requiem ad mortem

                    — Я что, по-корейски должен объяснять, как начинается Реквием?       Голос Ёнджуна негромко разнёсся по залу эхом, однако именно так он и хотел: чтоб пробрало до мурашек, чтоб прозвучало тише, чем они ожидали, и оттого резче. Он стоял с зажатой в кулаке дирижёрской палочкой — хотел сломать её, если бы это не выглядело слишком театрально. Сквозняк из приоткрытой задней двери разносил по помещению запах старого дерева и вульгарных женских духов. Под этим запахом — въедливая усталость. Он ненавидел её сильнее прочего. Особенно здесь, на репетициях, с этими блеющими овцами.       — Мы не на репетиции школьного хора. Это театр. Если вы хотите жалеть клавиши — идите в церковь.       Ёнджун скользнул взглядом по музыкантам, хору и, наконец, остановился на Субине. Тот сидел за орга́ном чуть в стороне от остальных, как всегда, с прямой спиной, спокойным взглядом и абсолютно расслабленными губами.       — И не смей так на меня смотреть, — выдохнул Ёнджун. — Ты не в опере. Твой молчаливый взгляд не тронет никого, кроме пары недотраханных виолончелисток.       Лёгкий шум прокатился по залу рокочущим эхом; кто-то едва сдержал смешок.       — Ладно, Чхве Субин, — Ёнджун скривился, точно ему пришлось выговорить грязное слово, — сыграй свой первый такт. Только с душой.       Субин кивнул и плавно опустил пальцы на клавиши. Звуки разлились по залу. Каждый аккорд звучал выверенно, без изъяна. Но именно эта чистота раздражала Ёнджуна: в Реквиеме не было места застывшей строгости. Музыка требовала трещин, трепета, того самого огня в тени, который рождался в несовершенстве.       — Хватит. — Он раздражённо щёлкнул пальцами. — Ты играешь как девственница, читающая любовное письмо в библиотеке. Стыдливо, если непонятно. А я просил ярость, боль, гнев.       Он начал ходить между пюпитрами, как зверь, которого выпустили, но только на поводке.       — Гитары, вы слышите себя вообще? Это должен быть крик, а не бабье нытьё под вальс Шопена. — Ёнджун повернулся в сторону духовых: — А вы, господа, звучите так, будто собираетесь играть на похоронах соседа, которого терпеть не могли.       Он вернулся к центру зала и вновь посмотрел на Субина.       — Чхве Субин, тебя сюда кто отправил? Мать?       Тот, разумеется, не отреагировал. Смотрел усталыми, почти невинными глазами и дышал ровнее некуда. Вот это и сводило с ума. Он не ломался, не хрустел, не огрызался. Другие давно бы встали с места и ушли, хлопнув дверью. А этот сидел с видом человека, которому нравится, что его ставят на колени. Только он не вставал.       — Повторим всё. С первой доли. Если сейчас будет хотя бы одно запоздание, я не просто остановлю репетицию — я перепишу состав. И также внимание на второй доле! Не зевать и не мечтать! — процедил Ёнджун, отбивая медленный такт концом палочки о край пюпитра. — Мы не в вашем богом забытом консульстве, это не культурная дружба между народами. Это — Missa pro defunctis. Если вы не чувствуете смерть, тогда хотя бы сыграйте её убедительно. Сделайте вид, чёрт возьми.       Он взмахнул палочкой. Вдох. Мгновение унижающей тишины.       И резким, отточенным движением взмахнул вниз — ударные вступили безупречно: чётко, резко, без запинки. Он даже заметно кивнул, но сразу после партии органа:       — Трубы, вы отстали, — без эмоций изрёк он. — Ещё раз.       Музыка вновь наполнила зал, всё звучало строго по партитуре. Не прошло и пяти минут, как случилась осечка: у тромбонистки дрогнула амбушюра, соскользнуло дыхание, звук исказился. Ёнджун резко обернулся:       — Милая моя, вдох делается до звука, а не вместо него. Ещё раз.       После замечания зал снова начал дышать не в ритме.       — Нет. Стоп. Опять.       Ёнджун метнул взгляд на Субина. Да, может, он был не главным виновником ошибок, ведь попадал в точный момент и нужное место. Однако это и было слишком идеально. Это и злило.       — Субин, — Ёнджун намеренно опустил фамилию, — у тебя вообще кто-нибудь умирал?       Пальцы Субина замерли. Он с осторожностью посмотрел на Ёнджуна, и на долю секунды тот увидел в нём настоящее выражение — именно то, что было нужно, то, в чём он нуждался и так отчаянно желал. Что-то мягкое. Уязвимое. Настоящее. Но это исчезло так же быстро, как и появилось. У Ёнджуна слегка заломило висок. Пальцы сами потянулись к переносице носа, дабы избавиться от неприятного ощущения. Странно, но ему хотелось, чтобы Субин снова так посмотрел.       — Сыграй ещё раз, — отчего-то спокойно попросил он. — Только в этот раз сделай так, чтобы я поверил.       Субин начал с мягких, почти шепчущих аккордов, аккуратно удерживая звук. Это было близко к тому, чего он ждал — почти боль. Он кивнул.       — Так. Ясно. Вот. Это уже больше похоже на правду. — Последний дубль, потом перерыв. А ты, Чхве Субин, останешься.       И только на одну секунду ему показалось, что у Субина дрогнул уголок рта.              

