Два крыла одного ворона.

      Внутри корабль оказался ещё более внушительным, чем снаружи. Вместо тесных коридоров Серена увидела просторную, вытянутую в длину общую залу с низкими, мощными сводами, поддерживаемыми резными деревянными балками. Воздух пах смолой, старым деревом, солёным ветром и чем-то ещё — озоном и холодным камнем, будто дух самого замка уже витал здесь. По стенам горели факелы в чёрных железных бра, отбрасывая длинные, пляшущие тени.       Перед группой новичков, сбившихся в кучу, стоял старшекурсник. Он представился коротко и чётко, как отдаёт приказ: — Алексеев, Андрей. Староста школы. По всем вопросам, касаемо учебы и преподавателей обращайтесь ко мне.              Голос его был низким, уверенным, без следов волнения. Он был высок, широк в плечах, с коротко стриженными тёмными волосами и внимательным, оценивающим взглядом серых глаз, которые скользнули по каждому новичку, будто составляя мгновенное досье.       Серена, следуя его взгляду, машинально окинула взглядом свою маленькую группу. И её сердце на мгновение упало. Девочек, включая её, было всего двое. Она, ещё одна девочка с бледным, испуганным лицом и светлыми, заплетёнными в тугую косу волосами.                               Остальные — все 15 человек — были мальчиками. Среди них она сразу узнала того самого, с длинными рыжими волосами и холодными голубыми глазами — того, кто выбирал палочку у Григоровича. Он стоял чуть в стороне от общей толкотни, с тем же отстранённым, высокомерным спокойствием. Их взгляды встретились на долю секунды, и он тут же, не моргнув, отвёл глаза, как будто рассматривал резьбу на балке над её головой.       Андрей Алексеев, заметив её беглый осмотр, едва заметно кивнул, как бы подтверждая её наблюдение. — Сначала разместим девочек, — сказал он, и его голос прозвучал чуть формальнее. — За мной.       Он повёл их двоих по боковому коридору, вглубь корабля. Мальчишки остались ждать под присмотром другого старшекурсника. Коридор привёл их к тяжелой дубовой двери с вырезанным на ней символом — переплетёнными волной и льдиной. — Ваша каюта. Общая. Правила проживания — на столе. Распорядок дня — тоже. Умывальник — в конце коридора. Водой не злоупотреблять, — отчеканил Андрей, открывая дверь. — У вас полчаса, чтобы освоиться. Через полчаса выходите на завтрак. Старшекурсницы вас проводят.        Каюта была небольшой, аскетичной. Две узкие, но прочные кровати с тумбочками, два маленьких шкафчика для личных вещей, один общий стол, привинченный к полу. Из иллюминатора открывался вид на уходящий вдаль берег и мост.        Андрей закрыл за собой дверь, и две девочки остались одни в гудещем, полном чужих голосов и шагов корабле. Воздух повис в тишине. Светловолосая девочка робко присела на край ближайшей кровати. Серена осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руке холщовый мешочек со своей палочкой. Она была здесь. В Дурмстранге. Одна среди моря мальчишек и одной незнакомой девочки, в тысячах миль от дома. И грозный, величественный корабль вёз её не в сказку, а в суровую реальность, первый контур которой она только что увидела.        В каюте царила неловкая тишина. Серена первой её нарушила, представившись на ломаном немецком, который подхватила из разговоров матери: «Ich bin Serena. Snape.»       Светловолосая девочка, представившаяся как Илона из Праги. Ее английский был ещё более обрывистым, чем немецкий Серены, но язык жестов и простых слов кое-как сработал. Выяснилось, что Илона дрожит от страха, да и не хотела она в Дурмстранг, но дедушка настоял.        Вскоре в каюту постучали. На пороге стояли две старшекурсницы — такие же подтянутые и серьёзные, как Андрей, но в их глазах светилась толика понимания. — Завтрак. Идёмте, — сказала одна из них по-английски с сильным акцентом и жестом показала следовать за собой.       Они провели девочек по лабиринту коридоров в просторную, но низкую столовую. Длинные дубовые столы уже были уставлены простой, но сытной едой: чёрный хлеб, копчёная рыба, каша, кипящий на жаровне сбитень. И картина, которая открылась Серене, заставила её нахмуриться.       