подчёркивали его стройную фигуру и уже полу возбужденный член. Вильгельм, занятый распаковкой, поднял взгляд на миг и замер, его дыхание сбилось. Симон, поймав этот взгляд, улыбнулся — той лукавой, соблазнительной улыбкой, которая всегда сводила Вильгельма с ума, — и медленно, дразняще, стянул боксеры вниз, обнажаясь полностью. Он встал перед Вильгельмом абсолютно голым, его кожа светилась в мягком свете лампы, а тело — такое знакомое, такое любимое — выглядело ещё более уязвимым и прекрасным. Симон опустился на колени без предупреждения, прямо на пушистый ковёр у ног Вильгельма, его колени слегка раздвинулись, а руки легли на бёдра, пальцы сжались в кулачки от волнения. Он поднял голову, смотря снизу вверх с выражением абсолютного доверия, любви и подчинения — его глаза блестели, губы приоткрылись, а щёки слегка порозовели. Вильгельм замер, его руки, державшие ошейник из набора, дрогнули. На миг ему показалось, что сердце вот-вот разорвётся от переполнявших эмоций. Этот парень — его парень, его Симон — был таким очаровательным, таким искренним в своей уязвимости, что Вильгельм почувствовал, как слёзы восторга наворачиваются на глаза.       — Боже, Симон, — прошептал он хрипло, его голос сорвался от переполняющей его нежности. Он опустился на одно колено, чтобы быть на уровне с Симоном, и протянул руку, проводя пальцами по щеке мальчика — мягко, заботливо, с той любовью, что была их вечным фундаментом. — Ты... ты такой красивый, такой мой. Я чуть не плачу от того, насколько ты доверяешь мне. Ты знаешь, как это трогает? Ты — мой идеал, мой маленький чудак, и я люблю тебя так сильно, что иногда мне кажется, что я схожу с ума. Симон улыбнулся шире, его глаза увлажнились от этих слов, и он прижался щекой к ладони Вильгельма, целуя её внутреннюю часть — лёгкий, почтительный поцелуй, полный преданности.       — Я твой, Вилли. Всегда. И я хочу, чтобы ты взял меня, как хочешь этого ты. Покажи мне звезды. Вильгельм кивнул, его пальцы скользнули по шее Симона, ощущая пульс — быстрый, возбуждённый. Он встал, помогая Симону подняться, и повёл его к кровати, его рука на талии Симона — поддерживающая, направляющая.       — Ложись на живот, лицом вниз, но так, чтобы ноги были на полу, на коленях. Я хочу, чтобы ты был в удобной позе, не напрягался. И подними руки над головой. Симон послушался, забираясь на кровать: его колени упёрлись в мягкий ворс ковра, бёдра раздвинулись чуть шире, а верхняя часть тела легла на простыни — лицом в подставленную специально подушку, руками вытянутыми вперёд. Его спина выгнулась естественно, подчёркивая острые, но грациозные изгибы, и Вильгельм не смог удержаться от того, чтобы не прошептать что-то любовное.       — Ты выглядишь потрясающе в этой позе, малыш. Твоя спина — как скульптура, такая гладкая, такая соблазнительная. Я мог бы смотреть на тебя часами. Вильгельм вернулся к комоду, беря наручники — мягкие, кожаные, с меховой подкладкой, чтобы не оставляли следов. Он подошёл ближе, его шаги были тихими, неторопливыми, и он наклонился, целуя плечо Симона — сначала одно, потом другое, его губы оставляли лёгкие, влажные следы.       — Сначала наручники, ладно? Они мягкие, больно не больно. Я хочу, чтобы твои руки были связаны, но ты мог двигаться, если нужно. Симон кивнул, его голос был приглушен подушкой:       — Да... давай. Вильгельм взял его запястье, оборачивая браслет вокруг него — медленно, проверяя, чтобы не было слишком туго, но достаточно крепко. Щелчок замка был тихим, успокаивающим, и Симон вздохнул, ощущая лёгкое ограничение. То же самое Вильгельм проделал и с другим запястьем, и теперь его руки были соединены перед ним, наручники свисали свободно, но он не мог их развести.       — Как ощущения? — мягко спросил Вильгельм, его рука скользнула по спине Симона вниз, к пояснице, массируя нежно.        — Хорошо... возбуждающе. Я чувствую себя... принадлежащим, — прошептал Симон, его голос дрожал от предвкушения. Вильгельм медленно кивнул, хотя Симон его не видел, взял ошейник — фиолетовый, кожаный, с кольцом для поводка, мягкий внутри, чтобы не раздражать кожу. Он присел рядом, его лицо на уровне Симона, и сказал тихо, но твёрдо:       — Насчёт ошейника — это символ, понимаешь? Он покажет, что ты полностью мой на эту ночь. Но если не понравится, скажи, и я сниму сразу. Ты в безопасности, Симон. Я люблю тебя. Симон повернул голову, его глаза встретились с взглядом Вильгельма — полные доверия, с лёгким блеском возбуждения.       — Да... надень. Я хочу этого. Я хочу носить твой ошейник. Покажи мне, кому я принадлежу. Вильгельм хищно улыбнулся, его пальцы дрожали слегка от волнения, и он обвёл ошейник вокруг шеи Симона — медленно, чтобы не поторопиться, застегивая пряжку с мягким щелчком. Кольцо свисало спереди, и Вильгельм потянул за него лёгонько, приподнимая голову Симона чуть выше.       — Ты выглядишь идеально, мой хороший мальчик. Такой послушный, такой красивый в этом. Твоя шея такая изящная, а теперь с моим знаком... чёрт, ты слишком меня возбуждаешь. Симон вздохнул глубже, его тело отреагировало на эти слова — лёгкая дрожь пробежала по спине, и Вильгельм заметил, как его бёдра слегка раздвинулись шире, обнажая больше. Теперь пришло время настоящих игр. Вильгельм встал позади, его руки легли на ягодицы Симона — мягко, разминая, ощущая тепло кожи.       — Ты уже возбуждён, да? Я же вижу как тебе все это нравится. Давай поиграем. Он начал медленно: пальцы скользнули между бёдер, дразня внутреннюю сторону, но все еще не касаясь главного и желаемого. Симон застонал, его тело выгнулось, и Вильгельм прошептал:       — Ш-ш, расслабься. Я буду нежным, но ты должен потерпеть. Его рука двинулась выше, касаясь спины, проводя ногтями лёгонько по позвоночнику, вызывая мурашки. Потом вниз снова, обходя чувствительные зоны, дразня бёдра, внутреннюю часть колен. Симон извивался, его дыхание стало прерывистым.       — Вилли... пожалуйста... не мучай меня, — тихо прошептал он. Вильгельм рассмеялся тихо, властно.       — Это часть удовольствия, малыш. Ты такой отзывчивый, такой мой. Посмотри, как твоя кожа краснеет от моих прикосновений. Ты хочешь большего? Он продолжил, его пальцы наконец коснулись ягодиц — разводя их слегка, дразня пальцем вокруг, но не проникая. Симон задрожал, его стон стал громче, и Вильгельм наклонился, целуя его спину, шею, кусая лёгонько плечо.       — Ты такой мокрый уже, да? Я чувствую твой аромат — такой возбуждающий. Ты готов к ёлочке? Симон кивнул, его голос сорвался:       — Да... растяни меня. Пожалуйста. Вильгельм улыбнулся, его собственное возбуждение росло, но он сдерживался, фокусируясь на заботе о Симоне. Он взял с комода лубрикант — прозрачный, на водной основе, с лёгким ароматом ванили, который они любили, — и смазал пальцы щедро.       — Расслабься, дыши глубже. Он начал медленно: один палец коснулся входа Симона — кружа вокруг, надавливая лёгонько, ощущая тепло и лёгкое сопротивление. Симон вздохнул, его тело напряглось на миг, но потом расслабилось, когда Вильгельм прошептал:       — Хороший мальчик. Откройся для меня. Палец вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, скользя с помощью водянистой смазки, ощущая тесноту пульсирующих стенок. Симон застонал, его руки дёрнулись в наручниках, но он не сопротивлялся.       — Ты такой большой, даже палец, — выдохнул он. Вильгельм улыбнулся.       — Это только начало, любовь моя. Ты такой тугой, такой идеальный. Я люблю, как ты сжимаешься вокруг меня. Он двигал пальцем — входя и выходя, кружа внутри, находя ту точку, которая заставила Симона выгнуться и простонать громче.        — Вилли! там... да, там, да! Вильгельм добавил второй палец — смазав снова, вводя осторожно, растягивая постепенно. Ощущения были интенсивными: теснота уступала, стенки расширялись, становясь более податливыми, но всё ещё пульсирующими от возбуждения. Симон чувствовал каждое действие внутри себя — лёгкое жжение от растяжки, смешанное с удовольствием, водянистая смазка делала всё скользким, облегчая проникновение, но добавляя развратные звуки.       — Ты такой влажный внутри, малыш. Твоё тело жаждет меня, да? Расслабься, дыши. Я не тороплюсь, не переживай. Он двигал пальцами — сначала медленно, затем чуть быстрее, разводя их внутри, растягивая круговыми движениями. Симон стонал, его бёдра дрожали, пот капал по спине.       — Больше... пожалуйста, больше. Я хочу чувствовать тебя полностью, — умолял Симон. Вильгельм добавил третий палец — теперь растяжка была более ощутимой и заметной: ощущение полноты, лёгкого дискомфорта, который быстро переходил в эйфорию. Он чувствовал, как мышцы Симона сжимаются и расслабляются, как его дыхание становится хаотичным.       — Ты так хорошо справляешься, любимый. Твоя задница — такая мягкая, такая горячая. Ты сводишь меня с ума, знаешь? Вильгельм растягивал его мрнут десять: он был терпелив, добавляя смазки по необходимости, его пальцы двигались ритмично, растягивая глубже, шире. Чувствительность Симона в свою очередь обострилась: он ощущал водянистую скользкость, тепло от рук Вильгельма, лёгкое жжение, которое усиливало удовольствие, пульсацию внутри, как будто его тело просило большего.       — Я... я близко, — простонал он. Вильгельм поцеловал его ягодицу:       — Подожди, любовь. Мы еще не закончили, теперь ёлочка. Мы начнём с малого, — прошептал Вильгельм, целуя его в ягодицу. Он убрал пальцы, беря пробку: зелёную, силиконовую, с пультом в комплекте. Смазал её щедро, ощущая гладкость материала, и приставил к входу Симона.       — Расслабься, дыши. И скажи, если больно. Он вставлял ее медленно, неспешно. Вильгельм надавливал лёгонько, ощущая, как кончик входит — туго, но смазка спасала. Симон вздохнул, его тело приняло первый слой: ощущение наполненности, лёгкое давление.       — Хорошо... продолжай, — прошептал он. Вильгельм протолкнул игрушку глубже, вводя второй слой — пробка расширялась плавно, растягивая стенки, вызывая волну тепла. Ощущения для Симона были невероятными: водянистая смазка позволяла скользить легко, но теснота создавала трение, которое посылало искры удовольствия по всему телу.       — О боже... она такая широкая в середине, я чувствую каждую ее часть! — застонал он, его руки сжались в кулачки.       — Да, малыш. Ты берёшь её так хорошо. Твоя задница обхватывает её идеально. Ты само совершенно, — его голос был низким, властным. Он ввёл елочку глубже, до основания — пробка вошла полностью, теперь она была внутри по основание, расширяясь книзу, создавая ощущение полноты, которое заставило Симона задрожать.       — Готов, любимый? — спросил Вильгельм, беря пульт. Симон кивнул, и Вильгельм нажал кнопку — верхушка выдвинулась лёгонько, механически, добавляя ещё слой растяжки и вибрации. Вибрация была мягкой, пульсирующей, как лёгкий массаж внутри, и Симон вскрикнул от удовольствия:       — Вилли... это... это потрясающе! Я чувствую ее везде! — вскрикнул Симон от удовольствия. Вильгельм наклонился, целуя его спину, его рука скользнула вперёд, касаясь возбуждённого члена Симона — лишь поддразнивая.       — Ты такой мокрый от этого, да? Твоё тело реагирует идеально. Я люблю тебя, Симон. Вильгельм продолжил стоять позади Симона, его дыхание было ровным, но сердце билось учащённо от смеси уже болезненного возбуждения и безграничной любви. Он смотрел на своего партнёра — на эту прекрасную, уязвимую фигуру, распростёртую на кровати: спина выгнута, ягодицы раздвинуты, пробка-ёлочка глубоко внутри, её зелёный силикон блестел от смазки в приглушённом свете лампы. Симон был в его власти — связанный, отмеченный ошейником, дрожащий от вибрации и легких толчков, которые уже начинали свою работу. Вильгельм чувствовал себя хозяином, но не тираном; он является заботливым любовником, который точно знает, как балансировать на грани удовольствия и контроля.       — Ты такой красивый в таком виде, малыш, — прошептал он, его голос был мягким, как бархат, с ноткой искренности, которая всегда трогала Симона до слёз. — Ты же доверяешь мне, да? Скажи, если что-то не так. Симон кивнул, его голос приглушённый подушкой, но полный желания:       — Да... доверяю. Не останавливайся. Я твой. Вильгельм улыбнулся, его рука скользнула по бедру Симона — лаская, успокаивая, ощущая тепло кожи, покрытой лёгким потом от волнения. Он взял пульт в руку, его пальцы дрожали слегка от предвкушения, и нажал кнопку снова. Вибрация усилилась — не резко, а постепенно, как нарастающая волна, которая пульсировала внутри Симона, заставляя его стенки сжиматься вокруг пробки. Ощущения были невероятными: механическое выдвижение верхушки добавляло лёгкое давление, растягивая глубже, а вибрация посылала искры по нервам, от ануса вверх по позвоночнику, до кончиков пальцев. Симон застонал громче, его тело дёрнулось, наручники звякнули тихо.       — О боже... Вилли, это... это слишком много! Я чувствую её повсюду. Вильгельм наблюдал за ним, его глаза блестели от любви и нежности. Он видел, как пот стекает по спине Симона — тонкие ручейки, блестящие в свете, как слёзы радости.       — Ты такой отзывчивый, мой хороший. Посмотри, как твоё тело реагирует — дрожит, краснеет. Ты сводишь меня с ума своей чувствительностью. Я люблю, как ты стонешь для меня. Он наклонился, его губы коснулись поясницы Симона — мягкий, влажный поцелуй, полный заботы, его язык лизнул кожу, ощущая солоноватый вкус пота. Вильгельм всегда любил эти маленткие части Симона: вкус, запах, бархатистость кожи — они делали всё более реальным, более связанным. Вильгельмувеличил вибрацию ещё чуть-чуть, нажимая кнопку на пульте, и пробка отреагировала — верхушка выдвинулась еще на миллиметр, расширяя внутри, создавая ощущение, будто что-то живое пульсирует в нём. Симон выгнулся, его бёдра задрожали.       — Вилли... я... я не выдержу! Это так глубоко, так вибрирует! Я чувствую, как она двигается внутри, — громко простонал он. Вильгельм контролировал всё — он не торопился, наслаждаясь каждым моментом. Его рука скользнула вперёд, охватывая возбуждённый член Симона, дразня внутреннюю сторону бедра, ощущая, как мышцы напрягаются.       — Не торопись, любовь моя. Я хочу, чтобы ты наслаждался этим. Ты такой тугой вокруг неё, такой идеальный. Твоя задница — мой рай. Он уменьшил вибрацию на миг, давая Симону передышку, но потом включил снова — сильнее, с ритмом, который имитировал его собственные точки. Симон задрожал, его дыхание стало хаотичным, стоны — более отчаянными. Пот стекал по его вискам, смешиваясь со слезами, какпая на простыни. Вильгельм чувствовал, как его собственное тело реагирует: возбуждение росло слишком быстро, но он продолжал фокусироваться на Симоне, на его удовольствии.       — Расскажи мне, что ты чувствуешь, — попросил он мягко, его голос был полон заботы, смешанной с отчаянным голодом. — Я хочу знать каждую деталь. Симон повернул голову, его глаза были полуприкрыты от экстаза, губы приоткрыты.       — Это... как огонь внутри. Вибрация — она пульсирует, трёт стенки, растягивает меня шире. Я чувствую, как она двигается, словно это ты внутри меня. Вилли, ты... ты контролируешь меня, и это так возбуждает. Я люблю твой контроль. Эти слова тронули Вильгельма слишком сильно — он почувствовал, как эти слова сделали с его внутренностями что-то теплое, но при этом его рассудок продолжил теряться под натиском возбуждения, но он улыбнулся сквозь все эти чувства, наклоняясь, чтобы поцеловать плечо Симона.       — Ты — мой мир, Симон. Твоя искренность, твоя уязвимость — дар. Я не заслуживаю тебя, но я обещаю заботиться о тебе всегда. Он увеличил вибрацию до максимума — пробка вибрировала интенсивно, её механическая верхушка выдвигалась и втягивалась ритмично, создавая волны удовольствия. Симон вскрикнул, его тело напряглось, мышцы сжались вокруг игрушки, и оргазм накатил — внезапный, мощный, волнами слишком желанного освобождения. Его член дёрнулся, сперма выплеснулась на простыни и ковер, горячая и липкая, а стоны эхом разнеслись по комнате.       — Вилли... ах... да! — вскрикнул он, его тело дрожало в конвульсиях, слезы освобождающего облегчения лились ручьями, смешиваясь с потом и слюнями. Вильгельм смотрел на то, как Симона охватывало освобождение и его сердце переполнялось безмерной любовью. Он уменьшил вибрацию, давая Симону прийти в себя, его рука гладила спину — мягко, успокаивающе, ощущая, как дыхание медленно выравнивается.       — Ты был потрясающим, малыш. Твой оргазм такой красивый. Я горжусь тобой. Симон улыбнулся слабо, его голос был хриплым.       — Это... было невероятно. Ты сделал это идеальным. Но Вильгельм не остановился — он знал, что это только начало и на что способен Симон. Он осторожно вытащил пробку — медленно, сантиметр за сантиметром, ощущая, как тело Симона расслабляется от пустоты, которая оставляет за собой лёгкое, но приятное жжение.       — Теперь перевернись, любовь моя, на спину. Руки над головой. Я хочу закончить тебя ртом. Симон послушался, его движения были вялыми от только что полученного оргазма. Он лёг на спину, наручники звякнули, когда он слегка приподнял руки для большего удобства, ошейник слегка сдавил шею, напоминая о его подчинении и положении. Вильгельм снял наручники — мягко, целуя запястья, проверяя, нет ли следов.       — Ты свободен, но аотерпи еще немного, — прошептал он, его глаза встретились с глазами Симона, полными доверия. Симон кивнул, его рука потянулась к лицу Вильгельма, касаясь щеки:       — Я твой. Всегда. Вильгельм улыбнулся, его любовь была настолько огромной, что он едва сдерживал слёзы. Он лёг между ног Симона, его лицо оказалось на уровне бедёр. Наконец он начал медленный путь поцелуями по внутренней стороне бедра, ощущая тепло кожи, лёгкий запах пота и возбуждения.       — Ты такой вкусный, малыш. Твоя кожа словно шёлк. Я люблю тебя. Он взял член Симона в руку — мягко, заботливо, ощущая, как он пульсирует, ещё чувствительный после оргазма.       — Расслабься, любимый. Я не тороплюсь. Его губы коснулись кончика — сначала лёгкий поцелуй, а после язык лизнул солоноватую каплю, и Симон вздохнул, его тело отреагировало мгновенно. Вильгельм начал двигаться медленно: его рот обхватил головку, язык кружил вокруг, дразня уретру, ощущая текстуру — мягкую, горячую, пульсирующую. Симон застонал, его пальцы запутались в волосах Вильгельма.       — Вилли... твой рот... он такой тёплый, такой влажный. Ты делаешь это идеально. Вильгельм улыбнулся вокруг него, его глаза поднялись, встречая взгляд Симона — полный любви, покорности, доверия и возбуждения. Он взял глубже, его губы скользили по стволу, ощущая небольшие веня, вкус кожи, смешанный с остатками смазки и спермы. Его рука гладила яйца — нежно, массируя, добавляя удовольствия, пока рот работал ритмично вверх-вниз, с лёгким всасыванием, которое доводило Симона до иступления, и язык, который дразнил каждую чувствительную точку. Симон выгнулся, его дыхание стало прерывистым, пот капал по груди.       — Ты... ты заботишься обо мне так хорошо. Я чувствую тебя повсюду, — простонал он. Вильгельм ускорил движения головой, его собственное возбуждение росло, но он продолжал фокусироваться на Симоне — на его стонах, на дрожи ног, на том, как его тело напрягается, готовое вновь освободиться.       — Ты такой сильный, мой храбрый. Твой вкус просто прекрасен. Я люблю тебя, Симон, больше всего на свете. — Его рука скользнула ниже, пальцы дразнили анус — лёгонько, напоминая о только что случившемся, добавляя еще больше ощущений. Симон задрожал, его второй оргазм приближался — медленнее, чем первый, но более яркий, полный не только физического, но и эмоционального удовлетворения.        — Вилли... я... я кончаю, — выдохнул он, но Вильгельм даже не думал останавливаться, его рот продолжал принимать всю длину, глотая каждую каплю спермы, стекающую в его глотку, ощущая горячие и обильные струи, их вкус, текстуру. Тело Симона содрогалось, стоны перешли в крик блаженства, слёзы скатились по щекам от переполнявших его эмоций. Вильгельм проглотил каждую каплю, а затем отстранился, целуя живот Симона — мягко, заботливо, его рука гладила грудную клетку, успокаивая.       — Ты был невероятным, любовь моя. Твоя искренность, твоя красота — мой подарок. Весь ты — мой подарок. Наконец Вильгельм сел рядом с Симоном на пол и они обнялись, их тела сплелись, пот и любовь смешивались, и комната наполнилась мягкой тишиной, словно после шторма — тишиной, полной нежности и обещания большего. Вильгельм держал Симона в объятиях, их сердца бились в унисон.       — Это только начало нашего праздника, малыш. Я люблю тебя, — тихо прошептал он, мягко целуя его губы.