Разбитые маски

«Раньше здесь было пустое место,

Фотография без лица.

Но с твоим присутствием и твоей грацией

Всё становится на свои места.

Только, пожалуйста, не говори, что любишь меня,

Потому что я могу не ответить тебе взаимностью.

Это не значит, что моё сердце перестаёт биться быстрее, когда ты так смотришь на меня.

Не нужно беспокоиться, когда ты увидишь, к чему мы пришли.

Только, пожалуйста, не говори, что любишь меня,

Потому что я могу не ответить тебе тем же»

— «Please Don’t Say You Love Me», Габриэль Аплин

***

      Губы Кирена находят его губы прежде, чем он успевает закончить фразу. Горячие, лихорадочные, пламенеющие с невероятной силой для мёртвого. Саймон выдыхает, и его вздох эхом отдаётся в тишине опустевшего бунгало. Слова покидают его, когда руки обвиваются вокруг его талии. Его глаза закрываются, ладони скользят по лицу молодого человека, нежно, благоговейно погружаясь в его светлые волосы. Кирен крепче сжимает его руку, притягивая ближе.       — Кирен… — выдыхает он, отрываясь, чтобы перевести дыхание. Его веки тяжелеют, а зрачки, тонкие, как булавочные уколы, расширяются от любви и вожделения, с которыми он не знает, что делать, пока пытается ухватить оборванную нить своего незаконченного признания. — Я…       Его губы снова заняты — Кирен снова завладевает ими, его зубы слегка кусают, и из горла Саймона вырывается низкое рычание. Он оставляет попытки говорить, его руки настойчиво сжимают плечи Кирена, прижимая его так близко, как только могут, несмотря на пятьдесят или около того слоёв одежды, которые парень соизволил надеть в тот день. Саймон ещё никогда не был так разочарован вкусом одежды.       Кирен слегка отстраняется, их лбы соприкасаются, и он по привычке хватает ртом воздух. Он смотрит на Саймона из-под опущенных ресниц, и мужчина чувствует, что у него вот-вот случится сердечный приступ. Светлые волосы беспорядочно спадают на лоб, бездонные зрачки жемчужных глаз сильно расширены — глубже и темнее самой пустоты. Его мягкие губы припухли от поцелуев, приобрели почти человеческий розовый оттенок и призывно подёргиваются.       На этот раз решительный шаг делает Саймон.       Кирен с благодарностью углубляет поцелуй, скользя одной рукой по шее Саймона, чтобы притянуть его к своим губам, чувствуя, как с его губ срывается стон, тут же поглощённый жаждущими губами Саймона. Огненной волны удовольствия, проносящейся по телу, почти достаточно, чтобы отвлечь его от чувства вины.       Почти.       Он как раз собирался сказать, что любит тебя.       Рука, сжимающая Саймона за талию, так сильно впивается в ткань его рубашки, что костяшки пальцев белеют. Он моргает, борясь с сухим зудом в уголках глаз. Впервые он рад, что больше не может плакать.       Он любит тебя.       Конечно, любит. Он понятия не имел, почему не заметил этого раньше.       Он хочет быть счастливым. Хочет отстраниться и попросить темноволосого мужчину закончить фразу, а потом сказать то же самое в ответ.       Но он не хочет лгать. Только не Саймону.       Ты его не любишь…       Правда бьёт его под дых. Он крепче прижимается к высокому, крепкому телу перед собой, погружаясь в удовольствие и комфорт, пока осознание терзает его виной.       Конечно, ты его не любишь…       Он отрывается от опьяняющих губ Саймона и прижимается губами к его ключице, пряча лицо, пока губы ирландца прокладывают путь вниз по его шее. Каждый поцелуй обжигает его холодную кожу, хотя в глубине души он знает, что тело Саймона такое же холодное и безжизненное, как и его собственное. Несмотря на это, его разум вызывает призрачное воспоминание о жгучих поцелуях, скользящих по его горлу и заставляющих его дрожать от предвкушения. Совершенные, нежные прикосновения, каждое из которых медленно, обдуманно наносит на его кожу уверенный в себе, заботливый мужчина, за которого он теперь цепляется, как за спасательный круг. Его плечи вздрагивают — вина борется с желанием, — когда он закрывает глаза, прижимаясь к плечу ученика.       Но, Боже, разве ты не хочешь этого?..       