что происходит ?

      Соха переступает порог тренировочного зала — и всё внутри неё будто сжимается в один живой, пульсирующий комок ожидания. Воздух здесь всегда пахнет чем-то знакомым: резиновым татами, потом, свежим воздухом, который просачивается сквозь приоткрытые окна… и сосредоточенностью. Но сегодня этот запах кажется резче, почти острым, потому что только что двери закрываются за ней, Сенсей, как всегда прямой и строгий, громко объявляет. — Сегодня день спаррингов.       Слова падают в зал, как тяжёлые камни в воду, создавая волны. Кто-то из девушек резко вдыхает, кто-то нервно поправляет пояс, но Соха… Соха вдруг ощущает, как где-то под рёбрами мягко, тепло, сладко сжимает. Напряжение и удовольствие сливаются в один единственный, странный миг. Ей так нужны эти спарринги — как воздух, как доказательство того, что она жива, сильна, контролируема. Разминка проходит будто в тумане. Соха механически повторяет каждый движение: круговые вращения руками, низкие стойки, отработка ударов в воздухе. Тело послушное, привычное к дисциплине, но мысли… мысли давно не здесь. Они кружат вокруг будущего раунда, как холоднокровное вокруг тепла. Лопатки слегка печёт от ожидания, кулаки хочется сжать ещё сильнее. Она украдкой смотрит на девушек вокруг. Большинство сегодня выглядят так, будто кто-то разбудил в них что-то древнее: страх, азарт, дух соревнования. Кто-то глотает воздух, кто-то поправляет защитный шлем заранее, но ни одна — ни одна — не говорит с ней. Не потому, что она чужая, просто… дистанция есть всегда. Девушки словно уважают её силу, но в то же время держатся в стороне, будто она где-то между двумя мирами — не новичок, но ещё не своя.       На мгновение её взгляд скользит к Сольхе. Та стоит в стойке, выпрямившись, сосредоточенная, с тем же выражением строгой концентрации, которое редко исчезает с её лица. И Соха ощущает, как внутри что-то сжимается. Она точно не хочет раунда с ней. Не потому, что боится — Сольха сильна, да, но дело не в этом. Просто… Сольха — подруга. Сильная опора. Человек, с которым Соха не хочет этого холода притворной враждебности, не хочет слышать глухие удары, не хочет видеть её в роли соперницы, даже временной. Это было бы неправильно. И вдруг мысль о Даен накатывается так ясно, что Соха едва не улыбается. В прошлый раз та появилась точно, как говорила: сначала сидела на скамейке, наблюдала, делала вид, что ей абсолютно всё равно. Но потом подошла ближе. Держала лапы, хотя видно было, что не знает, куда их ставить, как правильно наклониться. Махала ими так, будто отгоняет муху. Это было забавно, почти трогательно… если бы не тот факт, что Соха не могла заставить себя бить сильно. Когда она видела чужую ладонь, даже защищённую, даже в тренировке… что-то в ней ломалось. Память, рефлексы, прошлое. Ей было трудно переступить через это.

Но теперь — другой день.

Другой зал.

Другой кислород в лёгких.

