мама, я теперь вампир

❝ Для вампира убийство —

лучший способ признаться в любви. ❞ Дьявольские возлюбленные

***

— Мина, опишите, пожалуйста, что вы чувствуете при мысли о солнечном свете? — голос психотерапевта звучал умиротворённо, немного скучающе. Очки сползли почти на самый кончик носа, а рука плавно двигалась по планшету, выводя недоступные моему зрению и пониманию каракули. Весь его вид был нарочито расслабленным, но взгляд выдавал в нём — ни то профессионала своего дела, ни то посредственного любителя залезть в чужое грязное бельё из патологического интереса. Его цепкий взгляд улавливал каждое моё движение, и я была уверена, что диагноз мне был поставлен ещё в первую минуту моего пребывания в его кабинете. — Это похоже… ну, знаете… — в голове, как назло, пропали все подходящие синонимы слову «ад». — Мне не по себе от одной мысли оказаться под солнцем. Пожалуй, я чувствую страх… и, возможно, что-то ещё, похожее на отвращение. А что я чувствовала на самом деле? Пожалуй, до конца осознать происходящее со мной вот уже несколько недель я и сама была не в силах — не хватало духу признаться себе, настолько фантастически звучали мои догадки о собственных метаморфозах. Ощущения перестали умещаться в границы моего тела и рамки разумного самовосприятия. Солнце — этот слепящий глаза шар — больше не радовало меня. Я чувствовала, что, окажись я в свете полудня на улице, оно расплавит мою кожу, точно воск, проникнет во внутренности и сожжёт их дотла, превратив в горстку пепла. Тепло, раньше казавшееся заботливым прикосновением чего-то далёкого и могущественного, словно ласка самого Всевышнего, теперь вызывало ассоциации лишь с чудовищными пытками. Моя кожа зудела от лёгкого намёка лучей, пробивавшихся сквозь серое полотно затянутого тучами неба; мне хотелось её снять, точно маскарадный костюм, покинуть собственное тело и спрятаться — в чулане, в склепе или под землёй, неважно — главное, подальше от этого несносного монстра. Свет въедался в сетчатку, выжигая клеймо в том месте, где раньше была душа; он кислотой разъедал каждый орган. Я стремительно теряла чувствительность к чему бы то ни было, кроме ноющей, тянущей мышцы боли. Я перестала спать. Рассвет приносил с собой лишь пронзающий страх. Не осталось ни единого укромного уголка — ни в моём сознании, ни в моём доме — способного укрыть меня, спрятать, отделить от этого первобытного, древнего чувства. Странная фобия завладела мной полностью, и никто не мог помочь: родители ссылались на гормональную перестройку, врачи не нашли никаких изменений, кроме брадикардии и пониженной температуры тела. Их рекомендации ограничились долгими пешими прогулками на солнце, правильным питанием и обращением к психологу. Светило в нашем городе было нечастым гостем — не более шестидесяти восьми дней в году, и почти все они выпадали на лето. С замиранием сердца, просматривая сайт прогноза погоды, я гадала, смогу ли сегодня выйти на улицу, чтобы увидеться с друзьями, смогу ли испытать хотя бы временное облегчение от обрушившихся на меня мук. К этим переживаниям добавилась тревога: летние каникулы подходили к концу, и вскоре у меня не останется выбора — выходить на улицу или нет, ведь родители не позволят прогуливать учёбу. А пока, тщательно задёргивая портьеры и заклеивая окна плакатами, я, имитируя симптомы предменструального синдрома или внезапно накатившей усталости, избегала попыток матери выдворить меня на «прописанную доктором прогулку от хандры». Друзья, вначале шутившие, что я стала антивитамином D, со временем забеспокоились, отмечая, что вдобавок ко всему я стала ещё и до жути раздражительной. Мы даже поссорились с Кортни — впервые за шесть лет нашей дружбы. Контроль давался мне тяжелее с каждым днём.