Если бы только всё могло быть просто. Хотя бы в этот раз.       — Кирен?       Голос Саймона хриплый от желания, глаза горят, когда Кирен встречается с ним взглядом. Он чувствует, как желудок сжимается, а холодные, напряжённые мышцы покалывают, когда видит страстное желание в глазах Саймона. Тоску по нему. Взгляд темноволосого блуждает по каждому сантиметру его бледного лица, задерживаясь на каждой детали, словно он восхищается шедевром. Безжизненное сердце Кирена ёкает.       Он снова находит его губы и целует грубо, нетерпеливо. Сбрасывает с плеч куртку, позволяя ей небрежно соскользнуть на пол, а руки снова оказываются на талии Саймона. Саймон стонет ему в рот, его руки продолжают с того места, где остановился Кирен, снимая с него лишние слои, неуклюже двигаясь в своём нетерпении. С каждым слоем, соскальзывающим на пол, Кирен чувствует, как сокращается расстояние между ними. Саймон отталкивает его, и Кирен обнаруживает, что его ведут через всю комнату, а ирландец грубо захлопывает за ними дверь. Не успев опомниться, Кирен чувствует, как кровать прижимается к его коленям, и не сопротивляется, когда Саймон толкает его на неё, опускаясь следом, ни на секунду не прерывая поцелуя.       Он чувствует вес Саймона, поддерживаемый только его руками по обе стороны от его головы, и почти задыхается от нахлынувшего вожделения, разливающегося по его венам, как лесной пожар. Его нетерпеливые руки тянутся к воротнику рубашки Саймона, неуклюже теребят верхнюю пуговицу и опускаются всё ниже, пока темноволосый впивается в его губы, отчего у него кружится голова.       Расстегнув последнюю пуговицу, он начинает стягивать навязчивый слой ткани с тела Саймона, скользя руками по его лопаткам.       Удивлённый стон срывается с губ Саймона, и его губы замирают, когда он отстраняется. Его рука тянется назад, чтобы схватить Кирена за запястье и стянуть его со своих плеч, при этом рубашка остаётся свободно свисать на его спине.       — Нет, — хрипло произносит он, нежно, извиняющимся тоном целуя шрам на запястье Кирен. Он зажимает его руку между ними, мягко целует вдоль предплечья, с раскаянием прижимается губами к сгибу локтя и изгибу плеча, снова закрывая глаза. — Не смотри туда…       Кирен сглатывает, его вторая рука неуверенно скользит по талии Саймона.       — Я не буду смотреть, — тихо говорит он, испуганный, но в то же время отчаянно желающий узнать, что именно этот скрытный человек хочет скрыть. Его рука скользит под край рубашки, задерживаясь на бедре Саймона. — Можно я просто…?       Секунды тянутся, наполненные тишиной и тяжёлым взглядом Саймона. В его глазах — внутренняя борьба. Страх? Или даже стыд?       Наконец, он кивает. Прячет лицо в сгибе шеи Кирена, когда рука парня скользит под рубашку. Пальцы медленно плывут по коже к пояснице. Саймон вздрагивает, глубоко вдыхая запах его кожи и волос, и замирает, когда подушечки пальцев нащупывают начало шрама.       Кирен находит рану. Его дыхание срывается, пока он исследует рваные края, швы и скобы. Из горла вырывается сухое рыдание, и он чувствует, как Саймон прижимается губами к его горлу — молчаливое утешение, пока пальцы движутся к верхней точке шрама у шеи. Потом Кирен опускается обратно на подушки, приподнимается и сам приникает губами к его плечу, воротнику, шее.       Саймон закрывает глаза.       — Когда-нибудь я расскажу тебе всё, — звучит тихо, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Но сейчас… — голос становится ниже, руки скользят по бёдрам Кирена, — …я могу придумать, как провести время куда приятнее.       Кирен содрогается от его тона. Он притягивает Саймона ближе, осторожно обходя шрам, и отвечает на его прикосновения всем телом. Тихий стон вырывается, когда губы Саймона касаются кожи за ухом, скользят вдоль линии челюсти. Кирен запрокидывает голову, давая доступ к шее, и позволяет глазам закрыться.       Нет, ты его не любишь.       Дыхание перехватывает, когда руки Саймона крепче обнимают его, а губы благоговейно касаются кожи.       …Пока нет.

