Sancta Lilias

Тэхён плохо понимал, во что превратилось их с Чонгуком общение. Если раньше флиртовал — и то лишь в шутку — только он, то теперь двусмысленными фразами разбрасывались они оба (хотя Чонгуку явно недоставало мастерства). Со дня Белтейна прошло почти две недели. За это время Чонгук приобрёл необъяснимую привычку по каждому незначительному поводу присылать фото. Иногда снимки выходили безобидные, как те, например, где он скучает в школе или гладит уличную кошку по дороге домой. Но иногда — пока всего однажды — они выходили на грани дозволенного: желая показать Гертруду, пьющую из раковины в ванной комнате, Чонгук случайно зацепил в зеркале часть своей наготы. В такие моменты Тэхён больше всего боялся задержаться с ответом дольше минуты. Это раскроет его интерес и вызовет ненужные подозрения. Можно ли сделать подобную фотографию случайно? Тэхён, когда отправляет селфи, проверяет каждый угол кадра, каждый пиксель, чтобы не отправить лишнее или не отвечающее его представлениям о прекрасном. Чонгук же высылает без лишних колебаний. Ну, попал в кадр голый торс и попал, дальше-то что? Не обрезать же его, в самом деле. Мама сегодня отмечала тридцать шестой день рождения. Вместе с отцом они сидели втроём в ресторане и ждали заказ, пока вокруг сновали официанты в килтах. Нет, всё-таки такое фото невозможно сделать случайно. Слишком большой кусок голого тела, чтобы не заметить. Тэхён, закинув локти на стол, смотрел сохранённые фотографии Чонгука в галерее. Красив, волнующе прекрасен, неопытен в ответах на поцелуи и сарказм. То ли услышав его мысли, то ли почувствовав возбуждённый интерес, Чонгук прислал ему очередное фото, на этот раз совершенно непривлекательное: задачка по физике. Тэхён спросил, что ему будет за помощь, Чонгук ответил: «Кое-что горячее». Тогда, заинтересовавшись, Тэхён уточнил: «Что именно?», и вместо аккуратных блужданий вокруг получил сразу фотографию. Полностью обнажённое тело, член прикрыт полотенцем, сжимаемым рукой. Тэхён не смутился, потому что сразу узнал на фото любимого актёра. Однажды, когда они с Чонгуком смотрели сериал с его участием, он упомянул, что был одержим им в подростковом возрасте. Выходит, Чонгук тогда внимательно слушал. «Это фото стояло у меня на заставке телефона целый год. Удиви чем-нибудь поинтереснее». «Чем, например?». Воспользовавшись возможностью позаигрывать, Тэхён ответил: «Таким же фото, но с твоим участием». Хитрая улыбка. Интересно, как далеко он готов зайти, чтобы победить? Сколько в нём фантазии и азарта? Диалог молчал. Ответ не приходил больше минуты. — Я слышала, шотландцы ничего не носят под килтом. Ёнсон складывала небольшой лотос из салфетки в ожидании еды. — Сомневаюсь, что это оправданно при работе в ресторане, — ответил отец. — А в битвах это было оправданно? — А на свадьбах? — Чёрт возьми, да! — Мама засмеялась. — Я бы хотела, чтобы мой мужчина был на свадьбе в килте и без белья. — Что ж, самое время найти себе шотландского мужа. — Куда уж мне, если даже у тебя не получилось. — Ну, знаешь ли, — отец нервно хохотнул, — я бы удивился, если бы нашёл мужа, а не жену. Мы, может, и в Великобритании живём, но это не значит… — он вдруг замолчал, аккуратно подбирая слова: — …не значит, что стоит забывать о морали. Тэхён, не отрывая взгляд от телефона, усмехнулся. Как хорошо, что отец не знает, на что он сейчас с таким удовольствием смотрит. — Если честно, — ответила мама, — твои слова вызывают у меня дикое желание найти себе невесту. Новое сообщение. Тэхён наконец узнал, почему Чонгуку потребовалось так много времени на ответ. Он вырезал своё