Вознесение

      Как, впрочем, в последнее время, Юля пропустила занятие с Викторией. Она вновь избегала её и не желала находиться в одном помещении с Воздвиженской. Почему Юля была такой трусихой? Она сама толком не понимала. Ведь она была стервой, самой настоящей сукой в университете, той самой девочкой, о которой будут говорить за её спиной, а перед ней побоятся и слово пробормотать.       Она замещала эти занятия у себя дома, зазубривая текст своей героини. Юля начинала чувствовать себя ею, олицетворять, настолько вжилась в роль. Ей стал сниться этот сценарий, преследовать паранойя, но Романовой это нравилось. Она нашла новую одержимость, кроме Воздвиженской.        После учёбы у Юли ужасно разболелась голова, а в мыслях было только одно: какую подлость сделать Виктории, чтобы она заметила её?       Воздвиженская была будто кровожадным волком, который охотился на овец в поле. Но Юлю заинтересовал этот монстр, она хотела взглянуть на него собственными глазами, и Виктория удивилась этому интересу к её персоне, но также ранила Юлю, чтобы она не выделялась из других. Из опасного хищника Романова стала беззащитной овечкой. Но эта овечка могла скрывать в себе что-то опаснее, чем у самого опасного хищника.        Романова чувствовала в последнее время странно. Было жарко. Она ощущала ненависть, самую настоящую и животную. Воздвиженская сломила её, заставила побывать на самом дне, в самом дерьме, и она должна была ей отомстить. Но как?        ”Ты спасешь меня, если мне будет хуже?” — почему-то такие мысли начали преследовать Юлю на постоянной основе. Она понимала, что вся эта её симпатия к Воздвиженской может скоро пройти, но, кажется, она не собирается так легко уходить от Юли. Она только усугубляется, въедается в сердце, где уже зарождались любовь и ненависть одновременно. И от этого было только хуже. Больнее…        ”Если я упаду глубже, ты вытащишь меня из этого кошмара?”       — Снова витаешь в облаках? Или в груди Воздвиженской? — Маша щёлкнула пальцами перед лицом Юли, приводя её в реальный мир.       От этого вопроса в горле встал ком, а суровый взгляд метнулся к Маше.       — Перестань нести чепуху. Не смотрю я на её грудь, понятно? Просто… у неё красивый кулон. — Юля отвела взгляд на свою порцию обеда, водила вилкой по еде, но в горло ничего не лезло.       Если бы Юля прижала Викторию к стене, заткнула её поцелуем ворчание и то, что так неправильно и остальные уклончивые слова, только что затуманившие рассудок Юли, то чтобы сделала Воздвиженская? Подала бы на неё заявление? Пожаловалась директору? Или возненавидела на всю оставшуюся жизнь?       — Ну да, кулон. — с сарказмом выдавливает из себя Маша, закатывая глаза и убирая за собой поднос на ленту. Юля сразу же идёт за Машей, повторяя её действия.       — Ты же понимаешь… она вроде как зависимость. Есть алкогольная, наркотическая, а она особенная. Воздвиженская зависимость, почти звучит. И с этой зависимости просто так не слезть. — Юля заправляет свою прядь волос за ухо, поглядывая на Викторию, которая, Юля заметила, за ней тоже наблюдала. Всего секунда. — Я не знаю, что с этим делать, Маш. Я всё перепробовала.       — А ты хоть пыталась? Юль, тебе почти двадцать два года, а ума, как у ребёнка. Не нужны ты ей.       — Будто я этого не знаю. — буркает Романова и выходит из столовой, вслед за Машей. — Я ведь… правда пыталась, Маш. — Юля видит, как Маша по-детски пытается идти впереди, чтобы не встречаться с взглядами. — Ну Маша! Постой же ты! Ты сама ведёшь себя, как ребёнок.       Маша просто проигнорировала Юлю и ушла на свой этаж, чтобы не опоздать на пару. Чертовка. Она правда просто ушла? Оставила Юлю одну с собственными сомнениями и ненавистью? Но Маша не обязана была решать проблемы Юли. Романова — взрослая девочка, чтобы решить все свои проблемы, а не полагаться на подругу.       Ведь это всего лишь плохой период, да? Завтра Юля проснётся, и всё наладится. Виктория поймёт, что скрывать чувства не по-взрослому, и ответит взаимностью. Маша перебьётся, и они опять будут не разлей вода.       Но нет.       Это не плохой период.       Это конец.       Конец личности Юли, её характера, который был непоколебим. Конец всего существа Юлии Романовой, с которой боялись лишний раз заговорить. А теперь от прежней Юли осталась одна оболочка, а внутренности полностью перемешались.       