***

Классический пригородный дом с белым штакетником и ухоженным садом стал не только осуществившейся мечтой родителей, но и моим кошмаром: в нём не было занавесок на окнах, и казалось, что сами стены его пропитались солнечным светом — радиоактивом в чистом виде. Даже находясь в относительно безопасном месте — своей «тёмной и дремучей пещере», как называл мою комнату отец, — я чувствовала, как палящий жар проникает сквозь двери и окна, как моя кровь готова вскипеть под его натиском. «Смогу ли я когда-нибудь снова увидеть рассвет и закат? Или они навсегда останутся лишь в воспоминаниях?» — к страху норовила прибавиться неизбывная печаль по чему-то когда-то столь любимому. Свернувшись калачиком в тёмной прохладной ванне, я старалась дышать глубже, удлиняя выдох — как учила меня Кортни, однажды посетившая урок йоги и тут же ставшая ходячей пропагандой всего индийского на несколько дней, пока не сменила это увлечение на другое. Под ритм дыхания перед глазами тут же предстал её образ: золотистые пышные локоны, самодовольная, но беззлобная ухмылка на пухлых губах, слегка прищуренный взгляд карих глаз, всегда свежий загар, словно она только что вернулась с курорта. — Загар — это поцелуи солнца! Как видишь, в этот раз оно не просто поцеловало меня, но и занялось со мной любовью, — хихикала она, демонстрируя смуглую кожу с оставленным крошечным белым пятном в виде звёздочки. Она клеила такие стикеры себе на ягодицу, чтобы потом оценить и продемонстрировать другим степень своей загорелости. Отбросив локоны за спину, Кортни провела пальцами по шее, к ключицам, коснулась груди, слегка её сжав. Её пальцы тут же прилипли к коже, словно она угодила ими в клей. В следующее мгновение она начала плавиться, стекая коричнево-алыми каплями на пол. Золотистые пряди намокли и теперь отливали багровым. Покрываясь волдырями и ранами, податливое тело Кортни расслаивалось, лицо исказила сумасшедшая улыбка, а изо рта извергались куски вывернутой наизнанку плоти. Скальп отделился от черепа, стелясь лужицей у её ног. Вены и артерии оголились, взрываясь и с напором сочась красной жидкостью. Я вздрогнула, отгоняя пугающий образ. Стиснув зубы, я сильнее вжалась животом в колени, словно эта поза эмбриона и вправду могла бы отбросить меня во чрево матери — туда, где я была бы защищена от кошмара, в который превращалось моё существование. Очевидно, перестаравшись, я ощутила во рту привкус железа. Пройдясь языком по поверхности дёсен, я не могла понять, в чём дело: рот оказался наполнен кровью. Испугавшись, я вскочила и зажгла тусклую лампочку на прикроватной тумбе. Глаза защипало, но электрический свет был меньшим из зол. Густо сплюнув в раковину кровавую слюну, я широко раскрыла рот перед зеркалом: дёсны над верхними клыками саднили, словно зубы мудрости рвались наружу не по месту их назначения. Осторожно надавив подушечками пальцев, я дёрнулась от острой боли. — Чёрт, только этого не хватало! — прошипела я. К стоматологу ехать не хотелось. К тому же прогноз на ближайшие два дня не утешал — солнечно, без осадков. Как минимум, нужно дождаться вечера и надеяться, что хотя бы один дантист в городе примет меня без записи. Откопав в одной из сумок обезболивающее, я, в надежде на скорейшее облегчение, заглотила сразу две таблетки. Со дна сумки что-то блеснуло, привлекая моё внимание. Выудив оттуда винную пробку, я замерла. Корковая поверхность приятно касалась пальцев, а маленькие тёмно-красные кристаллы в форме витиеватой буквы «О» на её широкой поверхности засияли в тусклом свете, напоминая о ещё свежих в памяти событиях.