лицо со старой фотографии, чтобы приделать на место головы актёра. Беззвучный смех растворился в подставленной ладони. Хорошая попытка одурачить, чистый восторг, однако Тэхён не позволит себе проиграть в поединке, где главное оружие — это находчивость. «Так не пойдёт. Я хочу твоё фото». «Мне надо раздеться ради домашки по физике?». Тэхён, подумав, напечатал ответ: «Можешь оставить один предмет одежды, я не возражаю». — Когда роды? — спросила Ёнсон, начиная складывать уже второй лотос. — Со дня на день. Может быть, даже завтра. — Кэт не обижается, что ты сейчас с нами, а не с ней? — Она сама предложила проветрить голову. Сказала, моя тревога действует ей на нервы. Кстати, передаёт тебе поздравления. — Спасибо. Такая она у тебя прехорошенькая, — улыбнулась мама. — Девочка будет или мальчик? — Девочка. Кэт уже выбрала имя. — Отец замолчал, отчего-то смутившись, а потом неохотно произнёс: — Салли. Повисла неловкая тишина. Ёнсон быстро глянула в сторону сына и тут же прикрыла рот рукой, чтобы не ляпнуть лишнего. Тэхён же оторвал взгляд от телефона и произнёс, не скупясь на выражения: — Вау. Какая пиздецки хуёвая идея. Над столиком пронёсся вихрь — это мама, придя в восторг, не смогла сдержать громкого смеха. Отец попытался привести всех к порядку: — Эй, не выражаться! И вообще, так звали бабушку Кэт. У них это семейная традиция — называть детей в честь старших родственников. Официант принёс напитки и первые блюда. Ёнсон, успокоившись, решила помочь ему разложить приборы, но случайно уронила вилку; полезла под стол, ударилась головой об угол. В это же время пришла новая фотография. Тэхён наклонил голову, изучая снимок. Селфи, вид «сильно сверху», на коленях спящая Гертруда. Но что важнее: на Чонгуке безразмерная серая футболка, под которой — ничего. Во всяком случае, так показалось при первом рассмотрении. Тэхён увеличил фото, чтобы лучше разглядеть детали, и в результате недолгих поисков отыскал под кошачьими лапами тонкую полоску шортов. Понятно, натянул футболку так, чтобы выглядело, будто кроме неё на теле ничего нет. Хитро. — Ты прав. Бельё на нём есть. Тэхён чуть не выронил телефон, когда услышал замечание мамы. — Что? Ты о чём? — Взгляд судорожно забегал по сторонам. Вилка в её руках, официант, что удаляется в сторону другого столика. В голове моментально загорелась лампочка. — Ты заглянула официанту под юбку?! — Тише, Тэхён. Это неприлично, — прошептала мама, оглядываясь, чтобы убедиться, что на них никто не смотрит. — Назвать килт юбкой — это ж надо додуматься… Он закатил глаза и хотел было вернуться к переписке, но мама уже заметила его испуганный взгляд. — С кем переписываешься? — С другом. — С Финном? — С другом. Услышав имя пасынка, отец подключился к разговору. — Вы с Финном, я заметил, совсем перестали общаться. Что-то случилось? Тэхён как можно непринуждённее пожал плечами. — Ничего не случилось. Просто когда мы закончили художественную школу, поводов общаться не осталось. — Разве вас связывала только школа? Вы были лучшими друзьями. — Были да перестали. Разве у вас с мамой не то же самое произошло? — Тэхён начинал заводиться. — И вообще, почему мы говорим обо мне? Сегодня мамин день рождения. Пусть лучше она что-нибудь расскажет. Подняв голову, он сразу встретился с её взглядом — внимательным, изучающим. Она услышала то, что он не сказал вслух, и тактично спрятала внутри своей памяти для будущего разговора наедине, при котором он не сможет так же просто от неё отвернуться. На тонких алых губах появилась меланхоличная улыбка. — Я уволилась, — объявила мама, медленно проговаривая каждую