Это не было похоже на любовь, больше на зависимость, одержимость, желанием обладать Викторией. Это было самым настоящим помешательством. Но обладать Юля не хотела телом Воздвиженской, нет, конечно, хотела, но не в первую очередь. Она хотела понять её натуру, которая навевала страх и подавленность. Почему Юля заинтересовалась этой персоной, она сама не знала и знать не хотела, потому что уже слишком поздно что-то менять.       — Юлия, Вы хотите опоздать на свою пару? — этот голос… прямо у самого уха, заставляет подпрыгнуть, выпрямиться и нацепить маску на своё лицо. Но от неё что-то скрыть попросту невозможно.       — Нет, конечно, Виктория Александровна, просто… задумалась. — Юля поправляет лямку своей сумки через плечо и хмуро переводит взгляд на Викторию. Что, если прямо сейчас её нагнуть в её же кабинете на её же столе?       Юля осеклась. Какого черта она думала об этом? Почему в её мыслях проскользнула эта животная похоть? И, кажется, она сама начинает её чувствовать.       — Задумались? Очень часто Вы задумываетесь: уж не случилось ли что? — Воздвиженская говорит с сарказмом, с притворностью, пытается вывести Юлю из себя, но, оставляя свой профессионализм и желание помочь студентке. Хоть и об этой студентке у неё отвратные мысли, как бы разложить её на собственном столе. Но она должна ненавидеть и будет ненавидеть, ведь так нужно, иначе она совсем утонет и захлебнётся в своих чувствах.       — О том, какая Вы такая сексуальная, когда злитесь. — Фыркает Юля и закатывает глаза, демонстративно отворачиваясь от неё, чтобы уйти в аудиторию. Почему-то эти слова знакомы Воздвиженской, будто она где-то недавно слышала такую же фразу, и это вызывает у неё чувство дежавю.       Виктория пытается игнорировать тот факт, что начинает интересоваться и Юлей, и той незнакомкой с чата знакомств. Кого она должна выбрать? Кому отдать себя полностью?       Воздвиженская ходит целый день хмурая и строгая, о чём уже успели доложить Татьяне Сергеевне. На обеденном перерыве она пришла в кабинет Вике с крафтовым пакетом и бумажным стикером, наклеенным на него с до жути знакомым почерком: ”Хитрой лисе и змее.”       — Как мило, надеюсь, это не мне? — Виктория усмехается, сидя за своим столом, будто всё хорошо, но она сжимает руки в кулаки и вжимает ногти в ладони.       — Мне его передали. Кажется, ты уже догадываешься, кто. — Татьяна садится напротив стола Воздвиженской и передаёт пакет ей. — Пахнет, между прочим, очень вкусно. Я бы сама съела, но не буду же я подводить её. — Таня смеётся и кладёт подбородок на ладонь, наблюдая за Викторией, не скрывая очевидную улыбку с намёками.       — Я не буду это есть, так что можешь забрать. Ты же отдала мне? Отдала. Но она же не упоминала, что это я должна их съесть. — Виктория выкладывает пластиковый контейнер с печеньем с шоколадной крошкой.       — Как думаешь, она их приготовила или купила? — Татьяна тянется за одним из печений, но её слабо бьют по руке. — Ауч! Что, решила себе всё забрать? Понравилось?       Воздвиженская не отвечает, а лишь хмурит брови, но не притрагивается к печенью сама. Её останавливает лишь то, кто именно ей их купил. Зачем Юля потратила на неё деньги? Зачем проявляет это лишнее внимание и по-детски пишет обзывательства? Юля и правда ребёнок, но только что этот ребёнок пытается ей доказать?       — Она сказала что-нибудь ещё, прежде чем отдать их тебе? — она пытается отвлечься, встаёт со стула и наливает в чайник воду, чтобы её разогреть. Все мысли куда-то растворяются, будто в кислоте, оставляя после себя дымку оглашающей пустоты.       — Сказала, если бы была возможность, она бы запихнула их… тебе в глотку. — Татьяна всё же успевает схватить одно печенье и смотрит на Вику, отмечая про себя, как её взгляд и язык тела поменялся в ту же секунду. — Но она боится, что ты на неё пожалуешься директору и её выгонят. Ей некуда идти.       — Есть полно других университетов, где её талант оценят в лучшей степени, если она боится, что её отчислят. Она сама грозилась мне, что отчислится из-за меня. — чайник вскипает в нужное время, но от лишнего шума у Виктории начинает болеть голова. Вся эта суматоха с чувствами Юли только усугубляет ситуацию.       У Воздвиженской не было серьёзных отношений, лишь одна интрижка после окончания школы, но настоящие чувства Романовой, в которые она не верит, совсем отличаются от тех чувств, которые испытывала к той интрижке. Виктория хотела спокойную жизнь, преподавать и быть хорошим учителем, а не собачиться с Юлей, потому что вместо любви, она начинает чувствовать ненависть к Воздвиженской.       