***

                    Ёнджун вдевал пуговицу за пуговицей на мятой белой рубашке. В комнате осел густой запах пота, раскалённой кожи и дешёвого секса. На прикроватной тумбочке рядом жалко мерцал уже очевидно сдыхающий светильник. Как же он терпеть не мог эти грязные, мерзкие мотели.       Кто-то едва коснулся его плеча позади.       — Убрала, — отмахнулся он, шлёпнув бестолковую певичку тыльной стороной ладони по руке.       Раздвинула ноги быстрее, чем Ёнджун вообще успел договорить, и орала так, словно он пытался изгнать из неё дьявола. Им только трахаться и пить, а потом плакать в подушку. И он туда же. Не лучше.       Он брезгливо вытер руки о край серого в пятнах покрывала. Певичка что-то буркнула вроде «перезвони», но сама уже тянулась за сигаретой не глядя. Он не ответил, зашнуровал ботинки и в последний раз взглянул в мутное зеркало, висящее под углом. Усталое лицо, взлохмаченное, с красными прожилками в глазах и припухлыми от поцелуев губами. Ёнджун провёл языком по зубам, дабы стереть и чужой вкус, и свой, и всей этой ночи.       С улицы доносился шум машин, вспышки фар разрезали щели в шторах. Ночь была тёплой, дышала сыростью и асфальтом после ливня. Ноги сами несли вперёд. Хотелось курить, выть — тоже. Но он просто засунул руки в карманы и пошёл домой.       Завтрашний день снова располагал к бессмысленной репетиции — или к тому, чтобы он вновь смотрел на Субина, тщетно пытаясь найти в нём хоть один изъян.       Субин с самого начала шёл не так. Проблема на проблеме — с пят до затылка, будто специально. Их первая встреча пару недель назад была вроде игры «кто первым вгрызётся взглядом до костей и нервов». И ведь вгрызлись. Сейчас его взгляд приобрёл новую форму равнодушия — до одного «пока».       Пока дело не доходило до публичных унижений.       И даже тогда Субин будто с превеликим удовольствием скажет «спасибо». Ну да, конечно, всем же нравится быть посмешищем. Только вот Субин смеялся не как жертва. Его смех звенел, подобно хрупкому инею на опавших листьях.       И Ёнджун мог бы списать это всё на натуральное безумие, но ловил себя на мысли, что ему хочется разбить этот смех о стену, впиться пальцами в его лицо — в эти тонкие скулы да издевательски ровное дыхание — и вытянуть из него хоть каплю страха. Но Субин, похоже, вообще ничего не боялся. Даже того, каким становится Ёнджун рядом с ним.       В другой раз, когда он снова сорвался на него во время репетиции, Субин даже бровью не повёл. Стоял, как памятник, сказал что-то в духе: «Я знаю, что вы ждёте другого, просто я не умею играть иначе», — а потом как ни в чём не бывало сел за орган. Пальцы касались клавиш почти извиняясь, но взгляд скользил мимо, словно Ёнджун был мелкой пылью, не заслуживающей внимания.       И от этого хотелось сгореть.       Или заставить Субина сгореть первым.       Ёнджун стянул с шеи цепочку — подарок какой-то девки из другого города — и швырнул её в придорожную урну. Металл с глухим звуком стукнулся о дно. Ёнджун вдохнул поглубже, остановился у угла, купил дешёвый кофе в киоске, обжёг язык и двинулся дальше. Тупой ропот ботинок отдавался в тишине, пока перед глазами всё снова и снова возникал Субин. Проклятие, а не человек.       В животе тянуло тошнотворной пустотой от того, что Субин был слишком живым.       И его не с кем было сравнивать.              Нет. Всё-таки было с кем.       Ёнджун потягивал сигарету, опёршись плечом о стену вонючей курилки — здесь собирался весь сброд театра: от заплывших жиром мужчин до женщин с выразительно тошнотворными духами, которым тут явно не место (когда они уже поймут, что никакие они не королевы, а всего лишь корм для мух?) А Субин какого-то чёрта шатался рядом, держал сигарету, но не затягивался — просто изображал взрослого. И голос звучал тихо, мягко, с этим дурацким: «Извините, можно ещё раз спросить…» Это уже проходили пару дней назад. Трижды. Ёнджун объяснял чётко и без воды.       Субин просто хотел, чтобы он на него посмотрел. Или, может быть, просто хотел убедиться, что он всё ещё обращает внимание.       Вот оно что.       Те же карие глаза с тёплыми карамельными вкраплениями. Те же задумчивые паузы между словами, будто каждое нужно было смаковать перед тем, как произнести. Та же уверенность, что весь этот мир можно покорить, если просто быть достаточно равнодушным. Та же нестерпимая чистота, которая давит сильнее, чем любая грязь.       И ему сразу захотелось плюнуть или сквозь зубы прошептать на ухо, что он — не она, что его разъест изнутри, что он заставит его дрожать, как дрожал когда-то сам. Потому что он слишком похож. И это невыносимо.       — Мы это уже обсуждали, — перебил Ёнджун его дальнейшую болтовню, которую он не слушал; пепел следом падал на плитку. — Дважды. Или трижды. Хочешь и четвёртый?       Ёнджун прищурился, медленно затянулся и добавил:       — Ты путаешь темпо. Каждый раз лезешь в текст, будто тебе на партитуру насрать. А звучание у тебя где? Это ошибка.       Молчание.       Он бросил на Субина короткий острый взгляд.       — Но ты это знаешь. Так зачем пришёл? Хочешь, чтоб я тебе по буквам объяснил все твои оплошности? Или, может, подзатыльник получить для ясности?       Субин выдержал паузу, потом откинул голову к стене, посмотрел в потолок и вдруг тихо сказал:       — Нет. Просто иногда вы говорите так, будто мы все обязаны понимать вас без слов. А потом злитесь, что никто не понял.       Ёнджуна потушил сигарету о пожелтевшую от никотина стену.       — Ясно. — Его это не волновало. — Возвращайся в зал, пока я ещё в настроении говорить, а не кричать.       Настроение испортилось стремительнее, чем он ожидал. Эти бездари ни играть не умели, ни петь, ни слушать, что он говорит. Ёнджун им уже орал: «На два! Не на три, на два, чёрт бы вас побрал!», размахивая этой несчастной палочкой вверх и вниз, как будто стучал по пустым головам, а в ответ получал только поджатые губы и опущенные, виноватые в пол сцены глаза. Некоторые безвольно позволяли себе смешки. Святотатство.       Полторы недели до выступления. Полторы. А у него уже начинало дёргаться левое веко и ныло в затылке. Скоро он полезет в петлю от ужаса за кулисами — и никто даже не поймёт, что его довело.       А доводило всё. Эти нелепые ансамблисты с видом страдальцев, будто их сюда притащили под дулом пистолета. Стулья, скрипевшие под ударниками; электрогитарист, который всё время опаздывал и врал, что забыл медиатор; тромбонистка, ковыряющая ноготь (красиво намыленной сидеть она умела, играть — нет); сопрано с голосом, как у чайника, что вот-вот сорвётся на свист (всегда с этим выражением обиженной божьей коровки, мол, я стараюсь, — ну так старайся дома перед зеркалом, а не тут). И Субин с его невинно-равнодушным взглядом и органом, звучавшим как панихида по живым.       Всё шло к провалу. Блестящему, публичному провалу.              