***

      Время теряет смысл. Его здесь нет — есть только Кирен под ним, его прерывистое дыхание у самого уха. Руки Саймона с почтительным удивлением вычерчивают каждую линию этого стройного тела, и каждый новый стон, сорвавшийся с приоткрытых губ, отзывается в нём глухим трепетом.       Если не могу сказать, что люблю — запечатлю это на каждом дюйме его кожи.       Его ладонь скользит ниже по спине Кирена, и последние связные мысли растворяются, когда тот стонет и подаётся бёдрами навстречу. Саймон отвечает стоном, снова находя его губы, и они сливаются в поцелуе, пока их тела движутся в едином ритме, рождая всё новые звуки. Он на грани, когда зубы Кирена нежно впиваются в его нижнюю губу. А потом тонкие пальцы выныривают из-под рубашки, одна рука ложится на его затылок — большой палец проводит по скуле, пальцы впиваются в волосы. Кирен целует его так, что Саймон едва замечает, как та же рука сдвигает с его плеч расстёгнутую рубашку, но держит слово — не пытается увидеть шрам на спине. Благодарность подкатывает комом к горлу, и вместо слёз Саймон выражает её иначе: губы спускаются ниже по шее, оставляя влажные поцелуи, лёгкие укусы, вытягивая из Кирена новые сдавленные звуки. Чьи-то неуклюжие пальцы возятся с пряжкой его ремня — Саймон кряхтит, уткнувшись лицом в его грудь, и на секунду отпускает бёдра, чтобы помочь.       Минута неловкой возни, приглушённый смешок — и последняя преграда падает на пол. Кирен внезапно садится, притягивая Саймона к себе, прижимаясь губами к его подбородку, шее, возвращая каждый прошлый поцелуй с удвоенной силой. Саймон закрывает глаза, вздыхает, нежно проводит рукой по его волосам. И внезапно открывает их, осенённый мыслью.       — Ты раньше… делал что-то подобное? — голос всё ещё хриплый.       — Нет. Мы с Риком… — он сглатывает. — Не заходили так далеко.       В груди Саймона щемит. Так молод — и уже так жестоко обманут любовью. Ребёнком встретил того, кого считал своей судьбой. Едва окончил школу — потерял его. В восемнадцать решил, что жить больше не стоит. Саймон знал, каково это — чувствовать, что каждый вдох бессмыслен, что это просто программа, вшитая в ДНК, как группа крови. Он свыкся с этим. Но даже самые горькие страницы собственной жизни не печалили его сильнее, чем мысль о юном, счастливом Кирене — с сияющими глазами, полными надежды, — и о том, как недолго это длилось.       Саймон знал, что мир — обман, с тех пор как начал мыслить. Кирен узнал это — на своей шкуре.       Но ведь мир не сплошная ложь? Теперь ты это видишь.       Он нежно целует его в макушку, в шею.       Разве могут ангелы существовать в безбожной вселенной?       Кирен отрывается от его шеи, закрывает глаза, прижимается лбом к его лбу. Саймон просто смотрит, завороженный: дрожание губ, лёгкая дрожь ресниц.       — Эй, — бормочет он, целуя Кирена в кончик носа, и улыбается его лёгкому недоумению. Тот, наверное, ждал страсти, а получил нежность. Но Саймон лишь мягко улыбается, обнимает за талию и осторожно усаживает к себе на колени. — Никуда не спешим, хорошо?       Кирен кивает, с трудом проглатывая сухость в горле.       — Да, — тихо говорит он, обнимая Саймона за плечи. — Да, хорошо. Честно говоря, я даже не думал, что мы вообще можем… — Он прикусывает губу, делая неловкий жест между ними, и Саймон едва сдерживает смешок. — Я просто… не знал, что это возможно. Думал, будет сложно.       