***

Старый заброшенный замок радушно встретил нас на вершине холма, среди величественных гор и дремучего леса. Замёрзшие и промокшие до нитки, мы с одногруппниками были неописуемо счастливы оказаться здесь — у большого камина, пышущего жаром, несмотря на суеверия и предостережения местных жителей. Обойдя каждую из огромных комнат владения, мы переоделись в найденные наряды — большинство из них оказалось из другой эпохи: платья с кринолинами и объёмными рукавами, изысканные шляпки, классические фраки с белоснежным кружевом на рубашках — точно их отшили вчера, а не несколько веков назад. Многое в замке было необъяснимым: отсутствие пыли, как если бы тут всё ещё жил не один десяток слуг; припасы консервов без указанных дат производства, но оказавшиеся наисвежайшими; комнаты с застеленными постелями, будто их подготовили специально к нашему приходу. Впрочем, все догадки и страхи растворились, как только мы добрались до притаившегося в широкой нише винного склада. Среди сотен бутылок моё внимание захватила одна — из чёрного матового стекла, без этикетки, но с роскошно украшенной драгоценными камнями корковой пробкой. «О» — значит Орлок, граф, которому принадлежало это поместье. В одной из комнат, которая, по-видимому, была его личным кабинетом, я отыскала его рукописи, а на стенах тут и там красовались его портреты. Утончённый, с властным и суровым взглядом, он смотрел с холста на наблюдателя с вызовом и неприкрытым превосходством. Художник изобразил его с кубком в руке, в богато украшенном одеянии, по лацканам которого струились белоснежные пряди волос. Что-то в его облике казалось мне неуловимо притягательным, заставляя вновь и вновь рассматривать детально прописанное лицо. — Мина, да это же вылитая ты! — голос Кортни отвлёк меня от созерцания графа, обращая внимание на другую картину, спрятанную в одном из чуланов. — Взгляни! На тебе её платье! Я ошарашенно уставилась в буквальном смысле на своё отражение. Она смотрела с нежностью и кроткостью, но в её расслабленной позе можно было уловить стать и достоинство, доступные лишь особам высшего света. Тёмные локоны, собранные в небрежную причёску, спадали на точёные ключицы, а полуулыбка и томный взгляд голубых глаз намекали, что по ту сторону холста находился никто иной, как воплощение её любви и тайных желаний. Одна рука девушки покоилась на груди, стянутой корсетом, вторая — в лёгком жесте тянулась навстречу наблюдателю, звала к себе, манила. Коснись холста — и её пальцы тут же оживут, касаясь в ответ. Сходство оказалось поразительным: на шее незнакомки я разглядела такое же маленькое родимое пятно в виде сердечка. Только её было идеальным, а моё — перевёрнутым, напоминающим карточную масть. «Пиковая дама» — так иногда в шутку называли меня друзья: «Пиковая дама, приди к нам на ночёвку». И я приходила, пугая их в отместку. Покрутив тяжёлую раму портрета, на обороте я не нашла никаких надписей или имени прекрасной незнакомки. Лишь на самой картине внизу красовалась та же витиеватая буква «О». Орлок. Я не поняла, в какой именно момент осталась одна в кабинете — один на один с портретами людей, которых я никогда не знала, но взгляд на которых пробуждал во мне яркое чувство дежавю. Спрятанные в тенях отблески воспоминаний об уже виденном ранее туманом окутывали рассудок, подступая всё ближе, завлекая в водоворот странных образов, вторгшихся в мою голову. Катарсис, граничащий с прозрением, прервала Кортни, возникшая словно из ниоткуда и потянувшая меня за собой в поисках вина. Мы продегустировали не менее десятка бутылок из коллекции графа, смеялись и узнавали друг друга ближе, чем за всё время до этой поездки. Осушив несколько бокалов подряд, я отлучилась в уборную, а по пути обратно услышала его зов. — Мина… — протяжный шёпот зазвучал повсюду, словно исходил изнутри меня. — Ты нужна мне, Мина… вернись… Вздрогнув, я заозиралась по сторонам просторного длинного коридора — никого. Ноги сами понесли меня обратно в кабинет графа Орлока, к его портрету. Не в силах сопротивляться притяжению тайны, которую он обещал раскрыть, я встала напротив, оперевшись о стол. Глаза его тут же