Keeping Score | Ведение счёта

━━━━━ ♬━━━━━

Во вторник, в день секционной репетиции, Йен пришёл пораньше, чтобы немного потренироваться до прихода Микки. По сравнению с «малым» музыкальным залом школьный музыкальный класс Йена, в котором он занимался музыкой в старших классах, казался обувной коробкой. В здешнем помещении мог с комфортом разместиться струнный квартет, и ещё оставалось место для дирижёра. На стойке у одной из стен были сложены футляры с различными инструментами, а под ними лежали большие барабаны в мягких чехлах. За дверью стоял футляр для тубы. А ещё тут был кабинетный рояль. По меркам полноразмерных роялей, это был инструмент в лучшем случае среднего класса, вероятно пожертвованный университету после того, как большую часть своей жизни простоял в модном ресторане в Нортсайде. Но Йен научился играть на расстроенном пианино с порванной струной. Он годами практиковался в школьном музыкальном классе на старинном пианино с такими тугими клавишами, что ему потребовалось два года, чтобы научиться различать форте и пиано. В своей комнате в общежитии он по-прежнему практиковался на самом дешёвом подержанном синтезаторе с утяжелёнными клавишами, который только смог найти. Поэтому даже сейчас, когда он играл на концертном рояле «Steinway» в университетском концертном зале, каждую секунду опасаясь, что его руки каким-то образом испортят инструмент столетней давности, он всё равно испытывал благоговейный трепет перед этим маленьким роялем. Он был отполирован до блеска и сиял чёрным лаком. Пальцы скользили по красивым клавишам, податливым и прохладным на ощупь. Он сыграл бо́льшую часть сборника этюдов Шопена, потому что это была единственная фортепианная музыка, которую он захватил с собой. Он сыграл «Лунную сонату» Бетховена по памяти (все три части, а не только знаменитую). Он позволил мелодиям убаюкать себя. Успокоить. Он растворился в музыке, своей первой и пока единственной настоящей любви. Когда время приблизилось к шести тридцати, Йен отошёл от рояля и начал расхаживать по аудитории взад-вперёд. Он был готов к тому, что ему придётся ждать: Микки ни разу не пришёл вовремя ни на одну из их репетиций. Однако Микки решил удивить его и пришёл в шесть двадцать восемь. Он трижды постучал в дверь, а затем толкнул её плечом и вошёл в комнату. Йен замер на месте, уставившись на него, а Микки, в свою очередь посмотрел на Йена. Кожа под глазом Микки приобрела желтоватый оттенок — след от синяка, который появился и исчез за прошедшую неделю. Его одежда выглядела более потрёпанной, чем та, что была на нём во время предыдущих репетиций: поношенный коричневый свитер под ещё более поношенной курткой, видавшие виды джинсы, обтрепанные по краям, и затёртые до дыр ботинки. Чехол со скрипкой был перекинут через плечо в такой манере, что Йену невольно пришло в голову сравнение с кобурой. Они смотрели друг на друга до тех пор, пока это не стало неловким. Взгляд Микки скользил по Йену, ни на чём конкретном не задерживаясь. В конце концов он фыркнул и снял скрипку с плеча. — Здоров, — сказал он, прерывая зрительный контакт, чтобы снять куртку. — Привет, — ответил Йен, заставив себя расслабить плечи. Микки оглядел аудиторию и заметил в углу стопку складных стульев. — Серьёзно? — проворчал он, подходя и хватая два стула. — В этом пафосном универе даже не смогли раскошелиться на пару приличных стульев. Он пододвинул один из стульев Йену, а затем разложил другой и сел, закинув лодыжку одной ноги на колено другой. Йен сделал паузу, снова посмотрел на него, а затем тоже сел, наклонился вперёд и откашлялся. — С чего хочешь начать? — Ну, с «Икаром» всё будет в порядке... с аппликатурой всё в порядке, и со струнными проблем не было. Даже с шестнадцатыми нотами. — Он приподнял брови, напоминая Йену об их перепалке. У Йена вспыхнули щёки. — Тогда Глиер? — спросил Йен. Микки дёрнулся — не совсем пожатие плечами. — Да мне пофиг. — Ты должен убедиться, что они гармонируют... А с техникой всё в порядке? — спросил Йен с ноткой раздражения в голосе. Микки пристально посмотрел на него, напрягая челюсть. Он пожал плечами.        — Наверное. — Тогда Шостакович, — сказал Йен, выпрямляясь. Он взял свою сумку-мессенджер, которую поставил рядом с роялем, и достал ноты. Микки наблюдал за ним, пока он усаживался обратно. — Как мы это сделаем? — спросил Микки, скрестив руки на груди. — Ну... у тебя, очевидно, есть своё мнение на этот счёт. Что думаешь? Микки фыркнул. — Да мне без разницы. Я просто знаю, как это дерьмо должно звучать. — Тебе что, Шостакович прям с того света позвонил? — поинтересовался Йен, выпрямляясь в раздражении. — Он лично сказал тебе, как это должно звучать? Скрипач закатил глаза. Почесал нос. — У меня, бля, просто есть уши, чувак. — У тебя есть мнение, — возразил Йен, вздёрнув подбородок. Микки долго смотрел на него, а затем раздражённо фыркнул и наклонился вперёд. Он выхватил у Йена партитуру и принялся листать, просматривая, а затем перевернул, чтобы Йен мог видеть, и ткнул пальцем в страницу. — Тут. На первой репетиции ты задал слишком медленно. Нужно было поднажать, чтобы перейти от этой части к следующему медленному фрагменту… Это были протестующие. Революция. Они не сидели сложа руки и не ждали, пока что-то изменится. Они требовали перемен. Он был так воодушевлён, что это странным образом загипнотизировало Йена, и он позволил Микки говорить. Он почти поверил, что Микки знает эту музыку не хуже, а то и лучше него. Что он действительно знает, о чём на самом деле думал Шостакович. Почти. Вспышка раздражения всё ещё не потухла. Вся музыка — это интерпретация. Мнение Микки было верным, но и мнение Йена тоже. — Если дать музыке подышать на простых участках, то потом, когда темп снова ускорится, звучание будет более эффектным, — утверждал он. Микки усмехнулся. — Или ты просто боишься, что твои слабаки духовые не справятся? Йен прищурился. — Как скажешь, чувак. На концерте ты будешь играть в том ритме, который задам я, так что можешь начать привыкать. Сосредоточься на игре смычком и на том, чтобы твоя ведущая альт-скрипка не откусила тебе голову. Микки недоверчиво приподнял брови, но Йен заметил, как его пальцы зашевелились, а затем крепче сжали края партитуры. — Я не боюсь проклятого альтиста. Что с того, что ты можешь читать альтовый ключ? Это просто скрипка, которая горит дольше. Йен фыркнул, услышав старую шутку из уст Микки. Тот произнёс её так, будто и не знал, что это старая шутка. — Ты не можешь просто взять и заставить их подчиниться, придурок. Именно это я и пытался сказать. Микки откинулся на спинку стула, закусил нижнюю губу и скрестил руки на груди. — Я играю уже давно, и в каждом оркестре есть свои выскочки. Мне плевать… просто дай мне сыграть эту чёртову музыку. — Музыка хороша настолько, насколько хорош оркестр. — Оркестры состоят из придурков, — парировал Микки. — Кто бы говорил, сука. У Микки снова появился этот взгляд. Взгляд выходца из Саутсайда. Такой знакомый, словно удобные домашние тапочки. Более привычный, чем пульт дирижёра или даже табурет пианиста. Получай Йен по пять центов всякий раз, когда ему приходилось репетировать с разбитыми после драки костяшками пальцев, он смог бы насобирать на настоящее пианино. Поэтому он ответил таким же взглядом, угрожающе приподняв брови и подбородок. Усмехнувшись, Микки встал, отодвинув стул так, что тот едва не опрокинулся. Он отошёл на несколько шагов, всё ещё скрестив руки на груди. Йена охватило противоречивое чувство, потому что казалось, он только