Искаженное отражение

      Пять с половиной часов сна. Для нормального человека — признак хронического недосыпа. Для студента архитектурного — роскошь, сравнимая с отпуском на Мальдивах. Моя жизнь потихоньку перестала быть симулятором выживания в санатории для буйных. Мозг, конечно, работал не на всех цилиндрах, но хотя бы не глох на холостом ходу каждые пять минут.       Таблетки от Мэй-Мэй творили чудеса. Моего внутреннего демона, того, что любил грызть нервные окончания и строить апокалиптические сценарии в три ночи, заперли в самый дальний чулан сознания. Иногда оттуда доносилось поскребывание — наверное, пытался на стенах диаграмму отчаяния нарисовать. Но я научилась делать вид, что это просто шумят трубы. Прогресс налицо: я больше не хотела разобрать стену голыми руками. Теперь я хотела разобрать только своего напарника по проекту. Ну, совершенству нет предела.       Очередная неделя прошла насыщенно и плодотворно, а местами даже весело. Мы с ребятами — Ютой, Нобарой и вечным двигателем Юджи — как обычно, составляли костяк всех неприятностей и спасали друг друга от дедлайнов.       Юджи был добр. Так добр, что это граничило с психическим расстройством. Его наивность была такой кристальной, что на нее больно было смотреть — прямо-таки требовались солнечные очки. Он верил в людей с тем же фанатизмом, с каким нормальные люди верят в гравитацию. Если бы не Нобара, с ее стальными нервами и языком, заточенным под разборку чужого эго, его бы давно съели более циничные однокурсники. И съели бы, наверное, с картошечкой.       А Нобара… С Нобарой творилось что-то необъяснимое. Наша ехидная, самодостаточная императрица вдруг стала задерживать взгляд на этом солнечном идиоте на пару секунд дольше положенного по протоколу вежливости. А он в ее присутствии превращался в тихого, светящегося изнутри мотылька, готового лететь на самый ядреный сарказм как на самый нежный свет. Мы с Ютой, как два профессиональных сплетника-любителя, кружили вокруг этой зарождающейся мыльной оперы, обмениваясь красноречивыми взглядами.       — Ставлю на признание в любви до конца декабря, — прошептал мне Юта на лекции по сопромату, от которой скучали даже мухи на подоконнике.       — Слабак, — парировала я, рисуя на полях череп с бантиком. — Они уже месяц играют в молчанку с подтекстом. Ноябрь, не позже. Ставлю шоколад. Горький, 90%. Он как нельзя лучше отражает мое текущее мироощущение — с горьким послевкусием, но с намеком на то, что где-то там есть и сладость. В теории.       Юджи, сидевший перед нами и случайно подслушавший, обернулся с озадаченным выражением лица.       — О чем это вы? — спросил он с неподдельной искренностью, потом с ехидством добавил: — Нобара-сан и я просто хорошие товарищи. Она помогает мне с черчением, потому что у меня «пространственное мышление развито, как у амебы». Ее слова!       Он произнес это с такой теплой иронией, приправленной фирменной улыбкой, что у меня чуть не случился приступ умиления, смешанного с желанием стукнуть его учебником по голове. Нобара из своего ряда бросила на него взгляд, в котором читалось: «Господи, какой же ты идиот. И почему я это терплю?»       Затем снова учеба, и бесконечная гонка за оценками, в которой мы с Ютой неожиданно для всех, но вполне закономерно для нас, вырвались вперед. Быть лучшими в группе стало нашей тихой, мазохистской радостью. Это была отличная отмазка для мозга: «Смотри, ты же не совсем сумасшедшая, раз можешь вот так». Хотя, если подумать, все великие гении были чуть-чуть не в себе. Может, это мой путь к величию? Впрочем, для начала хватило бы просто диплома.       