Дождись

      Муж смотрит на меня серьёзным нечитаемым взглядом. Рядом на столе лежит трубка, лист бумаги с каракулями и планшет.       — Всё слышала? — голос тихий.       Он трёт глаза и встаёт со своего места, чтобы заварить чай. Смена оператором горячей линии подошла к концу и, казалось бы, можно выдохнуть...       Он сутулится – груз тех, с кем он общается, слишком велик.       — Не нужно врубать громкую связь...       Мы пришли в поисковый отряд больше года назад, и я всё никак не смирюсь, что он выбрал путь оператора. Заступает на смену и звонки, звонки, звонки... тяжёлые, душераздирающие... Горячая линия – связующее звено между заявителем и отрядом. Да, есть определённый скрипт с опросом, но всё равно звонки выбивают землю из под ног слишком неожиданно: мать, потерявшая ребенка или как сейчас...       Звонил подросток. Рома. Голос ещё не окреп, сипит и пропадает: то ли ломается, как у его ровесников, то ли не слушается от нервов... У него пропал друг. Лучший и единственный.       — Поиск недалеко будет. Полтора часа. Поедешь?       — А как иначе?       Когда в чат падает заявка (пропал ребенок. Игорь Будаев 12 лет, ушёл из дома и не вернулся) и запускается актив, я не раздумываю. Старенький, но надёжный фонарь и компас из поискового рюкзачка не вынимаются никогда. Обнимаю мужа, слыша короткое «удачи», и с напарником выезжаю на штаб.       Ночь. Зима. Третий день пропажи. В голове набатом стучит лишь одно – дождись...       На штабе, в основном, наши. Топчутся, пытаясь согреться, негромко переговариваются, строят догадки и ждут задачу.       Начинаем копаться. Где живёт — никто доподлино не знает. Даже друг – Ромка. Игорёк после лишения матери родительских прав оставался то у отца, то в лесу в палатке, порой приходил к Роме или деду одноклассницы, который взял пацана под опеку... Мест много. Отец тоже не в курсе – почти что не общались. Дед в больнице. Игорь же будто сквозь землю провалился. Чем интересовался — неизвестно. На что жил, где проводил свободное время — тоже нет. Будто не человек, а черновик какой-то.       Без особых надежд один экипаж отправляют к дому Будаева старшего.       К ужасу, от координатора узнаю, что это уже пятый пропавший ребёнок в одном посёлке за слишком короткий промежуток времени. Полицейский Тихонов взгляд отводит, знает, что отряд на криминал не выезжает. Однако сейчас отступать уже поздно, поиск решаем продолжать.       — Девочки, мальчики, бабушки, дедушки – не важно. Всех живых в этом чёртовом лесу тащим в штаб! — кричит коорд.       Однако на живых почти никто не расчитывает. В слух не говорят. У нас девиз: «пока человек не найден – он жив». Однако единственный приехавший кинолог уходит в лес с ПТПшной, а проще говоря, трупной собакой.       Информацию мы собираем по каким-то осколкам. Узнаем, что наш парень резкий, сложный, хулиган и закадычный друг Ромы, «вытрепал всем нервы». Жил у деда-инвалида, который даже родственником ему не приходился, мамаша на постоянке в психбольнице. Вот и вырос, как сумел. Однако, по словам друга, в лесу ориентировался хорошо. Костры разводил, курил, а значит спички или зажигалка в кармане хранились. Мог греться...       Вздыхаю и морщусь. Лес постоянно меняется, не стоит на месте. Днём он один, а ночью совсем другой. Лето, осень, зима также совершенно по разному на него влияют. Деревья растут быстро. Никто лес знать не может, даже если живёт возле него всю свою жизнь. Лесные ловушки опасны и коварны, без плана Б лучше туда не ходить. Самоуверенность и "знание" мест порой играют злую шутку...       Я отхожу в сторону, оглядывая штаб со стороны. Человек выехало немного и большая часть уже ушла на задачи. Чуть в стороне сидит мальчишка. Ровесник потеряшки. Он молчит. На фоне белого снега и ярко-рыжих автомобильных жилетов кажется чёрным жутким провалом. Взгляд пустой, потеряный, глаза на мокром месте. В руках до побелевших костяшек сжат светлый кросовок. Вероятно артефакт.       Если малец остался без ботинок – дело дрянь...       