Саймон пожимает плечами и целует ту самую соблазнительную нижнюю губу (если он продолжит так её прикусывать, пока Саймон прямо под ним, это станет проблемой!).       — Ну, теперь-то уж точно есть одна биологическая… помеха, — он ищет подходящие слова. — С притоком крови и всё такое.       Глаза Кирена расширяются. Он опускает взгляд на их колени, и его осеняет.       — Чёрт. Я об этом даже не подумал… Ну вот, теперь ясно.       Он смущённо отворачивается, и Саймон с улыбкой целует его в ближайшую щёку.       — Да уж, — бормочет он, хмурясь. — Знаешь, я тоже как-то упустил этот момент… — он усмехается. — Наверное, увлёкся. Сгоряча.       Кирен почти оглушительно смеётся, когда нелепость ситуации наконец доходит до его помутнённого желанием сознания.       — Что ж, — фыркает он, и в голосе слышится разочарование. — И как же это теперь скажется на… процессе, а?       Саймон лукаво улыбается, крепче прижимая к себе его хрупкое тело.       — Ну, не знаю, как ты, а у меня есть рот и десять рабочих пальцев, — с намёком мурлычет он, касаясь губами груди Кирена и чувствуя, как тот вздрагивает. — Возможности… безграничны.       Кирен покраснел бы до корней волос, будь у него ещё пульс (ах, если бы!). Он шлёпает Саймона по плечу, но не отдаляется.       — Саймон!       Тот прижимается щекой к его груди и смотрит снизу вверх, томно улыбаясь.       — Эй, не волнуйся. Помедленнее, помнишь?       К его удовольствию, нахмуренное лицо Кирена озаряется улыбкой. Следующий поцелуй Кирен начинает сам — на этот раз берёт инициативу, сочетая неспешный ритм Саймона с новым, тлеющим жаром. Не ревущее пламя, что было минуту назад, а ровное, глубокое горение — не менее сильное. Он мягко толкает Саймона на матрас, ложится сверху, обвивает его талию руками, и поцелуй становится глубже, неторопливее. Саймон поднимает ладони к его лицу, держит — и чувствует, как просто тает в этих объятиях.       Он не любит тебя.       Это он знал давно, но с той самой секунды, когда Кирен прервал его признание, это стало неоспоримой истиной. Что бы Саймон ни чувствовал — ответа нет. Но чем больше он об этом думает, тем меньше это ранит. Конечно, Кирен его не любит. Сама мысль нелепа. Они знакомы всего неделю. Он всё ещё скорбит по Рику Мэйси. Его всё ещё гложет вина за Эми…       И он слишком хорош для тебя.       Саймон гонит прочь эту мысль, отвечая на поцелуй с новым жаром. Кирен одобрительно вздыхает у него над губой.       Сейчас это неважно. Важно не то, ответят ли на его чувства — сейчас или когда-либо. Прямо сейчас существует только Кирен Уокер, и те сладкие звуки, что он издаёт, когда Саймон заставляет его чувствовать что-то — что угодно — кроме мёртвой тишины его собственного сердца.       Кирен не готов сказать эти слова. И услышать — тоже. Но Саймону сейчас всё равно. Ошибкой было заговаривать об этом впервые — надо было знать, что время не пришло. Больше он этой ошибки не повторит. Не будет торопить. Не станет искушать судьбу.       Если у него есть хотя бы шанс — один-единственный — что однажды его полюбят в ответ… он будет ждать. Сколько понадобится.       Всё равно он никуда не собирается.