что отбросил разговор на десять шагов назад, но и одновременно нанёс решающий удар. И ему нужно было перестать так думать; речь должна была идти только о музыке. Но Микки попал во все нужные места, и южная сторона в Йене выплеснулась потребностью отомстить, пусть и не кулаками. — То, что ты играл с парой крупных оркестров, не делает тебя лучше остальных, — съязвил он. — О, я уверен, что так и есть, — фыркнул Микки, тыкая пальцем в рояль. — Да пошёл ты, — ответил Йен, тоже вставая. Он сделал шаг в сторону Микки, не заботясь о том, как это может быть воспринято. — Очевидно, успех так вскружил тебе голову, что тебе понадобился специальный упор для скрипки. Микки выпрямился, повернулся и, прищурившись, сделал шаг в сторону Йена. — Я два семестра учился у директора Нью-Йоркского симфонического оркестра, и знаешь, что я усвоил? Что все музыканты такого уровня — придурки. — Значит, не изменишь своего мнения? Теперь их разделяло всего около тридцати сантиметров, воздух накалялся и искрился от напряжения. Микки расправил плечи, его руки были напряжены и готовы к драке. Он был зол, но вряд ли осознавал, что сжимает кулаки. Увидев это, Йен заметил, что его собственные пальцы впиваются в ладони, оставляя полукруглые следы от ногтей. — Отвали, будто ты чем-то лучше. Все дирижёры — властные придурки, которые хотят командовать всеми и присваивать себе все заслуги, хотя сами даже ни на одном чёртовом инструменте играть не умеют. — Как будто твои грёбаные исправления каждые пять минут — это не чушь собачья! — огрызнулся Йен, даже не потрудившись ответить на комментарий о том, что он ни на чём не играет. Они были так близко. Йен чувствовал шлейф сигаретного дыма и липкий уличный запах, похожий на туман, смешанный с потом. Пьянящий и опасный, потому что он был слишком близко, а Микки смотрел ему в лицо взглядом, столь же убийственным, сколь и притягательным. Чёрт, этот парень был горяч. Эта мысль пронеслась в голове Йена так быстро, что едва не разрушила всё. Едва не заставила его отступить, сдаться в попытке убежать от опасных мыслей, которых он совершенно точно не мог допускать. Вот только пухлые губы Микки были приоткрыты, брови вздёрнуты, а сам он слегка покраснел. Йен стоял прямо перед ним, в нескольких сантиметрах от лица Микки, а тот и бровью не повёл. В мозгу Йена словно произошло короткое замыкание: он не мог вспомнить, кто говорил последним и как долго они молчали. Когда Микки вздёрнул подбородок, взгляд Йена снова упал на эти губы. И что ж… Один из них пошевелился. Неважно, кто именно, потому что губы Йена коснулись губ Микки, и это потрясло его до глубины души. Тепло разлилось по груди, шее и всему телу, спустилось по рукам к кончикам пальцев, когда он поднял руку и обхватил лицо Микки. Если бы он мог связно мыслить, то подумал бы: он отвечает мне на поцелуй. Может, он бы задумался о том, как сильно он недооценил человека, который схватил его за воротник рубашки и притянул к себе. Вместо этого он мог думать только о мягкости губ под своими губами, полных, восхитительных и страстных, когда Микки отвечал ему взаимностью. Их губы разомкнулись, языки встретились. Йен почувствовал, как руки коснулись его, восхитительно нежные пальцы провели линию от его уха вниз по шее и останавливались на груди. Так нежно. Обжигая кожу под собой. Задыхаясь, хватая ртом воздух, Йен попытался отстраниться, чтобы просто вздохнуть. Губы Микки преследовали его, а его руки уже стягивали фланелевую рубашку с плеч Йена, словно он точно знал, чего хочет, и что Йен даст ему это. Последние остатки здравомыслия напомнили Йену, где он находится. Тридцать музыкантов из концертного оркестра в соседней комнате. Едва ли достаточная звукоизоляция. Дверь не заперта. Микки потянул за пряжку его