Вика же ни в чём не виновата, просто она не хочет интрижек на год, чтобы потом Юля её бросила и выучилась, больше не сталкиваясь с ней. Но она может её потерять ещё быстрее, чем за год, ведь импульсивность Романовой безгранична, а предпринимать какие-то решения до того, как она испарится из жизни Воздвиженской невозможно.       — Она боится родителей. — вырывает её Татьяна из собственных мыслей, ожидая свою кружку чая. — Они хотели, чтобы она училась именно в этом университете. У неё строгая мать, а отец хороший. Добрый, любящий отец, как и должно быть, но вот мать… у них всё там сложно.       — Они знают, что она принимала наркотики? — резко спрашивает Виктория, но, видя выражение лица Татьяны, поняла, что, конечно же, нет. Тогда бы Юли уже здесь не было. — Они не хотят её… отправить в стационар? Она же не здорова.       — Она отказывается пить таблетки, говорит, что они заставляют чувствовать её странно. — женщина, наконец, получает свою чашку и запивает печенье горячим напитком. Она мало с кем говорила о состоянии Юли, но она видела его. Она первая, кто на втором курсе уводила Юлю в алкогольном состоянии с дискотеки, которую устроили в университете перед Новым годом. Она первая, кто заподозрил, что Юлия Романова — не просто какая-то студентка.       — Странно? Они должно помочь ей. — Виктория прикусывает язык, осекаясь, предотвращая свой поток мыслей и вопросов о Юле, которые она чуть не высказала Тане. Она должна поддерживать свой статус Стервы и злой преподавательницы для одной Юли. — Когда она в последний раз ходила к психологу или психиатру?       — Я не знаю. — женщина вздыхает и берёт ещё одно печенье. Юля же не обидится, если не только Вика съест это печенье, так ведь? — Собралась лечить её?       Нет, конечно, Виктория не собиралась её лечить, просто… её преследует волнение за одарённую студентку, вот и всё.       — Может, ты на неё повлияешь, Вик. Она правда хорошая, просто… проблемная. Но если постараться, её ещё можно спасти.       — Мне то это зачем? Она мне никто. С ней собачимся почти каждый божий день, кроме выходных, слава богу, но, — Воздвиженская отводит взгляд на печенье. — может, она и правда хорошая. Только зачем она всё это делает? Пытается раздражать меня и вывести из себя? Нравится, когда я кричу на неё? Нравится, когда ругаю? Она что, мазохистка?       — А ты, получается, садистка. — смеётся Таня и прячет улыбку за чашкой.       — Мне не нравится это! Я не хочу на неё кричать, но она вынуждает! — защищается Виктория, но Таня видит её насквозь. Слишком уж это очевидно.       — Она тебе ни капельки не нравится? — спрашивает Татьяна с таким лицом, будто она разочарована поведением Вики.       — В том-то и дело, что нравится, только, — Воздвиженская поджимает губы, смазывая помаду и глотает горячий чай, будто это как поможет скрыть все её чувства и нежелание говорить об этих чувствах. Она не хочет говорить о любви или о симпатии ( что она на самом деле чувствует к Юле? ), но этот взгляд Тани будто вытягивает все эти слова. — Не будет это всё серьёзным.       — Откуда ты знаешь? Ты сама видишь, какая она… несерьёзная и несуразная. Она как большой ребёнок, а с детьми я встречаться не хочу. — она отводит взгляд в окно, наблюдая за снегопадом в надежде, что этот снегопад выметет все её проблемы и чувства к Юле. Юля вовсе не ребёнок из-за своего характера и внутреннего мира. Она уже достаточно зрелая, но поведение оставляет желать лучшего.       Татьяна больше не пытается улучшить отношения Виктории к Юле, выставляя её Божьим ангелочком, потому что понимает, что всё это зря, ведь Воздвиженская сама видит, какая Юля на самом деле.       Это всё бесполезно.       — Неужто не хочешь дать ей шанс?       Шанс? Это слово резало её слух. Шанс — это всегда риск, а Виктория не была готова рисковать своим сердцем. А если это будет самой большой ошибкой в жизни Вики? Впустить в своё сердце такую, как Юля, которая может изнутри покалечить и изрезать её сердце? Виктория не хочет этой боли, но это всё не стоит её нервов.       — Думаешь, она его заслужила? — шепчет она, но слова звучали неуверенно. Она знала, что Юля может стать тем самым ураганом, который разрушит всё на своём пути. Она могла покалечить и изрезать её сердце своими непредсказуемыми поступками и резкими словами. Виктория не хотела этой боли. Воздвиженская понимает, какой неуверенной она стала за четыре месяца работы в университете.       — Каждый заслуживает хоть один шанс за всю жизнь. — это звучало как мантра, которую ей повторяли родители, чтобы успокоить её. Это было невыносимо, вся эта ностальгия о детстве, когда она как дурочка мечтала о любимом человеке на всю жизнь, который любил бы её просто так, а она любила в ответ. А теперь она застряла в этом круговороте мыслей и с запретными чувствами. — Ты ведь её любишь, Вик, просто противишься ею.       И Воздвиженская ненавидела то, насколько Таня была права. Любовь к Юли рвала Викторию так, будто кто-то голыми руками раздвигает рёбра, чтобы добраться до сердца. Воздвиженская не могла вытравить её из головы — каждое воспоминание о ней царапало изнутри, как ржавый гвоздь, который невозможно вытащить, не разорвав себя ещё сильнее. Воспоминания, которые сформировались всего за четыре месяца, казались прожитыми целыми годами.       Телефон на столе завибрировал. Всплыло сообщение на экране. Есть свободная минутка? Или занята как всегда?       Виктория закатывает глаза и глупо улыбается. Идиотка, почему она пишет, когда ей так нужно отвлечься от реальности?       — Кто пишет? Любовник? — спрашивает с любопытством Татьяна, и ухмыляется, будто уже всё знает.       — Ты с ума сошла? Нету у меня любовников. — ворчит Воздвиженская и кладёт телефон экраном вниз. Сейчас не до неё в присутствии Тани. Женщина же с потрохами её съест, если ничего ей не рассказывать.       — Тогда почему ты так улыбаешься обычному сообщению?       Если бы Виктория сама знала…       — Колись, подруга, с кем уже успела познакомиться за пределами университета? — женщина загадочно ведёт бровями и делает глоток чая, не отрывая взгляд от Виктории. Подождите, она покраснела? — Да ну, Вик, правда что ли? Сколько вы общаетесь?       — Месяц где-то, я не считала. — она пытается занять свои руки чем-нибудь: прибирается на своём рабочем столе, поправляет свою причёску и сжимает атласную ткань своих молочных брюк.       — И кто он?       — Она учится в этом университете. — Виктория шепчет себе под нос, но Татьяна прекрасно слышит и на секунду замирает. Она пытается придти в себя и не накричать на Воздвиженскую с воплями, какая же она дура. Почему-то злость накрывает Таню сполна, но она сразу же отступает. — На столько всё плохо? По твоему взгляду, будто бы да.       — Вика, это ты сошла с ума, а не я. — на удивление, женщина говорит равномерным, спокойным голосом, а не кричит, как думала Виктория. — Я надеюсь, ты не сказала, что тоже преподаешь здесь?       — Конечно нет. Я категорически отказалась от большей информации о себе.       — Что же к тебе тянутся девочки-студентки, Вика? — Татьяна бьёт себя по лбу и закрывает глаза, тяжело выдыхая. — Тяжёлый случай. Почему у тебя так всё сложно?       — Она называет меня ”Лисёнок”. — еле слышно бормочет Вика, таким милым голоском, будто она сама эта девочка-студентка, которая влюбилась так по-детски.       — Боже мой, Вика, плохие новости: ты влюбилась в анонима, который учится в этой школе.       — Я… я не влюбилась, просто, — Виктория прерывается на полуслове, задумываясь. А ведь она правда не знала, почему так себя ведёт от одного сообщения. Тем более, она даже не видела её. Может, это и к лучшему. — Мне нравится, как она поддерживает меня иногда.       Вновь вибрация телефона, и Виктория пытается пересилить себя, чтобы не переворачивать телефон и прочитать сообщение.       — Ответь ей уже, а то мне уже надоело видеть, как ты страдаешь. — женщина усмехается и мотает головой, громко вздыхая.       — Спасибо.       — Ты и правда изменилась, Вик. — Вика отводит взгляд с экрана телефона на Таню, не успевая прочитать сообщение. Её выражение лица невозможно прочесть. — Стала… человечней. Стесняешься и краснеешь.       — Юля бы опровергла твои заявления. Она считает меня стервой. — фыркает Воздвиженская и хмурится. Она правда изменилась?       — Или хочет считать.       — Да нет, впрочем, она права, ведь я правда веду с ней как стерва. Да и она не лучше. — Виктория выдыхает и щипает пальцами переносицу, закрывая глаза. — Я просто не могу понять, что с ней не так. Она вроде… нормальная с друзьями, а со мной, — она пытается подобрать слово, которое идеально бы описало Юлино отношение к ней, но все слова, кроме ”стерва” и ”сука” не лезли в голову. — Как с заклятым врагом, только в сто раз хуже. Она ненавидит меня, потому что…       — Ты её отшила. — заканчивает за неё Татьяна. — Будь осторожна со своим анонимом, иначе всё может вернуться бумерангом и отошьют уже тебя.