Столы были разделены. На одном конце зала, под присмотром старшекурсниц, сидели все немногочисленные девушки школы, от первокурсниц до выпускниц. На другом, куда более многолюдном, — мальчики и юноши. Между ними была не физическая преграда, но ощутимая, невидимая черта. Разговоры не смешивались, взгляды пересекались редко. Это было негласное, но железное правило.       Серене это не понравилось. Она не для того рвалась сюда, чтобы снова оказаться в клетке, пусть и более просторной. Она не была, как Илона. Она просто решила действовать.       Пока её спутницы, покорно опустив глаза, направились к «женскому» столу, Серена, не раздумывая, свернула в сторону. Её чёрные глаза выискивали знакомое лицо. Она увидела Андрея Алексеева, сидевшего во главе одного из столов со старшекурсниками. Перед ним было свободное место.       Не обращая внимания на внезапно стихшие разговоры и десятки пар глаз, уставившихся на неё, она подошла и уверенно села на свободную скамью прямо напротив старосты.       Гул в зале сменился оглушительной тишиной. Даже шум тарелок затих. Андрей, доносивший ложку каши до рта, замер. Он медленно опустил ложку и поднял на неё свои серые, холодные, как балтийский лёд, глаза. — Тебе что-то нужно, новичок? — спросил он ровным, но таким тоном, от которого у многих первокурсников по спине пробежали мурашки.       Серена встретила его взгляд без колебаний. — Мне нужно позавтракать, — ответила она на чистом английском, беря кусок хлеба. — Я и села.       Андрей наклонился чуть ближе через стол, и его голос стал тише, но от этого не менее весомым: — Девушки завтракают за другим столом.       Серена отломила кусок хлеба, не отводя глаз. — Это правило? Прописано в уставе?       Уголок губ Андрея дрогнул. В его глазах, вместо гнева, мелькнуло что-то похожее на холодное любопытство и… едва уловимую усмешку. — Такого правила… нет, — произнёс он, отчеканивая каждое слово. — Но есть традиция. Держащаяся десятилетиями. — Тогда я не нарушаю правил, — констатировала Серена и намазала хлеб маслом. — А традиции… они для того, чтобы их либо чтить, либо менять.       Наступила новая пауза. Все ждали, что сейчас грянет гром, что староста прикажет ей уйти, что её накажут за дерзость. Но Андрей откинулся на спинку скамьи, его взгляд скользнул по лицам ошарашенных старшекурсников вокруг, а затем вернулся к Серене. — Как скажешь, — произнёс он нейтрально. — Приятного аппетита. Надеюсь, твоя смелость распространяется и на учебный процесс.       И он снова принялся за свою кашу, будто ничего не произошло. Магия его авторитета была такова, что, хотя все вокруг продолжали искоса поглядывать на чёрноволосую девочку, нарушившую негласный закон, никто не посмел сказать ни слова. Традиция дала первую трещину. И Серена, сидя с невозмутимым видом среди старшекурсников-мужчин, ела свой хлеб, чувствуя на себе сотни взглядов — от возмущённых до заинтересованных. Она сделала свой первый шаг не просто в Дурмстранг, а в самое его сердце, бросив вызов его вековым устоям одним простым действием.       Серена, отломив ещё кусок хлеба, не спеша обернулась. Её взгляд скользнул сначала по «женскому» столу. Там, среди старшекурсниц, сидела её однокурсница. Илона смотрела на неё с широко раскрытыми, заинтересованными глазами и одобрительной, едва заметной улыбкой в уголке губ.       Затем Серена посмотрела на стол, где сидели её одногруппники-мальчики. 15 пар глаз, от любопытных до враждебных, были прикованы к ней. Среди них выделялся тот самый рыжеволосый мальчик — его холодные голубые глаза изучали её с тем же безразличным любопытством, с каким он разглядывал палочку у Григоровича. Казалось, он ожидал, что сейчас разразится скандал, и ему было интересно, как она из него выкрутится.       