Не знаю, принял бы отряд заявку от ребенка, но слышала, что в какой-то момент этот Рома добрался до полицейского участка и чуть не довёл следака до нервного срыва, лишь бы тот телефон взял и пошёл на сотрудничество с отрядом. Сильный парень...       Я человек штабной, привыкший сидеть с чаем в тёплой машине, рисовать и принимать задачи, поставленные координатором. Оперативный картограф. Однако видя этого мальчишку, излазевшего весь лес в доль и поперёк, уставшего, отчаявшегося, но такого стойкого, остаться на месте не могу. Киваю Льву – мужчине, с которым вместе добиралась досюда. Он понимает без слов, вписывает меня в свою Лису третьим человеком. Пока он получает на всех нас оборудование, я решаю подойти к мальчишке. Ромке.       Он глядит на меня пустым нимигающим взглядом. Кажется, просто уже не верит, что кто-то действительно приехал на помощь. Смотрит будто сквозь всех... Ноги и руки дрожать то ли от холода, то ли от усталости. Знаю, он не спал с самой пропажи друга. Сажусь рядом.       — Он жив, — вздрагиваю. Голос мальчика слишком резкий и острый, как лезвие ножа. — Я чувствую...       Хочется приободрить, сказать, что всё будет хорошо, но напрасные надежды ранят сильнее. Сейчас совершенно понятно, что поможет Игорю только чудо.       — Мы сделаем всё возможное, — отвечаю тихо.       — Бяша сильный, — Ромка почти не шевелится и, кажется, даже не дышит. — Можно я с вами? — вдруг спрашивает он и взгляд становится более осмысленным.       — Ты уже сделал гораздо больше, чем кто-либо, — обижать ребёнка отказом не хочется. — Ты едва на ногах стоишь. Отдохни немного. Возьми чай в штабе. Даша не откажет.       Он кивает с задержкой, будто мысли в голове замёрзли также сильно, как руки. Немного мнётся, закусив губу, а затем всё-таки спрашивает:       — Я слышал у ваших про аварийный азимут. На компасе. Чтобы из любой точки леса получилось выйти, даже если солнца не видно. Можете показать?       Грустная улыбка возникает сама собой и я соглашаюсь.       — Подойди. Показать успею только один раз, — он берет себя в руки, взгляд цепкий, внимательный. — Перед тем как заходить в лес, всегда надо брать аварийный азимут. Что же это такое... — начинаю я. — Это твоя возможность выйти из леса, если навигатор подвёл. Его мы берём относительно линейного ориентира: дороги, ж/д, реки, линии электропередач... Им не может быть ёлка, штаб, дом, предмет, который двигается или является точкой. Линейка – это всегда что-то длинное и прямое.       Делаю паузу и смотрю на мальца. Он задумывается и кивает.       — Понял.       Достаю компас и продолжаю:       — Значит что мы делаем... Мы встаём лицом к линейному ориентиру, ставим компас перпендикулярно ему. Затем крутим колбу так, чтобы север на нём совпал с сервером на стрелке. Вот так, — кладу компас ему в руку и поворачиваю колбу в нужную сторону. — Видишь? Давай смотреть относительно вашей главной дороги. Выходит цифра двести десять. Её ты запоминаешь или записываешь. Дальше гуляешь по лесу и вдруг понимаешь, что заблудился. Компас, допустим, весь перекручен. Что делать? Берешь, на компасе устанавливаешь эту двухсот десятку. Чтобы цифра совпадала с направляющей центральной. Вот так. Дальше уже компас не крутишь, а поворачиваешься сам вокруг своей оси так, чтобы север на колбе совпал со стрелкой севера. И идёшь по прямой направляющей.       — Куда я вернусь?       — К этой же дороге, но вряд ли в ту же точку, где в лес зашёл. Это может быть как в ста метрах, так и в нескольких километрах. Но в любом случае, ты уже будешь в относительно знакомом месте, в том, которое выбрал за ориентир. Понял?       — Спасибо.       — Возьми, — протягиваю ему компас. — Дарю.       — Но...       — Не волнуйся. У нас на задачу выдают штабные, в крайнем случае новый куплю. А вот тебе рано или поздно пригодится.       Он прижимает мой подарок к груди, в глазах читается благодарность.       Ко мне подходит Лев. Имя и позывной у него совпадают. Он кладёт руку мне на плечо и зовёт с собой. Напоминаю Ромке про чай и ухожу к нашему третьему.       — Пацан, небось, подснежник уже, — слышу со стороны, отчего сердце обдаёт неприятный липкий холодок.