***

      Как только дыхание наконец выровнялось, Кирен почувствовал, что готов провалиться в сон до самой весны. Он уткнулся лицом в подушку, и по его губам поползла сонная улыбка, когда сзади к нему прижалась рука Саймона — холодная кожа теперь дышала теплом, нагревшись от их близости. Он тяжело моргнул и затуманенным взглядом уставился на кисть Саймона, лежавшую на простыне прямо перед ним. И, боже, что это была за кисть. Кирен едва не сгорел бы от стыда при одной этой мысли.       — Я чую, как у тебя дымятся мозги, — пробормотал Саймон у него за спиной, и Кирен вздрогнул. Он почувствовал улыбку на своей шее и увидел, как пальцы перед ним слегка шевельнулись, будто подзывая. — Знаешь, долго так не продержишься, — поддразнил Саймон, положив ладонь открытой на одеяло.       Кирен приподнял бровь и с опаской посмотрел на протянутую руку.       — Знаешь, от одного взгляда на неё можно забеременеть.       Саймон криво усмехнулся.       — Но ты мёртв. И мужчина.       — Ты недооцениваешь её силу, — отозвался Кирен, но улыбнулся и переплел свои пальцы с его пальцами. Он почувствовал, как ирландец прижался к его спине ещё плотнее, и задумчиво поводил их сцепленными руками, пытаясь вернуться к мыслям, которые крутились в голове до этого… чудесного отвлечения. Он закусил губу, пока опьяняющий гормональный туман не рассеялся и трезвое мышление не вернулось.       Итак. Что теперь?       Он поймал себя на том, что мысленно составляет список, и с каждым пунктом настроение падало всё ниже.       Саймон в тебя влюблён.       Ты — не влюблён в Саймона.       Эми, скорее всего, влюблена в него.       Но даже без взаимности тебе с ним хорошо, и ты не готов это бросить.       Из-за этого пострадают либо Саймон, либо Эми.       Ты всё испортил.       А ещё он случайно пошутил про секс при твоих родителях.       Кирен тихо застонал, когда нахлынули воспоминания о том ужасном ужине. Будь это просто два часа неловкого молчания и неуместных намёков — он бы, наверное, пережил. Но теперь было не только это.       Саймон сжал его руку, прижавшись носом к затылку.       — Что-то не так? — пробормотал он в ответ на его стон.       Кирен закрыл глаза, борясь с подступающей паникой.       — Мои родители…       Он не стал объяснять дальше, но Саймон всё понял. Он поцеловал его в плечо и крепче обнял за талию, притягивая к себе.       — Всё будет в порядке. Это, в любом случае, проблема завтрашнего дня.       — Уже сегодняшняя, — пробормотал Кирен, глянув на часы, показывавшие 1:06 ночи, и прищурившись. Сколько же они пробыли здесь? Они и правда совсем потеряли счёт времени. Боже, если бы у него ещё работали сосуды, лицо было бы пунцовым.       Саймон тихо рассмеялся — и Кирен не смог сдержать улыбки. Он никогда не слышал, чтобы Саймон смеялся при ком-то ещё; это было похоже на маленькую часть себя, которую тот показывал только ему. Эгоистично — радоваться этому, но мысль согревала его неживое сердце больше, чем он готов был признать.       — Всё образуется, — успокоил Саймон, бросая взгляд в окно. — Я просто сказал то, что у тебя на уме, вот и всё. Они привыкнут.       Кирен поморщился, сильнее сжимая его руку.       — Не уверен.       — Им придётся, — твёрдо сказал Саймон, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть Кирену в лицо. Тот пытался не отвлекаться на его растрёпанные волосы (которые он, наверное, изрядно помял), но когда Саймон смотрел на него с тем же напряжённым вниманием, что и прежде, было трудно не поддаться. — Ты не должен скрывать, кто ты есть, — прошептал Саймон, водя большим пальцем по его коже и соблазнительно улыбаясь. — Особенно когда ты чертовски прекрасен.       