ремня, и Йену стало наплевать на всё. Он запрокинул голову и отстранился, наблюдая за тем, как проворные пальцы скрипача, расстёгивают его ремень и тянут собачку молнии. — Блядь, — выдохнул он, закусив губу и закрыв глаза, когда Микки сунул руку в его штаны и принялся ему дрочить. — Вот уж точно — блядь, Галлагер, — протянул Микки, широко раскрыв глаза и встретившись взглядом с Йеном. Йен не смог сдержать ухмылку, потому что, в чём бы ещё он ни потерпел неудачу, в этом он редко разочаровывал. Рука Микки сжала его член через боксеры, и он снова одобрительно застонал, а Йен так быстро возбудился, что у него чуть не закружилась голова. Он потянулся к Микки и снова поцеловал его. Рука Микки сжалась и двинулась, а затем так же быстро исчезла. Звук, который вырвался из его горла, был одновременно и смущающим, и жаждущим, но Микки лишь приподнял бровь и полез в карман. Он достал бумажник, открыл его и вытащил презерватив и два пакетика со смазкой, которые бесплатно раздавали в кабинете сексуального здоровья на территории кампуса. Серьёзно? Микки просто таскал это дерьмо с собой. На всякий случай? Может, он собирался с кем-то потрахаться, а Йен сорвал ему планы? Но это не имело значения, потому что Микки уже расстёгивал свой ремень и стягивал джинсы. Он общался с помощью поднятых бровей и ухмылок, отступая к роялю и увлекая за собой Йена. Их губы снова слились в жарком и отчаянном поцелуе, и Микки казался очень уверенным в том, чего он хотел. Йен был бессилен сопротивляться. Им не нужны были слова, они оба читали с одного и того же нотного листа. Ещё один шаг назад, и полуобнажённая задница Микки ударилась о клавиши, вызвав диссонирующее дребезжание нот. Они оба подпрыгнули, а затем посмотрели друг на друга и удивлённо рассмеялись. Йен протянул руку за спину Микки и закрыл крышку. — Никакой красотки, — сказал он. Микки нахмурился. — Чего? — «Красотка», — начал Йен. — Не смотрел этот фильм? Они там занимались сексом на пианино… В глазах Микки читалось лёгкое удивление, а брови были приподняты. — Знаешь, забудь, — сказал Йен, снова приближаясь к нему. Микки не возражал, когда Йен снова завладел его губами, проведя рукой по едва заметной щетине на его щеках и запустив пальцы в волосы на его затылке. Однако вскоре Микки начал тянуть Йена за одежду, гладить его член через штаны и нетерпеливо тереться об него. Йен отстранился и стянул футболку через голову. Он наслаждался голодным взглядом Микки, который наблюдал за ним, и его нетерпением, когда Йен взял пакетик со смазкой. Без комментариев и обсуждений Микки развернулся и снова потянул за джинсы и боксеры, пока они не упали к его коленям, и Йен впервые увидел его идеальную округлую задницу. Он слишком долго любовался ею, чувствуя, как в животе нарастает желание, прежде чем разорвать пакетик и выдавить смазку на пальцы. Йен наклонился и потянулся вниз, дразня языком шею Микки, покусывая его плечи, в то время как его палец кружил вокруг входа и проскальзывал внутрь. Он был вознаграждён вздохом, явно непреднамеренным и полным удовольствия. Улыбнувшись, Йен надавил сильнее, наслаждаясь тем, как Микки извивается, пытаясь найти более удобное положение на рояле. В течение следующих нескольких минут он добавил второй палец, а затем и третий, обильно их смазав. Микки принимал всё это, задыхаясь и постанывая, и для Йена это было такой же музыкой, как и любая симфония. Шостакович не имел с ней ничего общего. Она была тихой — пиано, — словно смычок, касающийся натянутых струн. Даже звук его дыхания, когда Йен растягивал его пальцами (короткие вздохи, аллегретто), отзывался в Йене волнами удовольствия и предвкушения. Он целовал Микки в шею, наслаждаясь его вкусом и растворяясь в происходящем, пока нетерпение Микки не дало о себе