букву. — Что? — Тэхён с отцом удивились одновременно. — Написала заявление вчера. Через две недели буду свободна. — Подожди. А где ты собралась работать? Нашла новое место? — Пока нет. Знаю только, что хочу сменить направление. Может быть, поеду пасти овец, как мечтала, не знаю. — О боже… — прошептал Тэхён. — Ёнсон… — отец тоже не удержался. А мама, поглаживая пальцем нетронутый коктейль, всё так же улыбалась. — Овечки — это не милая медитативная хрень, — заявил Тэхён. — Это работа, на которой необходимо трудиться. — А я, по-твоему, этого не умею? — Честно? Нет. Он сам не знал, почему порой не верил в состоятельность матери. Наверное, потому что считал некоторые её поступки детскими. Она могла записаться на курсы по рисованию, а через неделю удивиться, что на них нужны время и средства, могла решить самостоятельно перекрасить комнату, а после одной стены разочароваться в результате и отказаться заканчивать. Мама редко смотрела наперёд, не высчитывала последствия, действовала, руководствуясь сиюминутными желаниями. Единственный человек, которому удавалось держать её импульсивность в узде, был отец, но и он устал за семнадцать лет брака. Теперь маме оставалось полагаться только на себя. И она была уверена, что справится. Отец, как ни странно, тоже. — У неё всё получится, — сказал он с улыбкой. — Твоя мама умная женщина. И очень сильная. Сильная, ну да. Настолько сильная, что уже на грани возможностей. Может, разнообразия ради ей стоит хотя бы недельку побыть слабой? Тэхён взглянул на мать: погрузилась в мечты о свободной жизни, в которой её ждали овцы и собаки. — Заведу себе бордер-колли, будем с ним бегать по лугам. — Ты же бигля хотела. — А у меня будет две собаки. Одна для работы, другая для души. О, или вообще три: хочу ещё белую пушистую, чтобы носилась среди овец, как облачко. Услышав про белое пушистое облачко, Тэхён вспомнил фотографию с Гертрудой на коленях. Судорожно схватив телефон, он посмотрел на время и понял, что нарушил собственное правило: не оставлять провокационные сообщения без ответа дольше минуты. Он наскоро набросал решение задачи, которую просил Чонгук, и отправил в чат, чтобы хоть как-то объяснить долгое молчание. Но Чонгук явно о чём-то догадался. «Я тебя отвлекаю?». Тэхёну пришлось рассказать, что он в ресторане с родителями. «О, прости. Не буду тогда мешать. И спасибо большое!». Тэхён нахмурился, печатая новое сообщение. «Ты глупый? Я говорю, с родителями в ресторане. Разумеется, я абсолютно свободен». Чонгук отправил стикер с хихикающим кроликом. Некоторое время в шапке диалога мигали три точки, а потом пришёл вопрос: «Значит, фото хорошее? Ну, ты же решил в итоге задачу». Тэхён постучал пальцем по корпусу телефона. «Фото прекрасное. Но в следующий раз прячь шорты лучше, иначе не прокатит». Снова хихикающий кролик. Они оба знают, что это шутка, потому что за флиртом и намёками не следует ничего. Они дразнят друг друга, смеются, но стоит делу обрести серьёзный оттенок, как оба замолкают и прячутся в своих норах. Чонгук ушёл ужинать, и Тэхёну пришлось, отложив телефон, включиться в разговор родителей. Они обсуждали какую-то ностальгическую ерунду. Говорили о школьных временах, когда наивно полагали, что быть самой сладкой парочкой среди одноклассников — значимое достижение в жизни. Вспоминали учителей, реакцию на их ранний брак, то, как семьи между собой не поладили. — Твоей маме я не понравился. — Ей никто не нравится, — ответила Ёнсон, — так что не велика потеря. Тэхён смотрел на них, ничего не добавляя. Он с любопытством изучал мамино лицо. Вот она: смеётся, мечтательно качает