затянули меня в свои пучины. Такие живые. Завораживающие своей красотой и опасностью. Знакомые. — Кем же вы были, граф Орлок? — проговорила я одними губами: звук моего голоса тут же растворился в тишине, сливаясь с ней воедино. Вновь замелькали картины: клятвы, лёгкие касания, объятые нежностью и страстью влюблённые в разных уголках этого замка, а затем — война, боль утраты и проклятие. Он проклял самого Господа Бога за то, что тот посмел отнять его любовь. Посмел отнять… меня? Нет, не меня, конечно, — ту незнакомку на холсте, что была со мной схожа, как две неотличимые капли воды. — Выпей меня, — зашептал голос. На столе я заметила ту самую чёрную бутылку из матового стекла с украшенной пробкой. Податливо откупорив её, я приложилась губами к холодному горлышку. Густая, терпкая жидкость отдавала перезрелым чёрным виноградом и сладкими сливами. Послевкусие оказалось солоноватым, с привкусом железа — точно морская вода. — Выпей, — хрипло повторил он, — ещё… Не знаю почему, но я послушалась. Отпив не меньше половины, я замерла. Атмосфера в комнате стремительно менялась. Стены волнами искажались, то приближаясь, то отдаляясь. Тени от свечей плясали в древнем, бешеном танце, а их пламя переливалось зелёными оттенками. Мне не хватало воздуха. Стиснув собственное горло, я начала царапать его, пытаясь вытащить из себя образовавшийся в лёгких вакуум, но ничего не помогало. По спине пробежали мурашки, тело, вначале отчаянно боровшееся за возможность вдохнуть, расслабилось, и, кажется, я потеряла сознание. Очнулась я уже утром — от криков Кортни, зовущей меня. — О, боги, Мина, ты нас всех напугала! Ты всё время была здесь? Мы тебя обыскались! — Кортни, забравшись на кровать, лихорадочно ощупывала мои плечи и голову, словно боялась, что я могу раствориться прямо у неё на глазах. — Кортни, всё хорошо, я жива, говори потише, пожалуйста, — приходя в себя, я попыталась успокоить подругу, пока её голос не взорвал мои барабанные перепонки. Голова адски раскалывалась. Кажется, это и называют похмельным синдромом. Осмотревшись, насколько это позволяла пульсирующая боль в висках и затылке, я поняла, что нахожусь в смежной комнате к кабинету, распластавшись посреди большой кровати. — Наверное, я перебрала с вином вчера и заснула. Прости, что заставила понервничать. Окончательно придя в себя после похмелья, мы стали собираться в обратный путь. По возвращении домой, из Беловакии, мне всё время мерещился образ графа. Он звал меня по имени во снах, шептал мне на ухо в ночи, завладевал сознанием, искусно пробуждая фантазии, о которых я и не подозревала наяву. Его облик мелькал силуэтом в толпе, следуя за мной по пятам. Я предприняла несколько попыток отыскать информацию о нём, но сведений оказалось ничтожно мало. Он прославился среди народа Беловакии как грозный, но справедливый предводитель в одной из войн за независимость. Его личность была окутана ореолом мистики и суеверий. Говорили, что он был самим дьяволом: выходил из самых кровавых битв без единой царапины, неся на своём мече нанизанные головы врагов. Он боролся за Бога и веру, но проклял Его, когда, вернувшись с последнего сражения, узнал, что Господь забрал к Себе его возлюбленную — Элизабетту. От горя он обезумел и казнил всех своих подданных, допустивших её смерть, сжёг церкви, а себя заточил, чтобы одиноко погибнуть в замке на холме. «Но смерть его не пощадила» — что именно значили эти слова, тогда я не поняла. В одном из романтизированных сказаний мне повстречался стих — без авторства, но запомнившийся своей мрачной красотой: Он был твореньем ночи — сатаною в обличии искусном, Умело похищающим влюблённые сердца. Но пал он жертвою любви безумной, В размен бессмертию отдав себя. Взамен надежды вырвав душу, Одно желанье овладело монстром на века: вдохнуть её дыханье в сумраке вечернем. И пусть в груди нет сердца — там только пепел, камень, лёд, — чудовищем он звал её — сквозь смерть, века и тени. И каждый шёпот ветра был её ответом, И каждый лунный свет — её касаньем. Ничтожно ожиданье в сотни лет — Он проклят был, но тем проклятием согрет: боль есть любовь, и в ней — его спасенье.