В тот день, перед второй встречей по проекту, которую потом торжественно назову «Встреча вторая. Унижение 2.0», я почти чувствовала себя человеком. Пребывала в состоянии буддистского спокойствия. Ну, знаете, когда нет острого желания придушить ближнего своего, а хочется лишь слегка потыкать его тупым концом карандаша. Прогресс, черт возьми. Скоро, глядишь, научусь мысленно желать людям добра. Или хотя бы нейтралитета.       Я явилась минута в минуту, что само по себе было подвигом. Дверь тихонько скрипнула, выпуская в коридор запах затхлых учебников и канцелярского клея. Мой парфюм на ближайшие три месяца. Внутри, у большого окна, откуда открывался не особо вдохновляющий вид на соседнюю стену, стоял Чосо. Снова. Он не потрудился обернуться, даже когда я вошла. Его фигура была напряженной, будто он готовился дать отпор невидимому врагу. Или просто мое присутствие уже считается актом биотерроризма.       Поздороваться? Хе-хе. Что вы! Мы ведь не на воскресной службе. Зачем нам эти фамильярности.       Пока он созерцал кирпичную кладку, я выгрузила свой боекомплект на полированный стол. Сегодня на мне были старые, потертые джинсы и просторный, мешковатый свитер — мой щит от этого мира и его холодных обитателей. Философия проста: если ты не видишь мое тело, ты не можешь его раскритиковать. Гениально и беззащитно.       Чосо наконец сдвинулся с места. Медленно, как хищник, изучающий местность перед тем, как сожрать добычу. Или, в его случае, перед тем, как разнести ее интеллект в пух и прах. Его волосы, как обычно, были растрепаны, но почему-то на нем это смотрелось… стильно. Ненавижу это. Бесит, когда откровенное неуважение к общественным нормам выглядит как осознанный эстетический выбор. Белоснежная футболка, казалось, была единственной чистой вещью в радиусе пяти метров, а его руки, открытые по локоть и покрытые причудливыми татуировками, выглядели сильными и совершенно не сочетающимися с его бездушным, аналитическим мозгом. Ум, заключенный в тело байкера. Или наоборот.       Серебряный бридж холодно блеснул в свете ламп, когда он нахмурился при виде меня. Глупо, но этот кусок металла вдруг сделал его высокомерное лицо чертовски… интересным. Опасным и интересным. Как предупреждающая надпись на электрическом щитке: «Не влезай, убьет. Но посмотреть можно».       Он подошел к столу, не отрывая взгляда теперь уже от моей тетради. Молча, надел свои очки «академичности» и без единого слова протянув руку, выхватил тетрадь из-под моей расстегнутой сумки, пока я пыталась изобразить непринужденность, устраиваясь на стуле. Атмосфера сгущалась, предвкушая что-то нехорошее. Как перед визитом к зубному, который известен тем, что не верит в анестезию.       Его глаза бегали по моим чертежам, и каждый его взгляд был, как лезвие, скользящее по натянутому нерву. Он остановился на одной странице, его палец резко, почти с ненавистью, ткнул в мою схему.       — Это, — произнес он, и в его голосе не было и намека на то снисхождение, которое я слышала в прошлый раз. Сейчас он звучал как чистейшее, незамутненное, острое презрение. — Это даже не извращение логики. Это ее ритуальное убийство. Ты вообще способна воспринимать информацию, Хосино, или твой мозг занят исключительно визуальным шумом?       Мой прогресс в самообладании только что совершил сальто назад и разбился о бетон. В прошлый раз он был высокомерен. Просто высокомерен. Сейчас же он был агрессивен. Он говорил так, будто моя работа лично оскорбила его мать, его кошку и все его архитектурные идеалы разом.       И… Я опешила. Слова застряли в горле. Вот он, момент истины. Или момент унижения. Разницы уже почти нет.       — Оу, прости, — мой голос вышел слишком высоким, тонким, как стекло, которое вот-вот треснет. — У меня, может быть, есть собственное видение. Или это тоже считается преступлением? — Я попыталась выдать это за вызов, но получилось жалкое оправдание школьницы, пойманной на списывании. «Да, я списала, но у списанного было больше души!»       Чосо поднял взгляд от тетради. В его темных глазах не было ни тени сочувствия, ни даже привычного раздражения. Только холодная, расчетливая оценка, как будто я была бракованной деталью на конвейере, которую надо отложить в сторону с пометкой «утиль».       — Собственное видение? — Он едва заметно усмехнулся, и это была самая ядовитая усмешка, что я когда-либо видела. Уголок его рта дернулся вверх, обнажив на миг зуб. — В нашем деле видение должно быть обосновано, а не существовать в вакууме твоих детских фантазий. Ты сделала десять ошибок, Хосино. Десять. В элементарных вещах, которые проходят на первом месяце учебы.       Он снова ткнул пальцем в тетрадь, не возвращая ее.       — Ты не ищешь решения. Ты создаешь проблемы. И заставляешь меня тратить время на их исправление.       От этой прямой, беспощадной атаки я просто обнулилась. В голове замигал большой синий экран с надписью «FATAL ERROR. EGO_NOT_FOUND». Мозг лихорадочно искал контраргументы, но все они разбивались о каменную стену его фактов. Он был прав. Технически. Он был невыносим, высокомерен и, кажется, ненавидел меня лично, но он был прав. Самое гадкое чувство — когда тебя унижает тот, кто по всем параметрам умнее тебя. Несправедливо как-то.       Я молча смотрела на него, чувствуя, как знакомая гадкая злость безуспешно пытается прорваться сквозь химический заслон таблеток. Чосо победил. Снова. Он это понял. В его взгляде промелькнуло что-то вроде удовлетворения. «Да, тварь, я снова доказал свое интеллектуальное превосходство. Можешь рыдать».       Он выдохнул, но на этот раз звук был другим — не усталость, а скорее раздражение человека, который вынужден разгребать чужой бардак.       — Поскольку ты, очевидно, неспособна провести элементарный для первокурсника анализ без погружения в личный конфликт, — он сделал паузу, его пренебрежительный взгляд окинул меня с ног до головы, — я сам пройдусь по каждому пункту. Внимательно слушай. И старайся запомнить. Иначе следующая встреча затянется до рассвета.       И он начал. Методично, холодно, безжалостно. Каждое его слово было миниатюрным разрушением. Он не просто указывал на ошибки — он разбирал мою логику, мои намерения, показывая, насколько они наивны и незрелы. Я сидела, злая, униженная и беспомощная, проклиная Нанами, судьбу и тот день, когда я родилась с таким упрямством и таким хрупким эго. «Все, с меня хватит, бросаю архитектуру, уезжаю в горы и становлюсь отшельником. Или хотя бы просто выпью целую бутылку вина. В одного. В тишине. А можно оба варианта сразу. Одно другому не мешает».       Мое желание частично было исполнено, потому что выходные я провела, не вылезая из общаги, как отшельник-аскет. Я переделала все. Каждую схему, каждый расчет. Сидела над учебниками, пока буквы не начинали плясать перед глазами. Я была уверена — на этот раз все безупречно. Эта мысль грела мне душу лучше любого чая. «Смотри, Камо, смотри! Я исправила твои десять ошибок! Я теперь идеальна, как твой черствый, бездушный, но чертовски точный разум!»       Конечно, этот говнюк все равно найдет к чему придраться — он же Чосо, его жизненная миссия — находить изъяны. Но пусть попробует. Пусть сломает об этот гранитный блок моей работы свои критичные зубки. Надеюсь, он их обломает. Все до одного.       На следующей неделе, отводя душу в столовке, мы с ребятами в очередной раз вернулись к теме «местного феномена».       — И что, он опять твой труд в хлам разнес? — сочувственно хрустнув огурцом, спросил Юта.       — В мелкую, мелкую пыль, — с пафосом ответила я, размахивая ложкой, как дирижерской палочкой на похоронах своей самооценки. — Потом собрал эту пыль в кучку, подышал на нее и развеял по ветру. Сказал «спасибо за сырье». Возможно, удобрит им свои кактусы. Или вырастит из него нового, более совершенного напарника.       — Боже, какой кошмар, — фыркнула Нобара, отодвигая от себя тарелку с неаппетитным рагу. — Моя Юки-тян — золото. Объясняет все терпеливо, даже улыбается иногда. А у тебя, получается, Сатана в наушниках. С татуировкой на лице. И дипломом с отличием в ближайшем будущем.       — Не Сатана, — поправил Юта с натужной серьезностью. — Сатана, наверное, хоть харизматичен. А мучитель Сиори больше похож на… на очень умный и очень злой робот-пылесос, который вместо уборки методично разбирает твою квартиру на молекулы, приговаривая «неоптимальное расположение мебели».       Юджи, до этого молча копавшийся в своей порции, поднял голову с выражением глубокой озабоченности.       — И все же это — пиздец! — сказал он с неподдельным жаром. — Надо пойти и поговорить с ним! Человеческим языком объяснить, что так нельзя! Он, наверное, просто не помнит, как тяжело быть на первом курсе.       Мы с Ютой переглянулись, а Нобара закрыла лицо ладонью.       — Юджи, дорогой, — сказала она, и в ее голосе прозвучало невероятное для нее терпение. — Если ты пойдешь и попробуешь «по-человечески объяснить» что-то Камо, он, во-первых, тебя не услышит, потому что ты — шум на фоне его гениальности. А во-вторых, посмотрит на тебя так, как смотрят на инфузорию-туфельку под микроскопом, и ты умрешь от стыда, не успев договорить.       — Но… — начал Юджи, но она перебила.       — Никаких «но». Твоя безграничная вера в человечество — это мило и вселяет в меня иррациональную надежду за будущее нашего вида, но тут она бесполезна. Некоторые люди — просто мудаки. С этим надо смириться. Или, как Сиори, продолжать биться головой об эту конкретную, очень твердую стену.       Мы расхохотались, и Юджи, хоть и выглядел немного озадаченным, улыбнулся своей солнечной улыбкой.       Эти минуты болтовни были глотком свежего воздуха. «Смотри, ты не одна! Есть люди, которым не все равно!» — пел мой внутренний голос. А другой, потише, отвечал: «Да, но они не сидят с тобой в студии по вечерам. Им легко смеяться». Я отогнала эту мысль, вспомнив, что через несколько дней снова студия. И он.       В четверг погода внезапно сжалилась над нами, заменив пары физкультуры общей воркшут-сессией в главном спортзале из-за ливня. В воздухе витал запах пота, резины и всеобщего подросткового отчаяния. Старшие курсы в единой форме — белых футболках и черных шортах — захватили волейбольные площадки.       Нам, младшим, достались дорожки для бега и всякие скучные снаряды. На мне мой стандартный камуфляж: черный топ и те самые спортивные штаны, выбранные когда-то по принципу «чем шире, тем незаметнее». Ирония судьбы, конечно, потому что на мне они не скрывали, а скорее дразняще намекали на то, что скрыто. Моя вечная борьба с физикой и генетикой: я хочу быть невидимым наблюдателем, а природа наградила меня таким «ass», который, кажется, имеет собственное гравитационное поле и желает со всеми познакомиться. Предательское тело.       