Запретный плод фантазий

— И ты скрывала это от меня? Паршивица — процедила Арлекино, делая голос на тон выше. Удар, как и хотелось, был сильнее позволенного, сильнее репетированного. Щека Фурины горела, а тушили её маленькие хрусталики слёз. Возможно директриса перестаралась, молчание длилось больше положенного. Вместе с репликой выбился весь образ Вильетты, тщательно сохраняемый даже во время антракта. Арлекино краем глаза следит за зрителями. Придётся импровизировать. Своей рукой в тонкой перчатке она сжимает щёки, сильно надавливая и разворачивая лицо на себя и зал. — Я нанимала тебя не для того, чтобы моё состояние кануло в никуда. Исполняй обязанности или лишайся жалования — хватка ослабляется и исчезает. Фурина приходит в себя. — Такого не повторится, госпожа Лорейн — "Вильетта" поклонилась и сцена закончилась. Действия сменяли друг друга, постановка шла к развязке, но Арлекино думала о своём (верно, девочка-студентка принадлежит ей и никому больше). Полумрак окутывает сцену, наблюдатель видит плавно движущиеся силуэты. Две дамы быстро кружатся, не раздумывая переставляют элегантные ноги на каблуках. Арлекино проводит рукой вверх-вниз по талии Фурины, сгибает пальцы и впивается ногтями. Девушка поджала губы и чаще задышала. Тишина играла против неё. Хватка ослабла, но лишь для того, чтобы тонкие пальчики поползли по спине и остановились в опасной близости от груди. Женщина чувствовала чужое сердцебиение – оно отбивало быстрый ритм. Директриса пыталась заглянуть в море трусливого взгляда, но напарница упорно отводила глаза. Резкий шаг назад – танцовщица утыкается в грудь ведущей. Через пару секунд выпрямляется, вспомнив об одиноком зрителе. Арлекино остановилась и нависла над Фуриной, с лёгкостью удерживая её. Этим знаменовался конец танца. Занавес опустился... Женщина стояла в центре зала и следила за тем, как уносят реквизит. На удивление приятно отыгрывать чужую жизнь на сцене – временно отпускается своя. Для этого не нужно "разбираться в актёрском искусстве", как выражалась девушка. Арлекино делает ради удовольствия. «Что нашли в этом другие?» — когда-то спрашивала она, сегодня зная ответ. Одна Фурина училась ради сцены, другие же сбегают от прошлого, надеясь начать сначала и остаться непойманными. — Зачем Вы это сделали? — слышится за спиной. Директриса оборачивается и видит Фурину. Она смело смотрит в тёмные глаза и хмурит брови. «Глупый крольчонок перед волком» — промелькнула невольная ассоциация. — Та пощёчина? В глаза нужно смотреть, когда велено. — Но я смотрела... — Не во время танца. Злопамятность весьма замечательна, особенно для мучений.