знать. — Ладно, ладно... давай, трахни меня уже. Йену не нужно было повторять дважды. Он разорвал упаковку презерватива и как можно быстрее натянул его. Добавил ещё смазки. Прижал член к Микки и с восторгом наблюдал, как тот входит в него. Микки подался назад, приняв его с лёгкостью и быстротой, которых Йен не ожидал, и лишь выдавил из себя «чёрт» и одобрительно крякнул. У Йена отвисла челюсть, и он закрыл глаза, чтобы не дать нахлынувшим ощущениям захлестнуть его. Он дышал, анданте… вдох, выдох. Вдох, выдох. Пока они оба не привыкли, приспособившись. — Блядь, Микки, — прошептал он, прежде чем снова легонько прикусить его плечо. Правой рукой он скользнул вокруг Микки, под его футболку к груди. Он дразнил его сосок, пока Микки не сказал ему: «двигайся, бля». Йен подчинился. Он пошевелил бёдрами. Вытащил и толкнулся обратно. Микки обхватил его плотно, обеспечив идеальный баланс сопротивления и приглашения. Наконец-то они нашли то, в чём могли согласиться друг с другом. Когда ощущения стали привычными, Йен начал экспериментировать, меняя угол и скорость, пока Микки не начал реагировать так, как ему было нужно, прижимаясь к Йену спиной и издавая эти прекрасные звуки. Микки опустился на предплечья, тяжело опустив голову. Йен схватил левую руку Микки, накрыв пальцами «U-UP», а другой рукой погладил его по спине, задев короткие волоски на затылке. Его пальцы скользили по Микки, пока бёдра находили нужный ритм, а член — правильную точку. Когда Микки издал нужный звук, Йен ускорился. Он обхватил шею Микки пальцами, нащупал пульсирующую венку под челюстью и стал её поглаживать. Через некоторое время остались только ритмы. Биения сердца в ушах — престо. Пульс Микки под его пальцами в трепетном контрапункте. Толчки его бёдер в ровном ритме — аллегро ма нон троппо. Равномерность. Но лучше всего был голос Микки на офф-битах, наполненные наслаждением отрывистые вздохи и стоны, а также хриплые «блядь, блядь, блядь». — Охуеть, — выдохнул Йен почти благоговейно, закрыв глаза и наслаждаясь этой симфонией. Он продолжал давить, с каждым толчком попадая в простату Микки, пока тот не застонал громче. Микки поднял голову и откинулся на плечо Йена, прижавшись щекой к его щеке. Йен мельком увидел его профиль — идеальный... красивый, раскрасневшийся, с приоткрытым ртом и сбившимся дыханием, с трепещущими веками. Звуки, которые он издавал, шли откуда-то из глубины горла. Это поразило Йена, как медленное крещендо. Жар в животе и дрожь в бёдрах усилили ощущения. Он ахнул, выругался и потянулся, чтобы взять член Микки в руку, и начал медленно ему дрочить. К этому ритму добавился ещё один. — Чёрт, да, — простонал Микки. Он прижался спиной к Йену, опираясь на предплечья, всё ещё лежавшие на крышке рояля. Йен был слишком далеко, чтобы думать о том, что он собирается сделать с невинным музыкальным инструментом. Он просто гнался за этим крещендо, за напряжением в животе, за теснотой вокруг своего члена, за жаром, за голосом Микки, за сдавленными стонами, которые становились всё громче по мере его приближения к оргазму. — Я, я... да, там... ох бля! Микки сжал его в себе, дрожа всем телом, и Йен присоединился к нему. Достигая апогея, он наращивал темп, пока не кончил так сильно, что перед глазами всё поплыло. Это был фейерверк. Это были чёртовы пушки в конце увертюры 1812 года. Это было идеально. Йен уткнулся лбом в затылок Микки, задыхаясь и содрогаясь всем телом в последних толчках удовольствия, пока они оба приходили в себя. Момент растянулся. Кожа начала остывать. Пот высыхать. Прошло, наверное, минуты полторы, прежде чем Микки хрюкнул и вытянул руки, явно давая понять, что Йен может отстраниться. Йен вышел так аккуратно, как только мог, отступил на шаг и снял презерватив. Тут возникла