Пока мы с Нобарой мучили легкую атлетику, я краем глаза наблюдала за игрой на соседней площадке. И там был он. Чосо. В стандартной белой футболке, которая обтягивала торс, очерчивая рельеф мышц, и черных шортах. Он выглядел… иначе. Не как студент, а как элемент сложного механизма. Линии его тела работали с молчаливой силой. Он играл хорошо, даже слишком хорошо для того, кто, казалось, презирает любые коллективные активности. Он не кричал, не подавал знаков, не улыбался. Просто делал свою работу: принимал мяч, отдавал пас, бил. Его товарищи по команде общались между собой. Он — нет. Он был островом в этом шумном море. И никто не пытался этот остров колонизировать. Все привыкли. «Наверное, считает эффективность своих подач и процент успешных пасов. И ненавидит всех, кто этот процент снижает».       Затем наш тренер, видимо, вдохновленный духом олимпийских игр, загнал нас на кросс. Пятнадцать кругов вокруг зала. К слову, бежать мимо площадки со старшекурсниками было унизительно. Лично я чувствовала себя как цирковая лошадь на арене. «Смотрите, детки! А тут у нас — будущие архитекторы! Обратите внимание на технику — бегут, как будто за ними гонится чувство собственной неполноценности!»       Юта бежал рядом, пыхтя, как паровоз, и время от времени бросая на меня полные отчаяния взгляды. «Почему… они… могут… сидеть?..» — выдавливал он на очередном вираже. Я только мотала головой, экономя кислород. Юджи с Нобарой, сделав рывок, ушли вперед, бросив через плечо: «Не отставайте, слабаки!» Легко им говорить, у них, кажется, вместо легких по два угольных фильтра.       И вот, где-то на седьмом круге, поравнявшись с площадкой, я впервые разглядела его — напарника Юты.       Сугуру Гето.       Юта говорил, что он «крутой парень». Это было сильным преуменьшением. Гето был… заметным. Высокий, с идеальной спортивной фигурой, которая читалась даже через белую футболку. Но больше всего поражали волосы — черные, как смоль (точно как мои), собранные в небрежный, но чертовски стильный пучок у затылка. Несколько прядей выбивались, обрамляя лицо с острыми, четкими чертами. Его взгляд, даже отсюда, казался пронзительным и спокойным одновременно. В его позе у сетки была не показная мощь, а внутренняя, сконцентрированная сила. Типа «я могу, но мне лень вас всех победить. Пока что». И в тот момент, когда я пробегала мимо, он повернул голову.       Его взгляд скользнул по мне. Нет, не просто скользнул. Он провел быструю, профессиональную оценку — лицо, фигура, движение. И на долю секунды задержался ниже спины, на том самом месте, которое мои штаны так отчаянно пытались, но так позорно проваливались скрыть. От этого взгляда, острого, прямого и лишенного стыда, меня бросило в жар. Не от возмущения, а от странной, щекотливой неловкости, смешанной с всплеском адреналина. «Блин, он смотрит! Он видит! Мой зад получил зрительский отзыв! И, кажется, не отрицательный!»       Я резко отвернулась, ускорив шаг, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.       Черт. Черт. Черт.       Так, Сиори, дыши. Это ничего не значит. Просто мужской взгляд. Он, наверное, так на всех смотрит. На всех, у кого есть… ну, это.       Через круг, уже отдышавшись и пытаясь вернуть себе достоинство, я снова оказалась в зоне видимости площадки. Нобара была где-то впереди. Я бежала одна, сосредоточившись на дыхании, когда краем глаза заметила резкое движение на площадке.       Завязалась острая борьба у самой сетки. Чосо и Гето рванулись за одним мячом. Столкновение было неизбежным. Я увидела, как плечо Гето по инерции задевает Чосо, толкая его в сторону. А Чосо, потеряв равновесие, летел прямо на меня, спиной вперед.       Я не успела даже вскрикнуть. Тяжелое, разгоряченное тело врезалось в меня сбоку. Я услышала сдавленный выдох — свой — и полетела на прорезиненный пол, больно приземлившись на колено и локоть. В ушах зазвенело. Воздух выбило из легких. «Отлично. Просто замечательно. Теперь у меня будет синяк в форме его лопатки. На память».       