головой, шутит, но взгляд при этом продолжает оставаться мёртвым. Что же не так? Почему она поглощает счастье, но не усваивает его? Мама подняла бокал с безалкогольным напитком и торжественно произнесла: — Обещаю, что с завтрашнего дня всё изменится. Вот увидите. Моя новая жизнь будет не хуже старой. Тэхён нахмурился. Он не верил её обещаниям уже давно, потому что ни разу не видел, чтобы она их сдерживала. Когда они доели десерт, и мама, навалившись на стол, внимательно стала слушать рассказы отца о новой жизни, у того зазвенел телефон. Голос в динамике сообщил что-то, что заставило его подскочить. — Понял. Еду. Мама улыбнулась, устало отмахиваясь от сонного настроения. — Кажется, кто-то сейчас полетит в больницу. Угадала: у Кэтлин начались схватки. Отец бросился искать кошелёк, пытаясь одновременно попросить счёт, организовать такси для Ёнсон с Тэхёном и найти ключи от машины. — Иди уже, — твёрдо сказала мама. — Я сама со всем разберусь. — Я обещал заплатить. — У меня достаточно денег. А у тебя теперь лишних не будет. Иди! В конце концов, вечер был хороший. Мне за него ни фунта не жалко. Сокджин обнял Ёнсон. Глядя на то, как родители, благословляют друг друга на счастливую ночь, Тэхён вслушался в песню, тихими строчками доносившуюся из динамиков: «Дрозд поёт в глухой ночи. Возьми эти сломанные крылья и научись летать». А потом очередь получить нежность дошла и до него. Отец заставил его подняться, обнял и с плохо скрытыми слезами прошептал: «Я люблю тебя». Но ответить на сентиментальное, навязанное обстоятельствами признание, Тэхён не смог. Вскоре и они с мамой, которая, как выяснилось, не умеет заказывать такси по телефону, вышли на улицу, чтобы поймать машину на улице. Вечер не был поздним, а ресторан находился в центре, так что шансы найти транспорт за десять минут были высоки. Она переминалась с одной ноги на другую. Погода охолодела в сумерках, тепло спряталось за деревья, позабыв о числах календаря. Согреться не помогал даже папин пиджак, оставленный из-за спешки на спинке стула. Мама закрыла глаза. Обхватив плечи руками, она подставила лицо вечернему ветру и вдруг замерла. — «Дрозд поёт в глухой ночи», — пропела строчку из той самой песни, что Тэхён слышал в ресторане. — «Возьми эти сломанные крылья и научись летать». — Ты знаешь эту песню? — удивился он. — Это же «Битлз». Моя любимая песня у них. Как думаешь, можно считать хорошим знаком, что она играла здесь в мой день рождения? — Мама поёжилась и снова запела: — «Всю свою жизнь ты лишь ждала момента, чтобы воскреснуть». Честно говоря, больше мне у них ни одна песня не нравится. Лютая попса. Для своего времени, может, и прорывная, но сейчас… — Она замолчала, а потом вдруг спросила: — Ты рад, что у тебя появится сестра? — Ага. Неимоверно. — Наверное, у неё будут такие же очаровательные кудряшки, как у мамы. Жаль только, что родится сегодня. — Почему жаль? — Потому что каждый её день рождения Сокджин неизбежно будет вспоминать обо мне. — А это плохо? Она пожала плечами, хотя неопределённости в её мыслях явно не было. Истолковав жест по-своему, Тэхён спросил: — Тебя задевает, что папа ушёл к другой? Без упрёка, лишь с долей любопытства. Мама снова пожала плечами. — Нет. Я рада за него. С Кэтлин он счастлив. — Как вы с ним не были? Она нахмурилась. — Вообще-то, были. Мы были счастливы. Просто это однажды закончилось. Твой отец, он… Знаешь, я с неохотой обычно это говорю, но он прекрасный человек. Мы с ним, конечно, не всегда находим общий язык, да и ценности у нас кардинально разные, но тем не менее он человек, которого я счастлива знать в