***

      Придя домой в семь вечера, Виктория наконец может спокойно пообщаться с ней, а то Танька то просто так её не отпускала ещё десять минут, а там уже начался кружок ( на котором Юлии не было ), и было некогда ответить, даже если и очень хотелось.       Воздвиженская поставила ботинки на коврик, сняла пуховик и направилась на кухню, чтобы поставить чайник. Родители задерживались, и они придут только через полчаса. Нужно было успеть что-то приготовить и принять ванну.

Я освободилась, прости, что не ответила сразу.

      Пока Виктория ждала ответ, чайник уже нагрелся. Ничего страшного. Я тоже была сегодня занята. Ты уже дома?

Да, только недавно вернулась. Меня успело всю замести. А ты?

Я сейчас у друга. Вроде как отмечаем, что хорошо сдали половину зачётов по всем предметам.

Переживала?

Если только немного.

С кем будешь проводить новогодние праздники?

Да не знаю, к родителям, наверно, уеду. Мне нечего делать здесь.

Ты не с родителями живешь?

Не-а.       Повисло неловкое молчание, и Виктория не знала, что спросить ещё. Они ещё не перешли черту чего-то настолько личного, но стоять на месте не хотелось. Или лучше… пока оставить всё как есть.

Не напивайся там слишком сильно. Алкоголь вредит здоровью.

Ну мам, я знаю) Это мой выбор.       Воздвиженская поджала губы и усмехнулась. Идиотка.

Я не мама тебе, чтобы что-то запрещать и контролировать. Так что не наглей.

А если честно, сколько тебе лет?

Пока не могу сказать. Вдруг испугаешься моего возраста. Подумаешь, что я старая.

      Она слышит возню в коридоре и на мгновение выключает телефон на боковую кнопку и идёт встречать родителей, будто она и не взрослеет. Во время переписки она успела приготовить пасту карбонару, только без бекона, потому что его не нашлось в холодильнике.       — Привет, Вик, ну как ты здесь без нас? Давно пришла? — Светлана Алексеевна, чудная женщина с тёмными волосами, как и у самой Виктории. Её мать работала бухгалтером за приличную сумму в этом городе, а отец Александр Иванович — в мастерской мебели. И жили они в благополучии, даже чуть больше, чем отлично.       Вика не была раскрепощённой в покупках, она больше откладывала на нужные вещи и не тратила деньги по пустякам.       — Всё хорошо, мам. Полчаса назад где-то, а могла бы и раньше, если бы не эти дурацкие пробки. — вся маска Воздвиженской слетела перед тем, как войти в квартиру. Больше не нужно претворяться сильной или уверенной. Дома можно быть собой и не бояться осуждения. Только если… родители не узнают о предпочтении их дочери. — Можете уже садиться за стол.       Виктория на секунду отвлекается, пока раскладывает тарелки с едой на стол, прижимаясь бёдрами к столешнице и читая новое сообщение. Куда пропала, лисёнок?

Родители пришли с работы, пошла их встречать. Уже успела соскучиться по мне?

Конечно, думала, ты меня уже бросила.

Не переживай, надолго не брошу. Мне с тобой спокойно, чтобы так просто тебя бросать.

      Воздвиженская неосознанно сжимает нижнюю губу зубами, только со временем понимая, что она только что написала. В чём она призналась. Я польщена. На самом деле мне с тобой тоже комфортно. Мало с кем я нахожу общий язык из-за своего сложного характера.

Это ведь не находишь это странным, что мы общаемся всего месяц, а я уже как будто… привязалась к тебе.

      Она окончательно прикусывает губу, ощущая металлический привкус на языке. Как же она дура. Влюбленная дура. Я тоже привязалась к тебе. И мне от этого не по себе. Скажи честно, ты какая-нибудь ведьма, что приворожила к себе?

Значит, ты тоже ведьма и приворожила меня.