загвоздка, потому что он не смог найти корзину для мусора. Салфеток не было и подавно. Явные белые полосы на блестящей чёрной крышке рояля тоже могли стать проблемой. Чёрт, они действительно не подумали об этом. И он рассмеялся, потому что не смотря на эту оплошность, всё равно всё было чертовски идеально. Микки подтянул штаны и повернулся, приподняв бровь. Йен, у которого штаны всё ещё были спущены до лодыжек, просто поднял презерватив и рассмеялся истерическим смехом. Это вызвало у Микки улыбку, пусть и снисходительную, говорящую что-то вроде «ты идиот». Будь Йен склонен видеть во всём скрытый смысл, он мог бы сказать, что в этой улыбке было что-то нежное. Наверное, это было посторгазменное помутнение рассудка. Йен наклонился и одной рукой неловко натянул боксеры со штанами. Он застегнул пуговицу, неуклюже поёрзав, а затем снова хрипло рассмеялся, пытаясь придумать, как проскользнуть мимо уходящих музыкантов в туалет. Микки уже был одет и возился с чем-то на стойке, щелкая застёжками на футляре для кларнета. — Вот, — сказал он, доставая из него тряпку и комкая её, чтобы бросить Йену. Это была войлочная ткань, влажная. Йен старался не думать об этом слишком много, пока подходил к роялю и как мог вытирал разводы, а затем заворачивал презерватив в ткань. Когда он обернулся, Микки достал из футляра бумагу для самокруток и, ухмыльнувшись, сунул её в задний карман. Однако он не стал прикасаться к самому инструменту, а просто закрыл футляр и с довольным вздохом откинулся на стойку. — Чёрт возьми, Галлагер, — сказал он, криво улыбнувшись и наблюдая, как Йен надевает футболку и накидывает рубашку на плечи. — Оказывается, ты всё-таки умеешь обращаться с палочкой. — Да-да, пошёл ты, — ответил Йен, закатив глаза. — Так просто от секционных тебе не отделаться. — О, да? За это я должен тебе отсосать, а? Йен почти начал обдумывать этот вариант, представляя, что мог бы использовать этот рот с бо́льшей пользой. Он покачал головой, чтобы избавиться от этих мыслей, и рухнул на стул. Он наклонился вперёд и упёрся руками в колени, держа липкую ладонь подальше от лица. Какое-то время он просто дышал, напряжение спало, и он не понимал, что осталось на его месте. Микки закурил. А кто бы, блядь, сомневался. — Здесь нельзя курить, — заметил Йен. — Кто сказал? Он мог бы указать на табличку, на датчики дыма, которые должны быть в помещении, на то, что это музыкальный класс и это просто… невежливо. Но он чувствовал, что Микки это не убедит, поэтому просто закатил глаза и протянул руку с двумя вытянутыми пальцами. Микки ухмыльнулся, передавая ему сигарету, и наблюдал, как Йен делает затяжку. — Придурок, — сказал Йен. Ухмылка Микки превратилась в широкую улыбку. Пепел упал на ковёр. Йен снова огляделся в поисках корзины для мусора или чего-то, что можно было бы использовать как пепельницу. Всё это так сильно отличалось от его планов на вечер, что Йен понятия не имел, что делать дальше. Микки выглядел запыхавшимся, его кожа порозовела, губы были красными от того, что он их кусал, а кончики волос влажными от пота. Любой, кто подошёл бы к нему близко, почувствовал бы исходящий от него запах секса. Хотя такой вид чертовски шёл Микки, и Йен не мог подавить зарождающуюся в глубине души надежду на то, что ему снова удастся заставить Микки выглядеть так. Он посмотрел на часы. До начала секционных оставалось пятнадцать минут. Чёрт. Микки забрал сигарету, и, прежде чем Йен успел собраться с мыслями, заговорил снова. — Так ты и правда умеешь на чём-то играть? — Да пошёл ты, конечно, умею. У меня, бля, основная специальность — музыка, — парировал Йен. Микки прислонился к стойке, сделал ещё одну затяжку и выпустил дым через нос. Он склонил голову набок. — На чём играешь? Йен приподнял бровь