Обречены

      Я больше не верю в утро.       Теперь я знаю, как это — просыпаться, не ощущая ни одной причины дышать. Я не сплю — я отключаюсь. И не просыпаюсь — я снова появляюсь в этом теле, чтобы протянуть ещё один день.              Без Гарри. Без Рона. Без их голосов, их тепла. Без тех, кто когда-то называл меня Гермионой, а не "она".              Без родителей. Их память обо мне безвозвратно потеряна. Они проходят мимо меня на улице, не глядя.       Я тень. Я устала бояться.              Я обречена…       Собор. Большие витражные окна больше не увлекают меня своими замысловатыми узорами. Теперь в них я не вижу прежней успокаивающей таинственности. Лишь равнодушие. И мрак.       Здесь привычно тихо. Но в то же время по-страшному тихо. Я сижу в одиночестве на холодной скамье. Я уже давно не молюсь. Боги мертвы вместе с теми, кто в них верил.       Вокруг меня пустота. А я в ней центр, будто уединенный остров в огромном океане.       Он здесь.       Я не слышу шагов — я чувствую. Магия за моей спиной сжалась, будто сердце в кулаке. Она узнала его, как узнаёт запах крови.       Я обречена. Обречена уйти в небытие.       Я не оборачиваюсь. Не потому что боюсь. А потому что знаю — если взгляну слишком рано, не выдержу.       Он идёт. Шаг за шагом. Камень отзывается эхом, будто сам собор понимает — мы здесь не для молитвы. Я слышу его замедляющееся дыхание. В тишине собора оно звучит слишком громко. А то, как сбивчиво он дышит, говорит лишь о закрадывающихся в нем сомнениях. Я знаю. Я это уже слышала.       И всё же он идёт.       Я знаю, что обречена. Но уже не могу с точностью сказать на что.       Когда я поворачиваюсь, он уже стоит в нескольких шагах. Бледный. Истощённый. Словно из пепла собранный. Под его глазами тени, будто синяки от мыслей, от которых он не может скрыться.       А глаза… Мерлин.             Такие же серые, как были всегда, но сейчас в них нет ни света, ни тьмы. Только бескрайняя, всепоглощающая усталость.       Он больше не похож на наследника Малфоев. Он похож на человека, которого сжигали изнутри медленно, годами, и который сейчас стоит передо мной — ещё целый, но уже пустой. Он похож на того, кто обречен.       Он не поднимает палочку. И я вижу, как в нём борется всё. Боль, приказ, сомнение, вина. Я знаю, зачем он пришёл. Знаю, что должна быть готова.       Но я больше не могу терпеть. Я хочу, чтобы все случилось. Быстро. Без боли. Не так, как поступили с многими из тех кого я знала и любила. Заслуживаю ли я этого?       — Чего же ты ждёшь? — говорю я. Мой голос стал хриплым, как у старухи. Хотя внутри еще, казалось, были силы, чтобы сказать это более уверенно. Или как у призрака. Я не уверена, кто из нас двоих ещё жив.       Он дёргается. Не резко. Просто что-то в нём дрожит. Драко не отводит взгляд. Он смотрит на меня, как будто ищет ответ. Или — прощение. Одновременно, в его взгляде читается нечто животное, о чем он не сожалеет. Или сожалеет… Это более не важно.       Как будто надеется, что я скажу нечто, что вытащит его из этой трясины.       Но я не могу. У меня нет слов, чтобы спасти его. Я перестаю понимать, на что я обречена. Но я точно знаю, что обречена.       Драко опускается на колени. От него веет смесью сожаления и страха. И в этот миг всё внутри меня сжимается. Это не покаяние. Это… конец. Его конец. Мой. Нас.       Он берёт мою руку. Пальцы дрожат, и я чувствую: он такой тёплый. Как может быть тёплым тот, кто пришёл меня убить?       Я смотрю в его лицо. Почти мертвецки бледная кожа. На виске пульсирует вена. Губы, ранее расплывающиеся в ехидной и хитрой ухмылке, сейчас плотно сжаты, как будто если он выдохнет, распадётся.       А глаза…       Он не должен так смотреть. Это не взгляд убийцы. Это не взгляд врага. Это взгляд человека, который уже умер, когда понял, что не сможет. Он кладёт в мою ладонь фиал.              Воспоминания. Я держу его, как держала бы сердце.       Драко склоняется к моему запястью, прижимает губы туда, где запеклась кровь. Я замираю. Я не понимаю, что он делает. Я просто… дышу.       И дрожу.       Он смотрит на меня в последний раз. Словно хочет, чтобы я запомнила. Не его лицо. А эту боль.       — Как только у входа стихнут звуки… — хрипло говорит он, — беги.       Я хочу закричать «Останься! Не уходи!» Но губы меня не слушаются. Словно я теряю контроль над своим телом.       А Драко… уходит.       Я сжимаю фиал так сильно, что он едва не трескается. Потому что чувствую: я только что потеряла последнее, что ещё хоть как-то било внутри. Из всех, кого я знала, только он выжил. Но надолго ли?

***

      Жидкость в фиале переливается мутным серебром. Тяжёлая. Живая.       Моя рука дрожит. Не от страха, а оттого, что я знаю: это все, что останется после него. Воспоминания. Как и от всех тех, кто был мне близок. Лишь сгусток мыслей. Я наклоняюсь над чашей с холодной водой и погружаюсь в его память.       Вначале тишина.       Потом слышу знакомый голос Драко Малфоя. Он звучит по-другому. Не как всегда.       «Грейнджер… когда ты посмотришь это воспоминание, я, скорее всего, уже буду мёртв».       Он говорил ровно. Но я слышу трещины. Слышала бы даже, если бы никогда его не знала. Он прикасается к переносице. Закрывает глаза. Он не играет. Не манипулирует. Он просто говорит, как человек, которому больше нечего терять.       «Я понимаю, как это выглядит. Ты не поверишь мне. Я бы и сам не поверил...»       Уголок его губ дёргается. Он тяжело выдыхает. Я вижу, как он сдерживает себя. Не для того, чтобы выглядеть сильным, а чтобы не сорваться.       «Я убью его сегодня. Лорда. Или он меня. Но я попытаюсь. Не ради великой цели. Ради тебя. Ради того, чтобы ты могла остаться. Чтобы ты могла выбраться из этого ада».       Мир вокруг него в этом воспоминании тусклый: стены, тень, кафель и зеркало. Он в одиночестве. Совсем. Он не готовится к битве. Он готовится умереть.       «Мне не нужны цветы. Ни слова прощения. Мне нужно только, чтобы ты жила. Потому что я не должен был чувствовать ничего. А почувствовал тебя».       Моё сердце сжимается еще сильнее. Он враг. Я должна ощущать если не радость, то хотя бы удовлетворение. Как и все, чей враг умирает. Но я чувствую лишь печальную пустоту.       «Жаль, что я погибну, так и не узнав вкус твоих губ».       Это не признание. Это завещание после похорон. Он обречен.       В этой фразе не желание, а горечь. Он позволил себе мечтать, и слишком поздно признал, что мечта стала живой.       Я выныриваю из воспоминания с дыханием, похожим на удушье. Голова опущена. Дрожащие пальцы ледяные. Он говорил со мной. Только со мной. Он умер, не спросив, прощаю ли я его. Потому что знал: в этом нет смысла. Это — не прощение.       Это — признание. Что был жив. До конца.       А я…       Я тоже была живой. В тот миг, когда он дотронулся до моего запястья.