Кирен перевернулся на спину, прижимая руку Саймона к своей груди и ухмыляясь в ответ.       — «Чертовски прекрасен», да?       Саймон приподнял бровь.       — Ты, кажется, удивлён.       Кирен не нашёлся, что ответить — по крайней мере, сейчас. Это была совсем другая тема, а у него и так достаточно мыслей, чтобы разбираться ещё и с самооценкой. Он снова глянул на часы и попытался приподняться, отпуская руку Саймона.       — Мне пора, — сказал он, оглядывая комнату в поисках разбросанной одежды (он не уделил ей особого внимания, когда снимал). — Я не знаю, вернулась ли Эми, но объяснять ей это будет… сложно, если…       Саймон схватил его за плечо, останавливая. Его взгляд метнулся к часам, потом обратно к Кирену, но он смотрел куда-то в сторону его груди, а не в глаза. Кирен понял — он пытался скрыть неуверенность, и чувство вины снова сдавило горло.       — Останешься? Ненадолго, — тихо попросил Саймон, больше спрашивая, чем настаивая.       Кирен заколебался. Разумнее было бы уйти — тогда он мог бы незаметно выйти из бунгало, вернуться домой вовремя, чтобы поспать пару часов перед завтраком с семьёй. Может, если всё пройдёт как обычно, они не станут поднимать тему ужина, и он сможет уйти без конфликта.       С другой стороны… это означало бы снова лечь в свою холодную, узкую, одинокую кровать. А не спать здесь, рядом с Саймоном, в этой двуспальной кровати, где они провели последние часы, постепенно согревая друг друга. На самом деле, выбор был не таким уж сложным. К тому же, он чувствовал себя обязанным остаться хотя бы ненадолго. Он не хотел, чтобы у Саймона сложилось впечатление, что он просто использовал его — как тот с горечью сказал после первого поцелуя, «для снятия стресса» — только чтобы встать и уйти, когда всё закончится. Он знал, каково это — чувствовать себя брошенным. Все те вечера с Риком, когда они напивались и дурачились, чувствуя себя единственными людьми на свете, — а потом Рик с виноватым видом возвращался домой, придумывая отцу очередную легенду. Он понимал, почему, но от этого не становилось менее больно.       Поэтому он взял Саймона за подбородок, поднял его лицо, чтобы встретиться глазами, и улыбнулся.       — Хорошо.       Брови Саймона взлетели практически до линии волос.       — Правда?       Кирен закатил глаза, плюхаясь обратно на кровать и прижимая подушку к груди.       — Да, правда. Но я устал, и рано вставать, так что успокойся и убери руки!       По тону его голоса он понял, что Саймон улыбается.       — Слушаюсь, сэр, — сказал он, ложась рядом и заглядывая ему в глаза. — А насчёт «убрать руки»… с какого момента?       Кирен с трудом подавил улыбку.       — Обнимать можно.       — Не могу не согласиться, — пробормотал Саймон, снова обвивая его талию и притягивая так близко, как позволяла подушка в его руках. Он прижался губами к его волосам, вдыхая аромат русых прядей. Кирен пристроился щекой на подушке, лбом к его груди, и удовлетворённо вздохнул.       Не ври, Уокер. Ты мог бы к этому привыкнуть.       Сонная улыбка тронула его губы, когда рука Саймона мягко провела по его спине. Он погружался в сон под звук его дыхания, и последняя вялая мысль проплыла в голове:       Может быть, однажды ты…