***

             Сугробы за несколько дней выросли до колен, идти сложно. Раз в сто-двести метров останавливаемся на передышку и ведём работу на отклик. Квадрат пятьсот на пятьсот метров, ходим крупными галсами. Прочёс сейчас не имеет смысла. Нас слишком мало...       Страшно уехать ни с чем. Ещё страшнее найти то, что от детей осталось...       На очередном развороте Лев приободряюще улыбается:       — Месяц, — говорит он.       — Что?       — Один мужик из Сибири месяц прожил зимой в лесу. Заблудился. Но выжил. Вернулся к людям сам даже.       Льву верить хочется. Но маленький Игорь – не взрослый сибиряк, работавший егерем в заказниках. Игорёк – ребёнок. Одинокий и никому кроме Ромки не нужный.       На пятый час мы завершаем квадрат. Трек записался хорошо, ровно. Нигде повторно проходить не нужно. Лев, как и я, готов в штаб и на вторую задачу. Наш напарник устал и выдохся, дай бог, дойдёт до машины...       — Брэк! Тишина в эфире! — вдруг раздаётся по рации.       И мы замираем, затаив дыхание.       — Заря, Лисе три.       — Заря в канале.       — Найден, — земля уходит из под ног, и я вцепляюсь в плечо Льва, на котором закреплён баофенг. — Жив. Передаю координаты.       Мы не верим, когда слышим эти слова и цифры. Неужели правда. Едва ли верим, когда объявляют "стоп" и отзывают поисковиков обратно в штаб, когда появляется сообщение о том, что ведётся эвакуация и срочно нужна скорая. У пацана гипотермия и он на грани. Но жив! Скоряк, вероятно, пойдёт со своими носилками навстречу группе эвакуации...       У штаба я вижу Ромку. Бледного, нервного, с искусанными в кровь губами. Прошу Льва не уезжать после отчёта коорду и сдачи оборудования. Хочу дождаться группу эвакуации вместе с Ромкой. Мальчик совсем плох. Его жаль безумно. И ужас в том, что у него никого, совсем никого нет, кроме Игорька. Всё это он переживает совсем один...       В штабе шумно. Ребята возвращаются с задач, обнимаются, хохочут. Этот поиск запомнится многим...       Я же разглядываю ребенка, который всё ещё напряжен. Кажется, даже больше чем раньше. Молчит. Смотрит в тут точку, откуда предположительно должны показаться носилки с другом.       Эвакуация долгая. Сложная из-за состояния мальчика. И мы покорно ждём...       Через час подлетает скорая. Две девушки и парень вместе с водителем вытаскивают из машины носилки. Их действия слажены. Нам повезло, что они вообще решились пойти в лес. Это вызывает уважение.       Им в помощь дают двух опытных поисковиков, чтобы состыковать спасательные группы.       Когда ещё несколько часов спустя из леса появляются люди, по штабу бежит взволнованный и вместе с тем радостный шёпот. К месту событий подтягиваются местные жители. Я вижу лишь золотистый край спас-одеяла из которого торчит белая, почти такая же как сам снег, макушка. «Седая» — приходит понимание. Не известно что пережил этот пацан и оправится ли после такого стресса, но врачи уверяют, что жить будет. Нет сомнений, что друг ему поможет.       — Бяша! — Ромка издаёт громкий надрывный вопль и срывается к носилкам. — Держись, Бяш! Чёрт, чёрт... Всё хорошо будет, слышишь?       Игорёк в себя не приходит. Он жив, но без сознания. Ромку отпихивают в сторону врачи, чтобы тот не мешал загружать раненого и ослабшего ребёнка. Я приближаюсь, когда двери скорой захлопываются, и только сейчас вижу, как мальчишка – стойкий, точно оловянный солдатик, храбрый и такой невероятно сильный, заставивший нас всех сюда приехать – ломается. Падает на снег и, не в силах больше сдерживать рыданий, срывается.       Он не сопротивляется, когда я его обнимаю. Только беспрерывно шепчет «спасибо». Это слёзы облегчения. С ними уходит всё то напряжение копившееся несколько дней подряд.       — Вот теперь всё хорошо, — шепчу ему, и сама не замечаю, как по щеке скатывается слеза.       Чужие эмоции заразны. Особенно детские, искренние...

***

      — Запомните, — наш координатор недобро смотрит в сторону полицейского, обращаясь к тем немногим жителям посёлка, что пришли под утро к штабу. — Что б он там ни говорил, а правил трёх дней не существует уже давно. Миф о трех днях – один из самых опасных и вредных. Вероятность найти человека в первый день пропажи – около девяносто пяти процентов, во второй – снижается до пятидесяти, а дальше в геометрической прогрессии. Не ждите, ведь на счету каждая минута!       Этот поиск завершается желаемыми и почти невероятными словами, греющими душу: «Найден. Жив». И Бяша становится нашим предновогодним чудом, выдержавшим декабрьский мороз.