Чосо, оттолкнувшись от меня, как от неодушевленного препятствия, тут же вскочил на ноги. Он даже не посмотрел в мою сторону. Просто отряхнул ладонь, его лицо было искажено гримасой чистого, немого раздражения — не из-за падения, а из-за самого факта этого досадного контакта, этого нарушения его личного пространства. «О, боже, я коснулся низшей формы жизни! Надо продезинфицироваться». И ушел обрачно на площадку, будто ничего не случилось.       Я осталась сидеть на прорезиненном полу, чувствуя, как по царапанному колену разливается жгучая волна стыда и боли. Но боль была ничтожной по сравнению с ледяным шоком от его… пустоты. Он не обернулся. Не бросил даже взгляда. Я была для него не человеком, которому нанесли телесные повреждения, а помехой, о которую споткнулись. Ее отшвырнули в сторону, и точка. Ну хоть не перешагнул, не смахнул как пылинку. Уже прогресс в человеческих, видимо, отношениях.       В момент, когда я приподняв штанину, разглядывала рану, на меня упала тень.       — Эй, ты в порядке?       Голос был низким, бархатистым и невероятно спокойным. В нем не было ни суеты, ни фальшивой паники. Я подняла голову, моргая от внезапной тени.       Передо мной на корточках сидел Сугуру Гето. Его лицо было ближе, чем я ожидала. Те самые пронзительные глаза, цвета темного янтаря, смотрели на меня с деловитым вниманием, но в их глубине таилась легкая, извиняющаяся мягкость. Длинные черные волосы выбились из пучка и спадали на плечи, обрамляя резкие скулы.       — Прости за этого неловкого идиота, — он кивнул в сторону удаляющейся спины Чосо, и в его голосе прозвучала не злость, а скорее снисходительное раздражение. Как взрослый на шалость ребенка. — В пылу игры он забывает, что вокруг есть люди. Поранилась?       Он не лез с ненужной суетой, не хватал меня за руки. Он просто ждал ответа, изучая мое лицо, а затем его взгляд, внимательный и точный, опустился на колено, где проступала ссадина и начинал наливаться синяк. Во взгляде не было того оценивающего скольжения, что было пару минут назад. Была простая констатация факта и та самая, едва уловимая мягкость, о которой говорил Юта. «Опа, а вот и она. Та самая, от которой хочется распластаться и признаться во всем, включая ту конфету, которую стащила в пять лет».       — Да я… ничего, — выдавила я, чувствуя, как краска, только что сбежавшая, возвращается на лицо с новой силой. Его близость, этот голос, который, казалось, вибрировал где-то у меня в груди, эта смесь неоспоримой силы и почти материнского спокойствия — все это действовало как мощнейший раздражитель на мою и без того взвинченную психику. «Успокойся, сердце! Это не Чосо! Это другой! Он не будет тебя разбирать на молекулы! Он, кажется, хочет собрать!»       — Просто царапина.       — Выглядит болезненно, — констатировал он, и в его бархатном тоне прозвучала нота искренней озабоченности. — Давай, помогу встать.       Он протянул руку — большую, с длинными изящными пальцами и едва заметными шрамами на костяшках. «Боевые шрамы? Шрамы от творчества? Открывалки для пива? Интрига…» Я, поборов мгновенную нерешительность, взяла ее. Его ладонь была теплой и сухой, хватка — уверенной, но не сдавливающей, словно он точно рассчитал необходимое усилие. Он легко поднял меня на ноги, как перышко, и в тот миг, когда я встала, его рука на мгновение задержалась на моей, будто проверяя устойчивость. По коже побежали мурашки. «Все, я падаю. Но уже по другой причине».       — Спасибо, — пробормотала я, отряхиваясь и избегая его взгляда, чувствуя себя нелепо маленькой и растрепанной рядом с его невозмутимым величием.       «Да, я — смятая бумажка. А он — мраморная статуя. Отличная пара».       — Не за что. Виновник торжества, по сути, я, — он снова слегка улыбнулся, и эта улыбка была не широкой, а лишь легким смещением черт, от которого в уголках его глаз появились лучики мелких морщинок. — Сугуру Гето. Ты, наверное, Сиори? Юта часто упоминает о своей «невероятно умной и слегка взрывной одногруппнице».       Он произнес это так, будто делился интересным фактом, а не делал комплимент. От этого стало еще жарче. «Юта, я убью тебя. Медленно. За то, что так меня представил».       — Да, — кивнула я. — То есть, я. Да… Сиори. Та самая. Слегка взрывная. В данный момент больше «слегка потрепанная».       — Приятно познакомиться, Сиори, — он произнес мое имя, и оно в его устах звучало непривычно красиво, с легким, почти музыкальным ударением. — Смотри под ноги в следующий раз. Особенно когда рядом носятся такие невнимательные типы.       Он кивнул мне, его взгляд на секунду снова стал оценивающим, но на этот раз в нем читалось нечто вроде одобрения. Или интереса? «Интереса к чему? К синяку? К личности? К потенциальной возможности еще раз толкнуть в меня мой ходячий кошмар в образе Чосо?» Затем он развернулся, и я увидела, как его длинные волосы колышутся при движении. Он пошел обратно к площадке, к своим однокурсникам, его походка была плавной и полной скрытой силы.       Я стояла, слегка покачиваясь, чувствуя жгучую боль в колене и странное, сбивающее с толку тепло, разливающееся из точки, где его пальцы касались моей руки. И тогда, уже почти машинально, я отвела взгляд в сторону Чосо.       Он стоял у дальнего края площадки, поправлял футболку. И в тот момент, когда я на него посмотрела, он медленно поднял голову. Его взгляд, холодный и пустой, как всегда, скользнул по мне, по удаляющемуся Гето, и снова вернулся ко мне. В нем не было ни интереса, ни злости, ни ревности. Ничего. Абсолютно ничего. Будто он смотрел на два случайных предмета интерьера, столкнувшихся по нелепой случайности, и уже стер это событие из оперативной памяти. «Ага. Птичка пролетела, рыба проплыла, Сиори упала. Вселенная в порядке».       «Ему пофиг», — яростно подумала я, глотая комок унижения, смешанный с каким-то странным, извращенным облегчением. Пофиг. Ему действительно, искренне, на клеточном уровне было пофиг. Не ненависть, не злорадство, а чистая, стерильная незаинтересованность.       Кажется, если бы я сейчас спонтанно вспыхнула, он бы лишь отметил про себя: «Нарушение норм пожарной безопасности. Мешает концентрации».       Но вот в чем загвоздка: за неделю, прошедшую после той встречи, что-то внутри сдвинулось. И нет, это не очередной рецидив, слава богу. Сдвиг был тоньше, коварнее, и пах он не панической атакой, а чистым, неразбавленным идиотизмом, замешанном на адреналине.       Вечером после спортзала на телефон пришло сообщение от незнакомого номера: > Сиори? Это Гето. > Юта любезно поделился номером. > Колено заживает?       Сердце сделало сальто. Гето. Сугуру Гето. Старшекурсник. Тот самый, чей взгляд обжигал, а прикосновение заставляло мурашки бежать.       Он написал. Мне. Это было чертовски приятно. Романтично, блин. Не та романтика с розочками, а та, что заставляет чувствовать себя замеченной. Избранной. Хотя бы на уровне «интересно, как там ее синяк».       Переписка не была бурной, но она была. Он писал скупо, но метко. Спрашивал, как дела с «тем самым проектом», на что я отвечала что-то вроде «Пока не разобрала напарника на запчасти, что считаю победой». Он отвечал смайликом с подмигиванием. Каждая такая смс заставляла меня глупо ухмыляться в экран и чувствовать себя не студенткой-первокурсницей, а… девушкой. Которой интересуется такой парень. Сексуальный, уверенный, взрослый. Это кружило голову лучше любого алкоголя.       