***

                    — А где твоя жена?       У Ёнджуна нервно дёрнулся уголок губ, но он спрятал выражение лица за стаканом и спокойно пригубил бренди.       — Я её бросил, — усмехнулся он. — Женщины. — И сделал ещё один глоток, отводя взгляд в сторону случайного столика с засаленной скатертью и пустыми бокалами. — Обязанности свои плохо выполняла. Подумал: зачем мне такая, которая в постели — бревно, а в доме даже ужин вкусный и горячий никогда не ждал.       Он провёл пальцем по краю стакана.       — Я бы тебе в рожу плюнул, если б был на её месте.       Ёнджун медленно поставил стакан на стол и раздражённо взглянул на него.       — Ага, как же. Она теперь всем и рассказывает, что я чудовище, — шепеляво прыснул он сквозь зубы. — Ну, пусть рассказывает. Всё равно никто не проверит.       Кай хмыкнул, покачав головой, откинулся на спинку стула, потянулся за пачкой сигарет. Достал одну, постучал по ней и причудливо медленно закурил.       — А ты теперь этим гордишься, что ли?       — Ты сам спросил, я просто вспоминаю.       — Да не. Просто слишком много деталей, чтобы «просто».       Ёнджун лишь чуть перекосил губы, удержав ответ на кончике языка. Под столом нога жила собственной жизнью — выбивала нервный ритм по ножке, пока пульс стучал в пальцах.       Кай прикурил вторую сигарету от первой, затянулся с шумом.       — У меня примерно так же было. Только она в лицо посуду кидала и не уходила, а терпела как могла. А потом в один день исчезла. Я, наверное, тоже её добил окончательно.       — И?       — Что «и»? Ну и сидим мы теперь в баре, бухаем, с грязными бабами трахаемся, ты вспоминаешь жену, а я не могу вспомнить имя своей. Нормально?       Пауза. Слетел звон стакана откуда-то сбоку.       — Помнишь ту брюнетку с уличного кафе? Которая рыдала на лестнице?       — Которая «я не такая»?       — Ага. Та, которая всё равно легла.       — Ну.       — Думаешь, она теперь кому-нибудь рассказывает, что мы чудовища?       — Да хрен с ней, господи. Главное, чтоб не запомнила, кто из нас кто. — Ёнджун безразлично пожал плечами и покрутил бренди в руке.       Кай рассмеялся — сухо, как будто смех прошёлся по горлу наждаком, — снова затянулся и поднял бокал, бросив тост за настоящих мужчин и женщин. Ёнджун даже думать не стал: резко чокнулся с ним, хотя всё ещё с презрительным прищуром отчего-то оглядывал его губы и пытался понять, к чему тот вёл минутами ранее. Затем одним движением опустошил оставшийся бренди. Горечь полоснула горло, язык и нёбо — как он любит.       Спустя пару минут он благополучно решил забыть о словах Кая и вернуться к тому, что действительно нужно — подцепить кого-нибудь возле мотеля. Любого. А потом уже лечь спать, уткнувшись лицом в подушку. Время было позднее, а до концерта оставалось всего пять дней. Пять дней до позора — или аплодисментов. Всё зависело от этих рук, чужих ртов и фальшивых нот.       Ёнджун кивнул Каю в сторону выхода — не столько приглашая, сколько приказывая. Тот сразу понял. И именно это всегда подкупало Ёнджуна: Кай безошибочно чувствовал моменты, когда нужно замолчать, не лезть с вопросами и просто пойти следом, принимая его волю как данность.       Густой туман лип к пальто, впивался в волосы, цеплялся за кожу и вязко оседал на оживлённых ночных улицах Праги. Жёлтый свет фонарей разбивался о мокрую брусчатку, отражаясь в лужах тусклыми искрами. Над головой глухо трещали провода — трамвай давно проехал, а гул ещё оставался. Витрины тусклых гастрономов зияли пустотой, разве что у одного окна стояла банка с резиновыми конфетами да коробка без названия. Афиши облезли, но ещё держались: чёрно-белые лица актёров, надписи расплывшимися буквами, местами вырезанные ножом или закрашенные маркером. На одной из новых можно было разобрать: «19:00 — Концерт с исполнением Requiem Альфреда Шнитке. Národní divadlo. 25 ноября 1984 года». Ёнджун недолго пялился на неё пустым взглядом, после закурил прямо на ходу.       Они свернули за угол у старой пивной, где под облезлой вывеской маячила табачка, разило кислым вином и мокрой землёй, а у стены, как обычно, крутились те, кто «не против продолжить вечер». Девки стояли в пальто поверх тонких колготок с сигаретами и соблазнительными взглядами. Кай подошёл первым, улыбнулся рыжеволосой с короткой стрижкой — у него на этих крашеных фетиш какой-то нездоровый. Она вяло кивнула, будто уже знала, сколько за вечер получит и сколько сделает вид, что ей не мерзко. Ёнджуну досталась та, что пахла приторными духами — настолько сладкими, что резало нос. Он поморщился; она же противно хихикнула, взяла его под руку и прижалась слишком плотно.       — Музыкант? — спросила она, водя пальцем по пуговице его пальто.       — Ага, — бросил он, не глядя и затягиваясь из сигареты.       — Понятно. С такими всегда хуже всего.       Ёнджун чуть не спросил «в чём?», но промолчал.       Они пошли дальше, в сторону мотеля, мимо витрины, где отражался Кай, шепчущий своей девке что-то на ухо, пока та одной рукой пыталась пригладить задравшуюся юбку.       И вдруг Ёнджун остановился.       На той стороне улицы в жёлтом пятне фонаря стоял Субин. Чёрное пальто облегало плечи, тонкий шарф был небрежно намотан вокруг шеи, а волосы растрепались так, будто по ним только что провели рукой. На щеках проступали ямочки — те самые, о существовании которых Ёнджун раньше почему-то даже не подозревал.       