И вот, в этой давящей тишине, один из мальчиков за их столом медленно поднялся. Он был невысоким, коренастым, с тёмными, коротко остриженными волосами и живыми карими глазами. Не глядя ни на кого, он взял свою деревянную миску с кашей, кусок хлеба и решительно направился через разделяющее пространство зала прямо к столу старшекурсников.       Все затаили дыхание. Мальчик подошёл и, не спрашивая разрешения, опустился на скамью рядом с Сереной. Послышался сдавленный вздох из толпы первокурсников. Андрей Алексеев, который как раз доедал свою порцию, лишь искоса, без всякого выражения, взглянул на новоприбывшего, а затем на Серену, и продолжил есть.       Мальчик выдержал паузу, словно собираясь с духом, затем повернулся к Серене и протянул руку — жест прямой, немного неуклюжий, но уверенный. — Александр, — сказал он чётко, с лёгким славянским акцентом. — Александр Крам.       Серена посмотрела на его руку, затем в его лицо. В его глазах не было насмешки или вызова — было простое человеческое любопытство и твёрдость. Она вытерла руку о платье и пожала её. — Серена. Серена Снейп.       Рукопожатие было крепким и коротким. Александр кивнул и тут же принялся за свою кашу, будто ничего особенного не произошло. Но его поступок был подобен камню, брошенному в стоячую воду. Волна пошла дальше. Следом поднялась Илона. Она медленно поднялась с места и подошла со своей тарелкой к Серене и Александру. Александр подвинулся и она села рядом с ним, поблагодарив его.        Едва Илона устроились за столом, как от стола мальчиков оторвались ещё двое. Первым поднялся тот самый рыжий, Чернов. Он сделал это не с решительностью Крама, а с холодной, небрежной грацией, словно просто решил сменить обстановку. За ним, будто тень, вскочил и последовал маленький, юркий мальчуган с быстрыми, чёрными, как у воробья, глазами.       Однако за столом старшекурсников уже не было свободных мест рядом с группой первокурсников. Они замерли в неловкости посреди зала. Владимир с лёгким высокомерием в глазах оглядел ситуацию, словно ожидая, что место для него должны расчистить по праву рождения.       Андрей Алексеев, наблюдавший за этой маленькой социальной революцией с каменным лицом, наконец нарушил молчание. Он не повысил голос, но его команда прозвучала чётко и властно, разрезая гул: — Ковальчук, Петров. Подвиньтесь. Дайте место новичкам.       Двое здоровых старшекурсников, сидевших дальше по скамье, безропотно подвинулись, освободив место. Владимир прошёл и сел с достоинством, едва кивнув в сторону Андрея. Его спутник, мелкий и юркий, быстро проскользнул следом, устроившись рядом.       Наступила короткая пауза. Теперь все пятеро первокурсников-«бунтарей» сидели вместе. Илона робко улыбалась, Крам спокойно доедал кашу, а Серена с холодным любопытством наблюдала за новоприбывшими.       Рыжий мальчик первым нарушил молчание. Он повернулся к Серене, и его голубые глаза, такие же ясные и холодные, как утром в магазине, встретились с её чёрным, оценивающим взглядом. — Чернов, — отрекомендовался он, опуская фамилию, как титул. — Владимир.       Затем он слегка мотнул головой в сторону своего юркого спутника, который уже вовсю разглядывал Серену с нескрываемым интересом. — А это Димитров. Виктор.       Тот, Виктор, тут же оживился, и на его смуглом лице расплылась хитрая, дружелюбная ухмылка. — Можно просто Витя! — бойко сказал он, его английский был куда живее, чем у других.        Серена сдержанно кивнула каждому. — Серена Снейп, — сказала она, и её взгляд на долю секунды задержался на Владимире.        Владимир уловил этот взгляд. В его глазах мелькнуло нечто вроде холодного интереса. Она не смутилась, не стала лебезить. Это было… приемлемо.       Андрей, видя, что представления окончены и каша съедена, отодвинул свою тарелку с окончательным видом. — На этом светская часть окончена, — объявил он, и в его голосе вновь зазвучала сталь. — Все первокурсники — за мной. Пора узнать, на что вы подписались.       