своей жизни. Она замолчала, погрузившись в память о далёких временах, в которых Тэхёна не было ни в мечтах, ни в планах. Что ей оставалось? Скучать по дням, когда отказом от одной ошибки можно было изменить судьбу. — Я, кстати, ничего не имею против тебя и Финна, — сказала она так внезапно, что Тэхён от удивления даже отступил, чуть не споткнувшись. — Хочу, чтобы ты это знал. — О чём ты? — О твоих чувствах к Финну. Застывшая паника в глазах Тэхёна не переливалась, не искрила. Он смотрел, чуть приоткрыв рот, и ждал, что мама добавит что-то ещё, но она молчала. Тогда, собравшись с мыслями и выдержав необходимую для важности паузу, он произнёс: — Нет у меня к нему никаких чувств. — И не было? — Не было. Мы просто дружили. Правды в его словах ровно пятьдесят процентов. — Тогда тебе, должно быть, нравится сосед? Чонгук, если верно помню. Взгляд Тэхёна забегал по улице. Он нервно прыснул смешком куда-то в сторону. Откровения не были его сильной стороной, он никогда не чувствовал себя естественно, раскрывая сердечные тайны. Только не с ней, не с той, чей интерес к его жизни никогда не кажется искренним. — Что за расспросы? С чего ты вообще взяла, что мне кто-то нравится? — Ну, у тебя так много портретов этого соседа в комнате на стене. — И что? Это должно что-то значить? — Не знаю. Но раньше там были портреты Финна. Вот что случается, когда не закрываешь дверь в комнату перед уходом в школу. Почему она решила, что имеет право владеть его тайной? Тэхён всё-таки посмотрел ей в глаза. Нет, в них не было надменности или холода, как не было отвращения и осуждения. Сарказм, которым Тэхён привык отвечать на подобные вопросы, застрял где-то в горле, когда он увидел, как она ободряюще ему улыбнулась. Мама сегодня была спокойная, нежная в своей тоске. Ласковый весенний день — праздничный, между прочим — цвёл в её глазах. Она наклонилась, чтобы посмотреть на дорогу, но на ней до сих пор не появилось ни одного такси. — Я не пытаюсь тебя за что-то пристыдить, — сказала она, когда вновь повернулась к нему. — Про соседа спросила лишь потому, что мне показалось, тебе будет важно услышать, как я к этому отношусь. Сокджин, — она машинально поправила пиджак на плечах, — иногда говорит глупости. Но я уверена, если бы он узнал, что тебе нравится парень, он бы воспринял это спокойно. — Мне плевать, как бы он это воспринял, его мнение не авторитетно для меня. — Тэхён шаркнул ногой по асфальту, желая как можно скорее закончить разговор. — У меня свои представления о морали, и совпадают ли они с вашими, меня не волнует. Кусая губы, мама вдруг сказала: — Прости меня, Тэхён. Он удивился, но не подал виду. — За что? — За всё. Ты очень много понимаешь — больше, чем я в твоём возрасте. Мои восемнадцать не были такими же осмысленными, это меня в тебе восхищает. — Она сделала шаг навстречу и провела рукой по его волосам. Ветер подул из-за спины, растрепав её собственные локоны в разные стороны. — Но некоторые вещи, как бы умён ты ни был, удастся понять лишь с возрастом. Тебе не нужно видеть в отце врага. Попытка наказать его молчанием не поможет. Но разве Тэхён наказывал? Да, он молчал о личных переживаниях, скрывал от родителей как радости, так и печали души, но делал это не потому, что хотел из вредности лишить их права на участие в своей жизни. Просто у него хватало серого вещества, чтобы сообразить, что родителям не интересны каждый манёвр его чувств и каждое поползновение возбуждённых клеток. Сотрясать рядом с ними воздух бессмысленными откровениями попросту бесполезно. И тем не менее: Тэхён нуждался в одобрении мамы. Чувства — большая