И ещё был его взгляд.       Этот проклятый невинно-равнодушный взгляд.       Только сейчас он был направлен не на Ёнджуна.       Рядом с ним стоял парень выше на голову в чёрной кожанке, широкоплечий, уверенный. Он что-то сказал, и Субин усмехнулся так, что глаза превратились в узкие щёлочки.       А потом тот наклонился и быстро поцеловал его в шею.       Его ладонь сама сжалась с такой силой, что ногти вонзились в кожу девки — та пискнула. Всё внутри превратилось в гул: сердце сорвалось, царапалось изнутри, грудь втянулась, будто что-то сломалось под рёбрами. Он не мог вдохнуть.       Субин. И мужик. И смех.       И не он. Не он рядом.       — Вам плохо? — спросила девка. — Эй, вы чего?       Ёнджун медленно отпустил её руку, сделал шаг назад.       — Знаешь что, — хрипло сказал он. — Забудь. Всё. И меня тоже.       — А… ну… не волнуйтесь, я забываю таких каждую ночь.       Он пошёл прочь, даже не чувствуя под ногами мостовой.              Ну и дура.              

***

                    Ещё два дня исключительно репетиций с Субином. Партий у него не так много — это была единственная хорошая новость за неделю. Потому что Ёнджун больше не мог смотреть ни на губы, ни на эту проклятую шею, ни на ключицы под чёрной рубашкой, ни на руки, испещрённые венами, ни на эту чёртову улыбку, лишённую ямочек.       Почему он хотел ломать, но всё было в точности до наоборот?       Он же не для этого всю жизнь строил себя из камня. Не для того, чтобы дрожать от пронзительного взгляда, теряться от тембра голоса, забывать, какую реплику сказать, потому что Субин в этот момент прикусывает губу. Это нелепо. Это — слабость. А он не слабый. Он никогда не был.       Он не может быть.       Вчера Ёнджуна будто подменили: ни одного комментария или взгляда в сторону Субина. Натянутое безразличие — единственное, что ещё держалось на его истощённой воле. Да и как иначе, если стоило приблизиться на шаг — кожа на шее вспыхивала жаром, а руки предательски подрагивали. Особенно правая — дирижёрская. Особенно тогда, когда нужно было наклониться и показать, как правильно. Он этого не сделал. Просто отвернулся. И плевать было на всё: кто опоздал, кто играл фальшиво, кто смешки кидал, кто тупые вопросы задавал. Даже не посмотрел, как тромбонистка разворачивала бутерброд и жевала с открытым ртом. Хотя в другой день дал бы подзатыльника так, что аж ноты поплыли бы перед глазами.       Дома Ёнджун выкурил на балконе почти целую пачку за день. Ветер уносил сизый дым в сторону улицы, но запах всё равно въедался в волосы, кожу и воздух квартиры. В табачке кассирша — та самая, с выжженной пергидролем чёлкой и вечно облупленным лаком — снова подала голос:       — Так много курите, пане? Жена, наверное, терпит как святая. Что-то я давно её не видела, кстати…       Его единственным желанием в этот момент было засунуть все эти сигареты ей в рот и задницу. Желательно сразу. И без комментариев. Он ничего не ответил, заплатил молча и вышел, захлопнул дверь так, что сработал колокольчик.       Дома та же балконная дверь с тонкой щелью в окне, через которую проникал запах пыли с подоконника. Облупленное перило едва держалось, на нём приглушённо фонил старенький радиоприёмник Tesla. В руках зажигалка глухо щёлкнула и с треском подожгла кончик сигареты.       С сигаретой, зажатой между зубами, Ёнджун открыл старый фотоальбом и начал листать страницы почти машинально. Там была она. Магдалена. Карие глаза, тёплая, чуть усталая улыбка. У неё, оказалось, тоже были ямочки, но не такие глубокие и живые, как у Субина. Пальцы замерли на одном снимке. Магдалена в ванной: полотенце на теле чуть сползло вниз, оголив линию плеча и часть груди, в руках — банка крема, на лице — дурацкая гримаса. Тогда он ненавидел эту фотографию, смеялся над ней как над воплощением домашней пошлости. Сейчас не смеялся. Просто злился, с силой туша окурок в стеклянной пепельнице.       Ёнджун передёрнул на фотографию. Но в представлениях была не она. И даже не тело, не лицо. Руки. Шершавые на сгибах, с тонкими пальцами, способными ранить даже во время игры. Жилки, проступающие на запястьях, органный гул дыхания, вытянутая линия шеи. Он сжал бёдра, дёрнулся и зарычал почти беззвучно. Потом настала только тупая и омерзительная липкость.       Пришлось вытереть ладонью фотографию.       И смотреть.       Смотреть и не узнавать.       Потому что он знал, кого представлял.       На следующий день он вошёл в зал с табачным шлейфом и лицом, словно его всю ночь напролёт катали по пепельнице. Это было совсем не по его правилам.       Субин уже сидел за органом, склонившись над пюпитром с такой тяжёлой сосредоточенностью, будто в нотах таился секрет мироздания. По спине пробежало раздражение. Может, Ёнджун и нервничал — самую малость, — но это только сильнее подталкивало его прятать волнение за привычной манерой: бросать один уничижительный комментарий за другим при каждой, даже самой крошечной ошибке Субина.       — Нет, — резко сказал Ёнджун, взмахнув палочкой. — Что ты давишь на клавиши, будто дрова рубишь? Сколько раз ещё повторять? Легче! Аккуратнее! Ты вообще орган слышишь или просто изображаешь из себя музыканта?       