Он поднялся, и все за столом последовали его примеру. Пятеро новичков — Серена, Александр, Илона, Владимир и Виктор— встали вместе. Они ещё не были друзьями. Между ними лежали пропасти происхождения, языка и характера. Но в тот момент, когда они единым фронтом, бросив вызов негласному правилу, пересекли зал и последовали за старостой вглубь гулких коридоров корабля, между ними возникла незримая, но прочная связь. Они были первопроходцами. Нарушителями. И, возможно, именно так, за одним столом под удивлёнными взглядами всей школы, и началась их странная, непредсказуемая, но крепкая дружба. ***       Эйлин Снейп вернулась в Кеттервол, когда уже сгущались вечерние сумерки. Пустота в доме, оставшаяся после отъезда Серены, встретила её тишиной, казавшейся громче любого шума. Но эта тишина была... неправильной. В воздухе витал запах пыли, не убранной вовремя, и что-то ещё — слабый, едкий запах медицинского спирта и старой крови. — Тобиас? — окликнула она, сбрасывая плащ. Её голос прозвучал тревожно в слишком тихом доме.       Наверху послышалась быстрая, тяжёлая поступь. Тобиас сбежал вниз, и одно его лицо сказало Эйлин всё, что нужно было знать. Оно было бледным, осунувшимся, с синими тенями под глазами. В его карих глазах, обычно мутных от злости, читалась усталость, вина и какое-то дикое, тлеющее беспокойство. — Эйлин, — прохрипел он, хватая её за рукав. — Наверх. Быстро.       Он не тянул, а почти потащил её по лестнице. Холодный ужас сжал сердце Эйлин. «Северус».       Он втолкнул её в их спальню. И она увидела. На их широкой кровати, под грубым одеялом, лежал её сын. Его лицо было бледнее простыни, чёрные волосы слипались на лбу, а голова... голова была туго перебинтована самодельными, уже слегка просочившимися бинтами. — Нет... — вырвался у неё сдавленный стон. Все усталость, вся грусть от разлуки с дочерью отступили перед всепоглощающим материнским ужасом. Она бросилась к кровати, отстранив Тобиаса одним движением.       Её пальцы, дрожа уже не от волнения, а от ярости и страха, выхватили из складок платья её короткую, простую палочку из орешника. — Диффиндо! — прошептала она, и бинты аккуратно рассеклись, как по лезвию ножа.       Под ними открылась ужасная картина: глубокая, уже воспалённая рваная рана на виске, огромная сине-багровая гематома, захватившая половину лба. Рядом стояла почти пустая бутылка водки и окровавленная тряпка.       Зрение у Эйлин поплыло от гнева, но руки её действовали с холодной, хирургической точностью. Она бросила на поленья в камине щепотку порошка из кармана — огонь вспыхнул ярко-зелёным. Она достала из сумочки несколько крошечных склянок. — Вино Веритасерум, чтобы снять возможное отравление, Скороспелую мазь для тканей... — она бормотала себе под нос, смешивая, подогревая на магическом огне, её движения были быстрыми и уверенными — единственная область, где она чувствовала себя абсолютно сильной.       Через несколько минут она аккуратно приподняла голову сына. — Пей, Северус, — мягко приказала она, поднося к его губам флакон с дымящейся золотистой жидкостью.       Он, всё ещё в полудреме, сделал несколько глотков. Почти сразу цвет начал возвращаться к его щекам, а складки боли на лбу — разглаживаться. Эйлин нанесла мазь на рану — та зашипела и начала стремительно стягиваться, оставляя после себя лишь розовый, свежий шрам. Она поцеловала его в лоб, в то самое место, где только что была зияющая рана, чувствуя, как её собственная дрожь наконец утихает.       Тобиас, стоявший в дверях, наблюдал за этим магическим действом с таким выражением, будто видел настоящее чудо. Он тяжело вздохнул, и часть невыносимого груза, казалось, свалилась с его плеч.       Но когда Эйлин убедилась, что сын дышит ровно и спокойно засыпает уже здоровым сном, она поднялась. Её лицо, обычно кроткое и печальное, было теперь подобно граниту. Она повернулась к мужу, и в её глазах горел холодный, безжалостный огонь. — Выйдем, — сказала она тихо, но так, что спорить было невозможно. — Сейчас.       Тобиас, опустив голову, поплёлся за ней, в последний раз бросив взгляд на сына, который теперь мирно спал.       