глупость, в его детстве их не было, и он не думает, что они появились у него теперь. Однако мечта услышать заветное «я люблю тебя» из самых важных уст так и осталась неисполненной, спряталась где-то внутри сердца, под толстой мышечной тканью. Несбыточно: быть частью её счастливого мира и получать внимание чаще, чем несколько воскресений в году. Лишив его дара речи своими словами, мама воспользовалась секундным замешательством и обняла. Тэхён застыл, растерявшись так сильно, что распахнутые глаза напомнили куклу с подвижными веками: наклонишь её - распахнёт веки, коснувшись ресницами нарисованных бровей. Сердце бешено стучало в груди. Сакральный миг заставил его признаться: — Ладно. Чонгук мне в самом деле немного нравится. И под «немного» он, разумеется, имеет в виду «больше, чем кто-либо до этого». — Это здорово, — ответила мама. — Первые чувства прекрасны, пусть они и редко заканчиваются славно. Но они важны. Очень важны. — То, что вы с отцом ошиблись с выбором в юном возрасте, не значит, что это же случится со мной. — Я этого и не говорила. Тэхён терпел её нежность, не обнимая в ответ. Ветер дул, но он не чувствовал холода. Почему такими не могут быть все дни? Почему она не может каждый вечер встречать в здравом уме, наслаждаясь им без дополнительных усилителей? Она говорит: «Выпивка давно перестала приносить удовольствие. Это просто привычка, и если бы ты только знал, как она мне осточертела». Но говорит она это со слезами и очередной бутылкой виски в руках. Она не буйствует, когда пьяна (в большинстве случаев), не причиняет физического вреда окружающим, не кричит, но Тэхёна всё равно воротит от вида её расфокусированного взгляда. Что же в этом такого? Дело только в беспокойстве? Как бы не так. По правде говоря, причина в банальной обиде. Тэхён обижен, потому что мама забрала его детство, лишила возможности быть беззаботным, когда обязала находиться в опаске за её жизнь, следить за самочувствием и, выполняя уроки в выходной день, прислушиваться, жива ли она за стеной, в соседней комнате. «Это последний раз, честно. Завтра бросаю», — каждый день на протяжении пятнадцати лет. А раз в месяц бонус в виде нагнетания: «Кажется, это утро я не переживу. Запоминай, что делать, если мой пульс остановится». Сто восемьдесят обещаний умереть — ни одно из них не исполнено. В какой-то момент Тэхён перестал волноваться и с ужасом понял, что больше не боится её смерти, ведь готов к ней уже давно. Боль других перестала казаться значимой. На всхлипы из соседней комнаты он не реагировал, на стоны раздражённо закатывал глаза. «Откуда столько цинизма?». Из детства; из тревожных ночей; из душевной пустоты, которую ничем не заполнишь. Ёнсон подняла руку, останавливая чёрный электрокар с зажжённой табличкой «TAXI»; от пиджака повеяло папиным одеколоном. Тэхён закрыл глаза, чтобы побыть в этом моменте ещё немного, совсем чуть-чуть. Но машина затормозила, и маме пришлось произнести: — Пора домой. Ветер подхватил её слова. Тэхёну нестерпимо захотелось плакать. Секунду. Можно мне побыть в твоих объятиях ещё секунду? Чтобы потом, когда всё испортится, когда ты утонешь в ненависти к себе и забудешь обещание, что в этот день давала, на страницах вымышленной истории мне удалось себя убедить: в один из майских вечеров ты меня недолго, но любила — по-настоящему, искренне, каждой клеткой ещё не умершей души, краткую вечность, продлившуюся секунду. Садясь в машину, Тэхён взглянул на ресторан в последний раз и вспомнил строчку из услышанной песни. Где бы не находился этот дрозд со сломанными крыльями, он отчётливо слышал его пение.