Ёнджун подошёл ближе, заглянул через плечо. Глаза скользнули по рукам Субина, тонким пальцам, чуть напряжённым сухожилиям. В памяти невольно всплыли вчерашние фотографии, заляпанные спермой. Чёрт, спасите его кто-нибудь отсюда.       Субин поднял взгляд. Их глаза встретились. Зал мгновенно наполнился звонким молчанием, растянувшимся на долю секунды дольше, чем допустимо, и оказавшимся куда ближе, чем то, что обычно называют «безопасной дистанцией». Зрачки Субина медленно расширились, и Ёнджун готов был задохнуться, однако выдавил из себя лишь то, что хотел сказать:       — Осталось две репетиции. Две! А ты до сих пор не умеешь держать темп и не чувствуешь динамики. Ты хочешь опозориться перед всеми? Или тебе всё равно, потому что, как обычно, вытащит хор, я, а ты поклонишься, мило улыбнёшься и пойдёшь домой как ни в чём не бывало?       — Знаете, — сказал Субин холодно, вставая со скамьи. Разница в росте была ощутимой — то ли семь, то ли десять сантиметров — и смотреть на него снизу вверх в данный момент было сродни унижению. — Если вы ещё раз скажете, что я ничего не умею, я просто встану и уйду. Играйте тогда без органа. Посмотрим, сколько вы протянете с этими «талантами», которые только и делают, что жрут на репетициях и фальшивят при каждом аккорде.       Ёнджун едва не подавился воздухом — такого ответа он точно не ждал, да ещё и столь грубого. Обычно Субин молчал, говорил мало, и Ёнджун был уверен, что в этот раз его снова ждёт только очередной холод. Но нет. И именно этого он и добивался. Субин начал трещать по швам, ломаться, разламываться подобно льду.       — Ха, ясно, — с трудом выдавил он. — Наконец-то язык зашевелился? Я уже подумал, что тебе его оторвали — небось за то, что с мужиками на улицах обжимаешься.       Он так не думал, но слова срывались с губ сами по себе. Глаза Субина внезапно расширились, кулаки сжались до белизны, а желваки на лице напряжённо выступили.       — Может, вам не хватает мужчин, раз вы смотрите на меня так?       Ёнджун затаил дыхание.       Что?..       Возмутительно.       Он бегал глазами по его лицу — по скулам, по зрачкам, которые оставались неподвижными, не дрожали, — пытаясь найти хоть что-нибудь: ответ, вопрос, малейший знак. Что Субин хотел от него? Чтобы он всё вслух подтвердил? Чтобы сдался? Чтобы встал рядом и сказал: «Да, мне не хватает, но не мужчин, а тебя»?       Это было бы слишком. Это разрушило бы всё.       Он отвёл взгляд, плечи едва заметно вздрогнули от вдоха. Но промолчать он не мог:       — Не переоценивай себя, — выпалил Ёнджун, глядя на золотистые прожилки в стенах зала. — Я просто хотел, чтобы ты, наконец, начал играть как человек, а не как мальчик, который нюни распускает всякий раз, как на него повысят голос.       Он лгал. Лгал, потому что в этом зале всё равно только один мальчик нюни распустил — и это он.       — Закончили? — наконец спросил Субин. Голос был всё тем же: спокойным, ровным, без нажима.       У Ёнджуна пересохло во рту, но он лишь молча кивнул. Спина напряжённо дёрнулась. Он хотел уйти. Надо было уйти. Но ноги не слушались.       — Мне не всё равно, — вдруг произнёс Субин почти шёпотом. — Если вы правда хотели меня задеть — вам удалось. Поздравляю.       Он хотел что-то сказать. Нет. Извиниться? Потребовать, чтобы тот молчал, чтобы не говорил таких вещей, которые слишком легко запоминаются?       Вместо этого просто выдохнул:       — Тогда играй. Раз тебе не всё равно — играй.       Субин медленно кивнул.       Музыканты в зале медленно кивнули. Хор кивнул.       Генеральная репетиция. Завтра уже значился концерт. Всё выверенно, отточенно до мелочей, каждый знал свою партию, а всё, о чём мог думать Ёнджун, — слова, выдохнутые вчера тем ровным, бесстрастным голосом.       Да, ему не хватало его. Но не так.       Он не испытывал чувств. Ему не нравились мужчины. Всё было проще. Грязнее. Прямее.       Ему хотелось подчинять, смотреть, как тот дрожит, как не знает, куда деть руки, как зрачки расширяются не от света, а от страха, возбуждения, смешанного с упрямой готовностью слушаться. Субин был хорош, когда молчал. Но он становился безумно красивым, когда отвечал. Когда нарывался и сам просился под кожу.       Ёнджун опустил взгляд на партитуру, однако не видел ни одной ноты.       Ему не нужно было поднимать глаз, чтобы понять: пальцы Субина коснулись клавиш, как всегда, без запинки и помарки, однако на третьем такте он будто нарочно сыграл быстрее на полдоли. Незаметно для остальных, но не для Ёнджуна.       Он посмотрел на Субина. Субин тоже смотрел на него. Его губы дрогнули в одновременно извиняющейся и намекающей улыбке.       «Скажи. Останови. Прикажи».       Ёнджун мог цитировать это только так. Он не произнёс ни слова — лишь медленно поднял руку, чтобы показать: он всё видел и понял. И если Субин думал, что ему это сойдёт с рук — он ошибался.       Он снова оставил его после генеральной репетиции, когда хор давно разошёлся, а музыканты с приглушённым ропотом поодиночке растеклись по вечерней Праге, как слипающиеся пятна туши на нотной бумаге. Ёнджун знал, что делает.       Субин молча снял очки в чёрной оправе и положил их рядом. Раскинул руки по корпусу органа с прямой спиной, чуть запрокинутым подбородком.       Соблазнительный маленький ублюдок.       