Эйлин зашла на кухню и, не глядя на мужа, взмахнула палочкой к дверному проёму. — Муфлиато, — бросила она, отсекая кухню от звуков дома непроницаемой магической пеленой.       Она повернулась к Тобиасу, сложив руки на груди. Её молчание было страшнее любых криков. — Ну? — одно это слово повисло в воздухе, как обвинительный приговор.       И именно в этот момент, зачарованный странной тишиной, царившей в доме, и чувствуя, что силы к нему вернулись, Северус тихо сполз с кровати. Он пошатываясь, но настойчиво, прошёл к лестнице и медленно, придерживаясь за стену, спустился вниз. Он остановился в дверном проёме кухни, оставаясь невидимым для родителей, которых разделяла магическая стена тишины. Но он видел их лица. Видел, как мать, вся выпрямившись, смотрела на отца. Видел, как отец, могучий и грозный Тобиас Снейп, стоял перед ней, ссутулившись, не в силах поднять глаз. И он видел, как губы его матери двигались, произнося слова, которых он не слышал, но которые, казалось, жгли воздух между ними. Впервые в жизни он стал свидетелем не крика, а ледяного, смертельного разбора полётов. И это было страшнее любой драки.       Оба взрослых, поглощённые своим тяжёлым молчаливым противостоянием, одновременно ощутили присутствие. Их головы повернулись, и они увидели Северуса. Он стоял, прислонившись к косяку, всё ещё бледный, но уже на своих ногах. Его чёрные глаза, огромные на исхудавшем лице, смотрели не с упрёком, а с какой-то странной, взрослой решимостью. — Мама, — его голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая заговорённую тишину (заклинание Эйлин не было направлено на него). — Отец не виноват.       Эйлин замерла. Её взгляд, полный ярости и вопроса, перешёл с сына на мужа. Тобиас стоял, не дыша, его карие глаза были широко раскрыты от непонимания. Он готов был принять любую ярость, любые обвинения — он заслужил их. Но не эту... защиту. — Я сам, — продолжил Северус, глядя прямо на мать, будто заклиная её поверить. — Нечаянно. На лестнице. Поскользнулся. Голова... так получилось.       Это была ложь. Грубая, детская, прозрачная, как стекло. Но в ней не было страха перед отцом. В ней было что-то другое — желание прекратить этот ледяной ураган между родителями, который был для него страшнее любой кривой балки в сарае. Это была первая, неуклюжая попытка взять на себя контроль над хаосом их семьи.       Эйлин смотрела на него, и ярость в её глазах медленно таяла, сменяясь бесконечной, горькой усталостью и пониманием. Она вздохнула — долгим, глубоким вздохом, в котором, казалось, выходила вся её усталая душа. Она поняла. Поняла не то, что случилось на самом деле, а то, что он пытался сделать. Он, её мальчик, покрывал отца. Из страха перед будущими последствиями разлада? Из внезапной, необъяснимой жалости? Она не знала. Но она уважала его выбор.       Не говоря ни слова, она подошла к нему и, опустившись на колени, несмотря на грязный пол, крепко обняла. Она поцеловала его в макушку, в его чёрные, пахнущие зельем и домом волосы. Это был поцелуй не просто любви, а капитуляции перед этой новой, страшной реальностью, в которой её сын уже вынужден был брать на себя роль миротворца.       В наступившей тишине голос Тобиаса прозвучал неожиданно громко, хрипло, срываясь: — А... а Серена? — спросил он, глядя куда-то мимо них, в потёртые обои. — Как... дочь?       Эйлин подняла голову, всё ещё обнимая Северуса.  — Дочь, — сказала она ровно, — сейчас в самом безопасном месте во всей Европе. И, кажется... она там счастлива.       Тобиас глухо кивнул, переваривая эту информацию. Он больше ничего не спросил. Молча, тяжело ступая, он развернулся и вышел из кухни, его широкая спина казалась сгорбленной под невидимой тяжестью.       Эйлин ещё долго сидела на полу, обнимая сына, прислушиваясь к отдающимся в пустом доме шагам мужа. А Северус, прижавшись к ней щекой, смотрел вслед отцу. Он смотрел на ту дверь, в которую тот исчез, и чувствовал странную смесь — облегчения, что буря миновала, и новой, незнакомой тревоги. Он только что солгал ради отца…