В зоне недосягаемости

А вы, вы когда-нибудь искали что-то похожее, хотя бы чуть-чуть, самую малость, но так и не могли найти даже жалкий квант света среди непроглядной тьмы. Исаги искал, одурело, безумно искал: всматривался в затылки прохожих, в их порой неуклюжую, порой неестественно прямую походку, в лилово-синеватый свет от вывесок клубов и баров на их лицах. Но так и не мог найти. Нет больше такого, и всё тут. Рин его бросил. Без объяснений. Напридумывал что-то там себе. Оставил болтаться по проулкам с зияющей дырой вместо сердца. Высосал кровь до последней капли, точно вампир, а напоследок лишь сыто облизнулся и отправился восвояси. Мудак. Самый настоящий мудак —Думает Исаги и с новой силой вжимается затылком в подушку. Кончики выбившихся перьев больно вонзаются в кожу, бесцеремонно пробиваясь сквозь копну волос. На какой бок ни ляжешь, как ни зажмуришься — всё не так, как должно быть, не так, как было раньше. Может, Исаги сошёл с ума и никакого «раньше» вовсе не существовало? Может, он на деле уже давно находится там, где находятся одинокие старики с явными признаками атрофии мозга, и как следствие, деменцией. Может, сверлит усталым взглядом не покачивающиеся от ветра кроны деревьев за окном, а обшитые обивкой белые стены? Всё быть может, но недавнее тщательное обследование, как полагается профессиональным спортсменам, издевательски пестрило: «Здоров. Все жизненные показатели в пределах нормы, анализ крови без особенностей, артериальное давление не повышено, физическое развитие соответствует указанному возрасту пациента. К тренировкам допущен» в заключении медкомиссии. Да и Исаги помнит, к своему же несчастью, но помнит: Вот жаркий июльский день, на разгорячённый асфальт капают липкие капли вишнёвого мороженого. Вокруг — тишина, нарушаемая только звонким смехом и еле слышным «Рин, прекрати меня смешить, я сейчас лопну!» сквозь этот самый смех. Исаги даже не представлял, что может смеяться так, от души, чисто и искренне, как смеются младенцы, когда заботливый родитель корчит рожицы, нависнув над люлькой. Рин, помнится, тогда показывал ему какие-то нелепые видео семилетней давности, на которых он пытается повторить приём с мячом, секундой ранее показанный его братом. Не получается, он валится на пол и из его рта вылетает громкое «Ай!», а Саэ за кадром хватается за живот и от смеха говорит что-то нечленораздельное. Прямо как Исаги сейчас. Один в один. А вот бескрайние поля. Зелено-зелено вокруг. Рин своими длинными пальцами переплетает стебелёк за стебельком, превращая в причудливый цветочный венок. Одуванчики. Исаги любит одуванчики, точно так же, как Рина. Хотя, Рина всё таки чуточку больше. Последний полушёпотом зовёт пододвинуться поближе, надевает получившийся венок на голову, красноречиво добавляет: «Ты у меня такой красивый. Тебе к лицу жёлтый» и кротко целует в зардевшую щёку. По телу пробегает разряд от макушки до пят и обратно, щёки багровеют ещё сильнее, и Исаги не находится ни с чем, кроме как выдавить из себя робкое «спасибо» и накрыть вспотевшими ладонями лицо. Вот снова Рин, весь обмякший и разнеженный, с раздвинутыми ногами и налипшей на лоб чёлкой. Просит то ли быстрее, то ли жёстче, рычит себе в кулак, а затем глухо стонет в потолок, соблазнительно запрокидывая голову назад. Исаги подбирается ближе, в качестве опоры ставит руку рядом с влажным от проступившего пота бедром, невесомо прикасается к солоноватой шее своими, налитыми губами, спускается ниже, к кадыку, к ключицам, срывается с тормозов, входит до упора, что-то шепчет. Хорошо. Тогда было очень хорошо. На грани с реальностью, такой по-ублюдски чёрствой и противной на ощупь в настоящем. На подоконнике лежит нетронутая ранее пачка сигарет, символизирующая своеобразную кнопку «SOS» и персональную точку невозврата. Вот он — тот самый случай. Более подходящего момента начать медленное саморазрушение уже не представится, только если жизнь оставит ещё пару чёрных клякс на белом листе череды событий Йоичи Исаги. Токийская ночь режет глаза многочисленными огнями, шумят мимо проезжающие машины, порывы ветра треплют непослушную чёлку и торчащие волоски на макушке. Исаги шумно затягивается, впуская ядовитый дым в неподготовленные к таким деянием лёгкие. Во рту — горькая слюна, скатывающаяся куда-то вниз по пищеводу. Не у всех, сука, историй хороший конец. Эта, в случае Исаги, как будто бесконечно зациклена, и вот честно, хуй знает каким образом подействовать на этот блядский цикл. — Пора спать. Больше как напоминание самому себе, устремлённое в открытое окно, к мерцающим звёздам и конкурирующим с ними огням фонарных столбов. Исаги проговаривает это вслух ещё пару раз, зная, что всё равно не сможет уснуть.