Ёнджун не хотел нежности. Не хотел губами по плечу или поцелуев в шею. Нет. Он жаждал вдавить Субина в клавиши, услышать не музыку, а звук удара: дерева по телу, дыхания, которое сбивается. Хотел держать его за волосы крепко, так, чтобы не дёрнулся, чтобы знал, кому принадлежит.       — Будешь продолжать молчать? — спросил он хрипло, подходя ближе.       Субин не шелохнулся.       — Или ты хочешь, чтобы я дал тебе повод заговорить?       Никакой реакции, кроме едва заметного потемнения зрачков — так, что радужка карих глаз почти растворилась.       Ёнджун опустил руки по обе стороны и наклонился вперёд. Его голос стал ниже, интимнее:       — Может, ты хочешь меня прямо здесь?       Прямо сейчас. Прямо на этих клавишах.       Субин вдохнул резко. У Ёнджуна от этого внутри всё скрутилось в тугой болезненный узел: желание, ярость, власть — всё смешалось. И он наклонился ещё ниже, к самому уху:       — Скажи «нет», если не хочешь. Только раз. Я не повторяю приказы.       Субин прикрыл глаза, не произнёс ни слова. Очевидно, его не-состояние выдавали трепещущие ресницы и дыхание, которое сбивалось с невероятной скоростью. Ёнджун медленно, почти демонстративно поставил колено на скамью меж его ног и скользнул к паху. Субин шумно выдохнул. Да, так и надо. Так и должно быть. Он потянул уголки губ и начал стягивать кожаный ремень с собственных брюк. Бляшка звякнула. Ёнджун резко перевязал запястья Субина крест-накрест, завёл руки за голову.       — Я хочу, чтобы ты удовлетворил себя при мне, — прошептал он у самых губ и едва заметно вздрогнул под его внимательным взглядом. Не равнодушным. — Ты же хочешь сделать это при мне, да? — спросил он ещё тише, стягивая слабо завязанный галстук с воротника чёрной рубашки. Потом — почти грубо — натянул его на глаза и завязал тугой узел на затылке. — Так лучше, потому что ты всё равно не умеешь смотреть. Только молчать.       Субин медленно втянул воздух сквозь зубы, не дёрнулся, не возразил и тихо сказал:       — Ты так хочешь увидеть, как я ломаюсь, но при этом всё ещё боишься тронуть меня по-настоящему? — Субин впервые усмехнулся с бесстыдством, растягивая губы в ленивой полуулыбке: — Боишься, что понравится? — Секунда паузы. — Ёнджун, — снова секунда паузы, — не трогай меня как девку. Если берёшь — бей.       Руки Ёнджуна резко остановились на его теле. В животе вдруг с жаром потянуло вниз. Господи, он сумасшедший. Руки без промедления продолжили: задрали подгиб рубашки и направились прямо к губам; два пальца с усилием вдавили ткань внутрь, протолкнули до ощутимого глотка, вынуждая прикусить и замолчать. Субин зашевелился, но не сопротивлялся. Галстук плотно стягивал глаза, губы обхватывали ткань, которую он не пытался выплюнуть.       Собака. Верная, дрожащая, тихая.       Самое сладкое было в том, что Субин выбирал оставаться.       — Знаешь, я представлял, — прошептал он, гладя его затылок. — Каждый день. Как ты смотришь на меня с этой своей фальшивой невинностью. Как глотаешь воздух, когда я приближаюсь. Как сидишь с прямой спиной и мечтаешь, чтобы я тебя сломал и поставил на колени перед всеми. Но ты ведь этого и хочешь, да?       Он опустился на корточки. Провёл ладонью по ноге вдоль бедра, к колену, затем выше — туда, где жар чувствовался даже через одежду. Субин вздрогнул и издал глухой звук — нечто между стоном, смехом и, возможно, мольбой. Ёнджун снова поднялся на ноги, оттянул галстук на затылке и вцепился в волосы, пока Субин не откинул голову назад, словно сознательно поддаваясь контролю, рукам, боли.       Ёнджун провёл пальцами по его шее, скользнул ниже и нарочито сильно надавил на трахею — ровно настолько, чтобы дыхание прервалось на полсекунды. Субин выгнулся, грудь рванулась вперёд, но он не отстранился.       Ёнджун хотел его прямо сейчас на скамье или на грязном полу. Себя на нём хотел.       — Ты дрожал каждый раз, когда я подходил ближе. Признай. Признай это.       Ёнджун вынул пуговицы на его рубашке одну за другой, затем дразняще провёл подушечками пальцев по накачанной груди и накрыл ладонью рот, слегка надавил. Субин протяжно промычал.       — Покажи, что ты делал, когда думал обо мне. Я должен это видеть.       Ёнджун с силой коснулся его паха, чтобы услышать очередной сдержанный стон. Пальцы пробрались под ширинку. Субин задышал чаще, прерывистее.       — Давай.       Субин по виду едва понимал, что ему делать. Кое-как освободил член из брюк со связанными руками, кое-как на ощупь провёл по нему вниз и большим пальцем надавил на уретру.       — Я не… — хотел было начать он, но Ёнджун перебил:       — Дрочи. Или я уйду.       Субин замер. Пальцы дрожали на коже, движения были неловкими, будто он делал это впервые. Что-то в этом было особенно возбуждающее. Ёнджун смотрел на него, как на то, что сам создал и довёл до этой точки.       Он отнял ладонь от чужого рта, нарочно вытер влажные пальцы о чёрную ткань его рубашки, чтобы оставить след.       — Вот так, — тихо сказал он. — Ты всегда был грязным. Сидел здесь, играл идеально, а ночью дрочил на голос того, кто тебя унижал.       Субин сжал губы, движения стали резче, дыхание — глубже. Он откинулся головой назад, опираясь лопатками на край органа, и весь словно изогнулся от натяжения.       — Тебе всё же нравится, когда я смотрю? — прошептал Ёнджун.       Субин закусил нижнюю губу, бёдра дёрнулись. Ёнджун наклонился ближе. Пальцы прошлись по животу, обвели круг. Он не касался того, что было в центре внимания — не позволял. Это была задача Субина: доказать, подчиниться, раздеться перед ним не кожей, а гордостью.       — Сейчас ты принадлежишь мне, — сказал он. — Только мне. Ни одному твоему прикосновению, ни одному твоему вздоху без моего взгляда и одобрения. — Ёнджун улыбнулся на ускоренные движения Субина. Как дирижёр, довольный исполнением, добавил: — Вот так, малыш. Именно так.       И в этот момент голос сорвался. Не на высокую ноту, а на что-то другое — Ёнджун не понял.       Он остановил руку Субина, быстро стянул свои брюки и сел сверху без предупреждения, паузы и возможности отступить. Субин ахнул — глухо, сквозь зубы — и откинул голову назад.       Ёнджун, конечно, подготовился. Конечно, он знал, что всё пойдёт именно по этому сценарию, что всё закончится на нём, что будет больно — больнее, чем он ожидал, — что будет грязно, натужно, что пальцы будут судорожно хвататься за его плечи, пытаясь удержаться в реальности. Но он не знал, что Субин в самый момент прошепчет тихо:       — Ещё.       И в этой простой фразе, в этом звуке было слишком много мерзкого, липкого доверия.       Ёнджун остановился. Внутри что-то рвануло. Он даже услышал раскатистый гром на улице — погода сходила с ума. Ёнджун сам сходил с ума. Он не знал, что делать. Субин под ним дышал жарко. Руки, связанные ремнём, лежали выше головы. Он не дёргался, не просил — просто принимал.       И вдруг это ощущение, как волна, навалилось на грудную клетку и подкатило к горлу. Оно жгло. Оно разрывало. Оно было слишком настоящим.       Ёнджун опустил голову ему на плечо, пальцы дрожали, челюсти сжались. Сердце било по рёбрам, будто умоляло. Он не плакал. Нет, он был не из тех. Но глаза защипало и дыхание сбилось.       — Почему ты… — выдохнул он, не в силах закончить.       Субин чуть повернул голову, коснулся губами его виска почти случайно.       — Потому что я не боюсь тебя, — тихо сказал он.              

***

                    За спиной — тёмно-красные бархатные кулисы, впитавшие десятки лет пота, пыли и случайных слёз, и публика, дышащая в затылок горячим тяжёлым воздухом с примесью мокрых пальто, духов да осенних — сырых от дождя — листьев, залетевших с улицы. Впереди — то, над чем он работал месяц: ансамбль. Ёнджун стоял неподвижно в выглаженном бордовом пиджаке и брюках, чёрной рубашке с рюшами на воротнике.       Прозвучали глухие хлопки публики. Ёнджун медленно вдохнул, прежде чем бросить взгляд в ту сторону, куда сердце каждый раз шло не туда. Субин сидел как всегда: спина выпрямлена, взгляд сосредоточен, губы сжаты в тонкую линию. Но правая рука, лежащая на верхней клавиатуре, дрожала. Едва заметно, но дрожала. И в этой дрожи было больше, чем во всех аплодисментах за весь концерт. Больше, чем он готов был признать.       Под кожей всё пылало.       Их взгляды встретились.       Субин не отвёл глаз, прожигая пугающим и доселе невиданным взглядом, а вот Ёнджун хотел отвернуться. Под кожей не только пылало, под грудью сердце отбивало бешенный ритм.       Ёнджун ошибся.       Он поднял руку на восьмую долю вместо четвёртой. Хор вздохнул, но не в унисон, не единым организмом — вступление пошло поочерёдно. «Kyrie» прозвучало как заикание умирающего: сопрано вступили с опозданием, тенора — с судорогой, альты — с лишним выдохом.       Это был не Реквием. Это было вскрытие.       Плечи Ёнджуна не дрожали, но спина будто сломалась изнутри, ладони вспотели, палочка в руке скользнула, и он машинально перехватил её слишком резко.       Последующие полчаса прошли как в тумане. Он поклонился, но взгляд не мог зафиксироваться ни на чём. Цветы и похвалы от художественного директора принял, но не почувствовал ничего. Ёнджун ушёл в гримёрку первым, выбросив букет бордовых роз в урну по пути, закурил и выдохнул густой дым в потолок. Светильники над зеркалом мерцали срывающимся ритмом. Он скомкал пачку сигарет в ладони и взглянул в зеркало, где под тусклым светом навеса отражалось уставшее, перекошенное, изъеденное музыкой лицо.       Позади резко послышался приглушённый стук.       В отражении зеркала из-за двери выглянул концертмейстер.       — Вам что-то передали.       Он подошёл ближе и протянул белую бумагу, сложенную пополам.       — Кто? — устало спросил Ёнджун, делая продолжительный затяг.       — Женщина какая-то. Лица не было видно из-за очков.       В голову сразу закралась догадка. Магдалена. А кто ещё, если не она?       — Вы ещё даже с женой не развелись, а уже новая? — с издёвкой хмыкнул концертмейстер.       Ёнджун посмотрел на него злобно. Как же раздражал этот старый пень, вечно лезущий не в своё дело. Он сунул сигарету меж губ, вдохнул, не торопясь разворачивая письмо. Почерк стал знакомым в ту же секунду.       

Пару дней назад я увидела афишу и решила прийти. Ты не звал, хах, — с чего бы вдруг? Всегда ведь говорил: «Ты в этом ничего не понимаешь». Но мне захотелось увидеть, ради чего я всё это время терпела. Ты, как всегда, был почти до смешного красив и театрален. Но сегодня ты ошибся. Кажется, впервые — если верить твоим редким рассказам. Даже я — та самая дура — заметила это. Спасибо тебе за это. Потому что именно в этот момент я поняла: это не то, ради чего я жила. И больше не живу. Кстати, дорогой, скоро будет суд. Я чуть позже пришлю даты и время. Надеюсь, у тебя хватит благоразумия.