***

      Всего несколько минут — и дыхание Кирена стало ровным, глубоким. Ещё мгновение — и он погрузился в сон, почти беспамятный. Саймон улыбнулся в его волосы, вдыхая запах. Они больше не потели и не имели естественного запаха тела (разве что лёгкий шлейф земли, напоминание о могиле), но в волосах Кирена застревали другие ароматы — масляной краски и акрила, едва уловимый мускус чернил и бумаги. Он, наверное, исписывал по альбому в неделю. Саймон знал, что не уснёт — не сейчас, когда неизвестно, удастся ли ещё раз быть так близко. Поэтому он просто дышал его запахом, чувствовал его дыхание на своей груди и смотрел, как за окном ночь густеет до черноты.       Перед рассветом всегда темнее всего.       Он взглянул на часы и только тогда осознал время. Без пятнадцати три. Он пролежал рядом со спящим больше часа. Непроницаемая тьма за окном уже мерцала — начал падать снег, редкие хлопья таяли, едва коснувшись земли.       Саймону нужно было кое-что сделать.       Он медленно поднялся с кровати, стараясь не потревожить сон. Одежда валялась на полу, перемешавшись с вещами Кирена. Искать было легко — они так увлеклись друг другом, что даже не выключили свет. Эми не обрадуется счетам, — мелькнула мысль, и Саймон мысленно пообещал возместить ей расходы.       Одевшись, он обернулся. Кирен не шелохнулся. Должно быть, совсем вымотал его. Саймон на цыпочках подошёл к кровати, поправил скомканные одеяла, укрыл обнажённое тело — на случай, если тот проснётся один. Хотя Саймон от всей души надеялся успеть вернуться раньше. Не хотел, чтобы Кирен почувствовал себя брошенным.       И не хочешь пытаться объяснять, куда ушёл.       Он присел на корточки рядом, всматриваясь в спящее лицо. И те слова, которые он гнал от себя весь вечер, вернулись беззвучным эхом:              Первый.       Он смотрел на безмятежные черты, и губы сами растянулись в невольной, почти благоговейной улыбке.       Прекрасный.       Нехотя оторвав взгляд, он подкрался к двери, приоткрыл её и, оглянувшись через плечо, щёлкнул выключателем. На мгновение его снова потянуло назад, в постель, когда он увидел лицо Кирена, залитое серебристым лунным светом. Но он повернулся, тихо закрыл дверь и мысленно пообещал вернуться. Недолго.       Ночной воздух был холодным и резким. Саймон на секунду пожалел, что его дыхание больше не клубится тёплым паром. Ему всегда это нравилось. Засунув руки в карманы, он зашагал по пустынным улицам, движимый долгом — и желанием поскорее снова оказаться рядом со спящим Киреном. На самом деле, ни на то, ни на другое времени не было.       В старой телефонной будке он нащупал в кармане монетки, бросил их в щель и набрал номер, который знал наизусть. Гудки прозвучали громко в заснеженной тишине. Он постукивал пальцами по аппарату, чувствуя смесь нетерпения и тревоги. Он знал, что скажет: «Я нашёл Первого Восставшего». Этого было достаточно. Но что ответят? Дадут ли указания сейчас или оставят в неведении до встречи? И что ему прикажут делать дальше?       «Иди туда, где выросла Первая Роза, и найди их».       Отлично, он это сделал. А дальше? Каковы будут инструкции насчёт Первого Восставшего (который сейчас безмятежно спал, свёрнувшись в его постели, и не подозревал ни о чём)? И что Саймону придётся сделать, чтобы их выполнить?       Немёртвый Пророк говорил о Первом как о Мессии — прекрасном, почти неземном существе, которому суждено привести Искуплённых к свободе. Саймону нравился этот образ: Кирен Уокер, идущий впереди, с высоко поднятой головой, его лицо сияющее, свет и сила исходящие от него. Ради такой революции Саймон умер бы снова. Это была новая цель, долг — и перед верой, и перед любовью.       Гудки продолжались. Саймон закрыл глаза и мысленно вознёс молитву своему новообретённому божеству — чтобы эти два долга могли существовать вместе.       Наконец, на том конце провода сняли трубку. Без слов, но Саймон знал, кто это. Он глубоко вздохнул.       — Я нашёл Первого Восставшего, — сказал он.       Но на этом он не остановился.       Он повернул голову в сторону бунгало, кровати, к фигуре, залитой лунным светом. В уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка.       — Ты бы его видел, — прошептал он, и голос дрогнул от сдержанного волнения. — Он прекрасен.