***

Обезболивающее подействовало быстро, но его эффект оказался коротким. Опустошив весь блистер — двадцать таблеток, — я провалилась в бездну небытия. Мне было хорошо там. Темно, уютно, пусто. Боль отступила, забрав с собой страх. — Мина, Мина! Ответь, детка! — встревоженный голос матери пробивался сквозь толщу воды. Больше всего мне хотелось, чтобы она замолчала, чтобы нежные объятия черноты небытия не отпускали меня наружу — туда, где солнечный свет снова будет впиваться иглами в моё тело, терзать его своим теплом и пытаться растворить меня в себе. Тьма услышала мою безмолвную мольбу и вновь поглотила — мягко, как тёплая глубина. Очнулась я уже в больнице. Белый цвет стен, потолка, пола — всего вокруг — обжёг зрение. Я зажмурилась, и по щекам скатились слёзы. Окон в палате не было. Не было и никого, кто хотел бы меня удержать. Сорвавшись с койки, я с силой выдернула иглы капельницы из руки и рванула в примыкающую ванную. Движение вышло молниеносным, настолько резким, что я покачнулась, удерживаясь за края раковины. «Что это было?» В полумраке границы тела вернулись, и я даже увидела своё лицо — будто при дневном свете — в чёрном зеркале. «Не помню, чтобы я так хорошо видела в темноте…» Бледная, со впавшими скулами, с кровавыми каплями, стекающими из глаз. Но боли больше не было. Впервые за несколько недель я ощущала что-то, кроме неё и страха. Это был голод. Глаза лихорадочно заблестели при мысли о гамбургере и картошке фри. Умывшись, я осторожно — замедляя движения — забралась обратно в постель и нажала кнопку вызова персонала. Почти всё время в больнице я спала. Однажды, стащив у невнимательной медсестры снотворное, я глотала его, чтобы хотя бы на время приглушить неуёмный голод и жажду. Попытки есть и пить не увенчались успехом — меня тошнило и выворачивало наизнанку. Отсутствие сытости вызывало ярость. Этот голод теперь жил во мне постоянно — днём и ночью. Через несколько дней я уговорила родителей забрать меня из больницы. Если бы не они — я бы сбежала. Мне прописали целую гору лекарств и приёмы у психотерапевта. Родители и врачи решили, что отравление обезболивающими — неудачная попытка суицида. Я не стала их переубеждать. Сама не знала, чем именно это было. Просто я хотела, чтобы от меня отстали. И по меньшей мере пять бигмаков.

***

— Этот страх… как давно вы его чувствуете? — психотерапевт отложил ручку с планшетом и сцепил пальцы в замок. Кажется, мне удалось действительно его заинтересовать. — Какие события ему предшествовали? Возможно, вы пережили стресс или что-то необычное? — Это началось около месяца назад, с тех пор, как мы вернулись из той поездки. Но я ездила путешествовать и раньше — ничего подобного со мной не случалось. — Расскажите о вашей поездке. Все детали, которые вспомните, могут оказаться очень полезными для терапии. На автомате пересказывая доктору своё путешествие в Беловакию, мысленно я снова оказалась далеко за пределами этого кабинета. Дымка воспоминаний вела меня к замку графа Орлока — к его портрету, к его натуралистично написанным глазам с алыми радужками. — Выпей… выпей его, Мина, — шёпот зазвучал отовсюду. Я вздрогнула и осеклась. Замотав головой, постаралась отогнать зловещий, но соблазнительный морок. Поморгав, я с силой зажмурилась. Может, я сплю? Может, вот-вот Кортни разбудит меня с похмелья в том самом замке, и мы будем смеяться над своим безрассудством? — Мина, вы должны выпить мою кровь. — Что вы сказали? — не веря своим ушам, вскрикнула я, уставившись на доктора. Он не ответил. Сняв очки каким-то механическим жестом, медленно подошёл к занавешенному окну. — Нет! Не надо! Что вы делаете?! Но было поздно. Он распахнул занавески, впуская дневной свет в каждый уголок своего кабинета. Меня тут же опалило, как огнём: из глаз хлынула кровь. В ярости я бросилась на него с нечеловеческой скоростью и, одним лёгким движением, свернув ему шею, задёрнула занавески обратно. — Выпей… выпей его, Мина… — настойчивый шёпот вытеснил всё остальное из сознания. Он звучал не одним, а сотней голосов, пробираясь под кожу, наполняя странной решимостью. Сопротивляться ему я уже не могла — я знала: мой голод утолит только одно — кровь. Упав на колени возле неподвижного мужчины, я раскрыла рот, давая волю своей новой сути. Дёсны жгло — их распороли выходящие наружу острые клыки хищника. Жадно впиваясь в тёплую плоть своего лечащего врача, я сделала глоток. Затем ещё. И ещё. Каждой клеткой переживая экстаз, уносящий меня куда-то далеко, я, наконец, приняла свою новую сущность. Мир снова обретал цвета, запахи и звуки. Я словно вынырнула на поверхность после долгого погружения, лишившего меня кислорода. Я снова жива. Утолив первый голод, я откинулась на подлокотник дивана, бесконтрольно смеясь. Кровь стекала с губ по подбородку и шее — сладкая, густая, согревающая. В этот момент на пороге кабинета я заметила фигуру мамы, застывшую в ступоре. Она приехала забрать меня после сессии. Сумка выпала из её рук с глухим стуком, а рот раскрылся в немом ужасе. — Мам… я… — выдавила я, не зная, что ещё сказать, кроме правды. — Мам, я теперь вампир.