      

М.

             Ёнджун дочитал, не моргая. Он свернул письмо обратно слишком быстро и неловко, дрожащими пальцами, отчего сгибы пошли криво. Медленно выдохнув, он опёрся локтями о стол и сцепил ладони в замок.       Стук крови в висках мешал думать.       Он не был зол, не был и ранен, однако где-то под рёбрами словно отломилась часть того, что удерживала всю конструкцию. Самоуверенность? Презрение? Безразличие?       — Всё? — спросил он глухо, заметив, что концертмейстер всё ещё стоял над душой и громко дышал в затылок.       — Что? — не понял тот.       — Ты что-то ещё хотел или уже всё? — резче повторил он.       — Я… Нет, всё. — Тот смялся неуверенно, отступая. — Хорошего вечера, маэстро.       Дверь захлопнулась. Светильники над зеркалом по-прежнему мигали, но теперь лишь били по глазам. Он потянулся к зажигалке рядом с письмом. Металл обдал теплом пальцы, пламя вспыхнуло с первого раза. Ёнджун медленно поднёс угол письма к огню. Бумага сначала лишь темнела, затем дрогнула, съёжилась, вспыхнула. Огонь разгорелся мгновенно. Он держал письмо за самый край, пока жар не подступил к пальцам, отчего пришлось с коротким шипением и облаком пепла бросить его в раковину. Обрывки текста догорали — «спасибо за это», «ради тебя», — а буквы съедал чёрный ободок.       Он стоял, курил и смотрел, как умирает то, чего он, как оказалось, больше не боится. Сигарета догорела почти до фильтра. Он затушил её в пепельнице, на автомате включил радиоприёмник в углу. Послышались глухой треск, фоновое жужжание, наконец, струнная вступительная тема: то ли Барток, то ли Шостакович — он не стал вникать. Прибавив громкость, он вернулся за стол и прикрыл глаза.       Ёнджун не знал, сколько точно прошло времени — десять минут, пятнадцать, двадцать, может, больше. Он просто сидел, слегка склонившись вперёд, руки безвольно свисали с подлокотников. Курить уже не хотелось, думать — тем более. Одежда липла к коже, плечи ныли от затёка, а холод постепенно охватывал тело.       За спиной снова щёлкнула дверная ручка. Ёнджун не пошевелился и не открыл глаз. В комнате раздался тихий скрип ботинок на старом деревянном полу. Он сразу понял: это Субин, узнал бы даже по дыханию, по тому, как он бесстрашно приближается каждый раз.       — Куришь слишком много, — сказал тот; голос его был ниже обычного.       Ёнджун не ответил.       Субин подошёл ближе и без предупреждения поставил руки по обе стороны кресла, заперев его между подлокотниками. Ёнджун ощутил его почти у самой шеи. Он открыл глаза, посмотрел в зеркало. Субин сделал то же самое. Их взгляды встретились — не напрямую, а сквозь искажённое отражение. От этого стало ещё теснее.       — Ты ведь наверняка думал, что я не приду, — произнёс Субин. — После той реплики про постель и сцену, — прошептал он тихо почти в ухо.       Ёнджун с трудом сглотнул. Да, помимо слов «не путай постель со сценой и жизнью», он ещё и решил воспользоваться оружием Субина. Молчанием. Но только потому, что помнил каждый звук, каждый вздох, каждый дрогнувший нерв под его ладонью и не знал, как жить с этим.       — Ты молчишь, потому что боишься? — продолжил Субин. — Или потому что не хочешь признавать, что тебе было хорошо?       «Хорошо» — этого было обидно мало. Это было нечто большее, почти откровение, в котором ему не было места. Даже мысленно он не мог себе этого позволить.       — Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух? — Голос Ёнджуна прохрипел, как плохо настроенный инструмент.       — Нет. Я хочу, чтобы ты вообще начал говорить, — выдохнул Субин, сдерживая раздражение. — А не позволял, отдавался, а потом смотрел, как будто ничего не было.       Пальцы Субина чуть сильнее вжались в подлокотники ближе к его рукам.       — Дирижировать ты умеешь, — продолжил он. — Только людьми — нет. Страшно, да?       Ёнджун выпрямился на полсантиметра. В гортань словно булаву заталкивали.       — Ты хочешь, чтобы я извинился? — едва слышно спросил он.       Субин усмехнулся без капли прежнего веселья.       — Мы играем в угадайку «что я хочу»? Поздно, Ёнджун. Ты меня вообще слышишь? — Он выдохнул так, словно сдался и с ним бесполезно разговаривать дальше. — Просто скажи: ты хотя бы помнишь?       Что именно?       Он помнил всё. До мельчайшей детали. Каждый стон, каждое дрожание в запястье. Он мог бы в точности восстановить по памяти изгиб ключицы. И запах кожи на ладонях.       — Помню.       — Что именно?       Ёнджун замолчал, раздумывая над ответом. А что Субин хотел услышать?       — Как ты дрожал, когда стонал моё имя.       Субин чуть склонил голову и снова усмехнулся.       — Не это. А то, как ты потом вытер руки, будто я был чем-то принципиально грязным.       Ёнджун хотел сказать, что это не так, но не сказал. Потому что всё было именно так.       Субин отступил, руки исчезли с кресла — и вместе с ними ушло тепло. Пространство снова сжалось, стало пустым, колючим. У двери он что-то взял с вешалки.       Ёнджун не обернулся.       — Завтра в девять я уезжаю, — сказал Субин. — Ты ведь и забыл, да?       Молчание.       — Не приходи. Я не хочу, чтобы ты смотрел, как я уезжаю.       Он вышел, даже не хлопнув дверью. В комнате снова осталась только музыка. Радио играло что-то странное, угловатое, ноты будто спотыкались друг о друга. Или это просто теперь так звучала тишина.       Ёнджун, впрочем, и не собирался приходить.