и открыл рот, обдумывая различные саркастические ответы. В конце концов он просто указал на кабинетный рояль. — Да ладно? И ты прям хорош? — спросил Микки. Йен усмехнулся, но ничего не ответил. Он опустил взгляд на разбросанные листы партитуры Шостаковича, лежавшие на полу там, куда они их уронили. — Сыграй что-нибудь, — сказал Микки. На мгновение Йен опешил. Затем он посмотрел на бедный, измученный рояль и пошевелил правой рукой, всё ещё липкой от смазки. Он покачал головой. — Ни за что… У меня вся рука в сперме. Я не собираюсь быть причиной того, что эти клавиши будут светиться в ультрафиолете. Микки рассмеялся хриплым смехом, сделал последнюю затяжку и затушил сигарету. Пепел осыпался на пол, и Йен попытался сделать вид, что это не вызвало у него тёплого чувства в душе. — Тогда в следующий раз, — ответил Микки. Это привлекло внимание Йена больше, чем любые другие слова, которые он мог бы произнести в тот момент. Он поднял глаза, встретился взглядом с Микки и попытался понять, что тот имеет в виду. Йен даже не задумывался о том, что всё это значит для него, а Микки уже был чертовски уверен в следующем разе. Что ж. Чёрт. Йен смотрел, как губы Микки изгибаются в очередной ухмылке, на этот раз кокетливой, уверенной и чертовски сексуальной. Сделав ещё один глубокий вдох, Йен провёл чистой рукой по лицу и попытался взять себя в руки. — Сначала нужно закончить секционные, — пробормотал он. — Мы ни черта не обсудили. Микки снова ухмыльнулся. Йен никогда ещё не видел его таким расслабленным. Он почувствовал прилив гордости за то, что это он был тому виной. Адреналин снова начал зашкаливать при мысли о том, что ему предстоит встретиться с Хеленой, Хейзел и чёртовым Мэттом на репетиции для струнных, к которой они должны были присоединиться. Он посмотрел на часы: оставалось семь минут. — Расслабься, чувак. У меня всё под контролем, — сказал Микки. Йен фыркнул. — Ага, как же… Они взбунтуются, и меня убьёт чёртов альтист. Заколет смычком и утопит в озере в чёртовом футляре для виолончели. — Ты слишком высокий для футляра для виолончели. Им бы понадобился футляр от контрабаса. Когда Йен бросил на него сердитый взгляд, Микки всё ещё ухмылялся. — Я ж сказал, всё пучком. — Они ненавидят тебя! — Мне пофиг, — пожал плечами Микки. — У меня в любом случае всё схвачено. Он встал, отряхнул руки о джинсы и ещё раз проверил одежду, прежде чем поднять брошенные партитуры. — Тебе лучше пойти привести себя в порядок, — сказал он, кивком указывая на дверь. Вся решимость Йена улетучилась, когда он увидел, как Микки взял ноты в руки и принялся перекладывать листы. Этот жест настолько противоречил образу придурка, с которым он имел дело на репетициях, что он совершенно растерялся. Ему нужно было побыть одному. Поэтому он вышел в коридор и пошёл в сторону уборных. Сходив в туалет и выбросив грязную тряпку и обёртки от презерватива и смазки, он вымыл руки и вышел. Очевидно, Саймон выбрал именно этот момент, чтобы войти через главные двери по пути в репетиционную. Он поймал взгляд Йена и кивнул, а Йен густо покраснел, гадая, не слишком ли очевидным было то, чем он занимался полчаса назад. Чёрт. Ему было не важно, что подумает о нём Саймон — их редкие встречи ради секса были неплохими, но не стали чем-то особенным и всё закончилось по обоюдному согласию. Но почему-то тот факт, что бывший любовник застукал его после секса с более горячим парнем, который Йену даже не нравился, заставил его почувствовать себя непослушным ребёнком, которого поймали с поличным за воровством сладостей. Выждав немного, чтобы румянец на щеках остыл, Йен вернулся в маленькую музыкальную комнату. Его сумка стояла у ножки табурета для рояля, а ноты были аккуратно сложены в папку и лежали на стуле. Йен поднял всё