Я ловила себя на том, что теперь в голове крутились две орбиты: одна — отсчет времени до этих редких, но заряжающих сообщений от Гето. Вторая — подсчет минут до следующей встречи в студии. С Чосо.       Да, я знаю, как это звучит. Прямо как начало брошюры «Как заработать шизофрению за 10 простых шагов». Шаг первый: разрываться между вниманием сексуального старшекурсника и мазохистским ожиданием встречи с человеком, который смотрит на тебя, как на архитектурную ошибку, требующую немедленного и тотального сноса.       Таблетки от Мэй-Мэй держали меня в относительно ровном эмоциональном состоянии — никаких галопов по коридорам ночью. Но они, блять, ничего не могли поделать с этим двуполюсным притяжением. А любопытство к Чосо Камо — это как интересоваться жизнью черной дыры на фоне яркой, манящей звезды. Затягивает против воли, обещая на выходе только растерзанные остатки твоего здравого смысла.       Так вот, Камо перестал быть просто «ходячим триггером в наушниках». Он стал… вызовом. Тихим, холодным вызовом, который почему-то перевешивал теплое, приятное внимание со стороны. Мой внутренний, полузабытый психоаналитик уже завел две папки: «Тревожные признаки симпатии к эмоциональному садисту» и «Здравые попытки влюбиться в нормального парня». Но вторая как-то вяло заполнялась.       Я стала замечать микроскопические сдвиги. На третьей встрече он все еще был ледяным айсбергом. Его критика все еще резала, как северный ветер. Но иногда в этой стуже мелькал проблеск. Когда я, наконец, собравшись с духом, выдала безупречный расчет по акустике, он пробежал глазами и выдал:       — Приемлемо.       Всего одно слово. После недель с «это бездарно», «что за бред» и «ты вообще думаешь, когда пишешь эту чушь?» — это прозвучало как тихая сенсация. От него — так точно шедевр. Я даже мысленно поставила его на звонок будильника. «При-ем-ле-мо». Музыка, блин. От которой становилось теплее, чем от всех смайликов в переписке.       После встречи, глядя на его удаляющуюся спину в коридоре, я думала не столько о конкретном слове или бездушном взгляде, сколько о его тотальной, всепоглощающей холодности. О том, как она действовала на меня как магнит на стальные опилки.       Гето был солнечным, притягательным, понятным. Он дарил приятные эмоции, как дорогой подарок. А холод Чосо… он был как отсутствие кислорода. Неприятно, пугающе, но от этого не менее необходимо. В нем была странная, болезненная чистота.       Игра с огнем была веселой. Но игра со льдом… она замораживала кровь в жилах и заставляла чувствовать себя живой с какой-то новой, тревожной остротой.       Но что, если эта холодность — не отсутствие тепла, а его полная противоположность? Что если это не «плевать», а наоборот — настолько мощная внутренняя буря, что единственный способ не сгореть — это вморозить все в лед? Не «плевать», а «ой, как не плевать, что пришлось выстроить вечную мерзлоту, чтобы не испепелить всё вокруг».       Получается, я сейчас разрываюсь между солнечной системой и одинокой ледяной планетой. В одной — тепло, внимание, понятная романтика. В другой — тишина, вызов, ледяная чистота и вопрос, на который, кажется, хочется найти ответ больше, чем получить любое, даже самое приятное «привет».       Блин. Теперь для меня он из мудака-надзирателя превратился в головоломку. В магнит для моего самого ебнутого любопытства. А я, похоже, уже не просто ковыряюсь в головоломке. Я стою на пороге этой ледяной пустыни, и мне чертовски интересно, что там, за горизонтом. Даже если это закончится обморожением. Мэй-Мэй определенно прибьет меня за такой выбор. И, наверное, будет права.