это и направился в главный репетиционный зал, где Микки стоял у дирижёрского пульта и листал что-то на телефоне, пока входили последние музыканты. Его скрипка лежала в футляре, подставка для плеча была на месте, а рядом лежал готовый к игре смычок. Увидев Йена, Микки поднял руку и кивнул — верх невозмутимости. Йен в красках представил себе произошедшее полчаса назад и ему пришлось откашляться и мысленно сосчитать до двадцати. Он подошёл ближе к Микки, который сунул телефон в карман. — Хочешь, чтобы я, типа... начал? — спросил Йен. Микки покачал головой. — Просто смотри и учись, Дудамель. Тебе не обязательно оставаться, если тебе нужно нянчиться с духовыми. Йен закатил глаза. — Да-да. Я задержусь ненадолго. Посмотрю, как они к тебе отнесутся. Микки наклонился, чтобы поднять скрипку, не глядя на Йена. — Не стесняйся. В отличие от малой репетиционной, здесь казалось, что он пытается от него отмахнуться. Противоречивые сигналы запутывали, Йен нахмурился и отошёл в сторону. Он не привык наблюдать за чужими репетициями, но всё же нашёл себе место сбоку у стены и стал смотреть, как Микки настраивает инструмент и играет что-то быстрое и непринуждённое для разогрева, просто для себя. Его смычок скользил по всем четырём струнам, а пальцы двигались вверх и вниз по грифу. Йен затаил дыхание и прикусил губу. Ему пришлось ущипнуть себя, чтобы напомнить, что Микки — придурок, и именно поэтому Йен вообще здесь. — Ладно, — сказал Микки, перекрикивая звуки настраиваемых инструментов и поднимая смычок. — Тише! Когда все замолчали, Йен обвёл музыкантов взглядом. Многие были напряжены: хмурились, кусали губы и ногти. Они нервничали. У Мэтта было такое лицо, будто он съел лимон. Напряжение витало в воздухе. Если Микки и заметил это, то не подал виду. Он просто стоял, ссутулившись, и смотрел на свою партитуру на пюпитре. Он мог бы начать по-разному. С нормального вступления. С извинений. С чего-то, что помогло бы создать нужную атмосферу или объяснить, как он собирается проводить секционные. Всё, что он сделал, это просто открыл нужную партию. — Прежде чем мы начнём играть, я хочу разобрать партию Шостаковича. У меня только одно объяснение — тот, кто это составлял, был под кайфом… Йен наблюдал, как Микки направлял музыкантов. За взмахами его палочки, за тем, как он исправляет пару нот, как указывает на то, где легато должно быть «ёбаным легато», и на то, где не стоит использовать слишком много вибрато, иначе это будет «звучать так, будто пара старушек подпевают этому грёбаному Верди.» Его манера вызвала пару смешков. Пусть и напряженных, но тем не менее, это помогло разрядить обстановку. Никто его не перебивал, разве что уточняли номера тактов. Никто не упрекал его в неправоте. На самом деле Йен видел, как студенты кивали и соглашались, когда Микки полностью поменял отмеченное в партитуре движение смычком в одном фрагменте. Он совершенно точно не импровизировал. Должно быть, подготовился. Микки потратил больше пяти минут на то, чтобы пройтись по первой части, прежде чем занервничал и сказал, что им стоит попробовать. За эти пять минут вся струнная секция расслабилась. Скрипки и альты без колебаний заняли свои места. Виолончелисты и басисты взяли свои инструменты и смычки. Микки сел впереди всех и отсчитал четыре такта. Они начали играть. Это было не то же самое, что играть в полном составе оркестра: не хватало важных партий, а ритм сбивался без дирижёра (или, может, это в Йене говорило самолюбие). Но с первого же такта они заиграли вместе. Со стороны они выглядели как профессиональная струнная секция. Слегка улыбнувшись, Йен кивнул сам себе и оставил их, незаметно выйдя за дверь, пока они разучивали первую часть. Может, духовым его помощь всё же была нужнее.

━━━━━ ♬━━━━━