      Сенсей проходит вдоль шеренги, тяжёлый взгляд скользит по всем. Соха стоит ровно, сердце мягко дрожит в груди. Сегодня она хочет бой. Хочет почувствовать, как тело реагирует быстрее, чем мысль. Хочет слышать удары в воздухе, ощущать, как сжимается пол под стопами. Хочет доказать что-то… возможно, себе. И в этот момент ей кажется, что зал слегка темнеет по краям, а в центре остаётся только место, где тренер сейчас назовёт её пару. День спаррингов начинается. И Соха готова к каждой секунде.       Две девушки с коричневыми поясами выходят в центр татами, и зал будто замолкает. Остальных — включая Соху — усаживают по кругу, создавая тот самый живой ринг, где каждый взгляд остёр, как нож. Обе соперницы выглядят напряжёнными: плечи подняты, губы сжаты, взгляд направлен только друг на друга. В их позе есть что-то знакомое — смешанный страх и решимость, то состояние, в котором человек смотрит прямо в бой и знает, что отступать уже поздно. Когда Сенсей командует начать, всё движется медленно.       Девушки осторожно перемещаются по кругу, будто ищут щель в защите, будто ждут, кто осмелится первым. Шаг влево, лёгкое смещение веса, короткий взгляд на дистанцию… И Соха уже ощущает, как в груди появляется лёгкое, почти детское разочарование. Она ждала большей смелости, большей дикости, резкости — чего-то, что заставит её сердце ускориться. Но момент тишины рвётся, как нитка. Первая атака молниеносно сдвигает воздух — и всё оживает. Звук ударов глухой, почти животный: туп — тум — хлёст.        Комбинации сыплются одна за другой, резкие удары руками сменяются низкими лоу-киками, блоки звенят по предплечьям. И вдруг обе начинают бить грубо. Небрежно, с напряжением, с той искренней жестокостью, что рождается только в реальных боях, а не в учебных схемах. Одна девушка разрезает воздух ногой, прицеливаясь в шлем — звук удара глухой, жесткий, тяжёлый. Та устояла, хотя голова в шлеме резко отклонилась назад. Другая отвечает комбинацией по печени, быстрой, колющей, от которой даже Соха невольно напрягает плечи, будто ощущает фантомную боль. И далее — техника на технику. Красиво, жестоко, честно. Так, как бывает только тогда, когда обе девушки решили не отдавать ни сантиметра.       Под конец раунда одна из них делает кувырок — настолько плавно и внезапно, что зал стихае ещё больше. Из кувырка она выстреливает ударом в голову, и хотя удар звучит тяжело, соперница держится, дрожит, но не падает. Едва успев выровняться, получает ещё один: с подпрыга, с разворота, что-то между усю и йоп-чаги. Нога влетает в шлем с таким хряськом, что несколько девушек в зале резко вдыхают.       Та снова устояла — но уже отходит назад, полусев, будто ноги перестали слушаться. Сенсей не останавливает бой. Девушки, тяжело, почти рвано дыша, подходят друг к другу и начинают обмениваться ударами по печени. Не слишком сильными, но достаточно болезненными, чтобы лицо каждой раз за разом искривлялось. Это уже не атака — это испытание. Характера, выдержки, способности держать удар.       Соха смотрит на это широко раскрытыми глазами. Только что чувство разочарования исчезает бесследно, растворяется. Да. Вот этим должен быть боевой день. Острым. Болеющим. Честным. И она уже нетерпеливо ждёт, когда услышит своё имя.       Бой продолжается дальше — уже не как техническая демонстрация, а как откровенная, жёсткая борьба характеров. Девушки с коричневыми поясами продолжают бить друг друга по печени, коротко, резко, с тем же твёрдым решением не уступить первой. На каждом ударе их лица вздрагивают, но ни одна не сдаёт позиции. Пот — как блестящая плёнка на их висках, дыхание — рваное, тяжёлое, глубокое. И Соха, наблюдая, только сильнее осознаёт: вот он уровень.       Это та сторона карате, где техника переплетается с выдержкой, терпением, умением стоять на ногах тогда, когда всё тело просит упасть. Она прекрасно понимает, почему у них коричневые пояса. С ними она и минуты бы не продержалась — не так, как они дерутся сейчас. Она честно, без лишнего пафоса, ощущает: единственное, что смогла бы — это уклоняться. Лёгкие шаги назад, вбок, смещение корпуса, уход от линии атаки. Просто выживание, простое инстинктивное ускользание. Потому что если поймают — всё, конец. Слишком чистые удары, слишком сильные, слишком прямые. Намного проще драться с теми, кто дышит в твоём ритме, в твоих масштабах, на твоём уровне.       Хотя… есть та фраза, которую Сенсей повторяет на каждом занятии.

«Хочешь вырасти — переступай через себя.»

      Звучит наивно. Почти банально. Но каждый, кто хоть раз выходил за свои пределы, знает: это действительно работает.       Тем временем раунд подходит к логическому концу. Одна из девушек наносит последний, болезненный удар ногой прямо в печень — глухой, резкий, такой, что слышно, как кто-то в зале шипяще вдыхает. Соперница сворачивается телом, хватает себя за бок и, кривя губы, выдыхает.

— Сдаюсь.

      Сенсей кивает. Одну отводят отдыхать, другая садится на татами, вытирает лоб, дыша так, будто только что пробежала марафон. — Вот что называется спорт — произносит кто-то из задних рядов, и Соха сама чуть не кивает в ответ.       Тренер проходит взглядом по залу тем долгим, опытным взглядом, который сразу видит, кто готов, а кто уже оцепенел от волнения. Он задерживает взгляд на нескольких ученицах… и наконец называет: — Сольхи. Против Хоран.       Соха вздрагивает, будто назвали её. Сольхи медленно поднимается. Хоран — мускулистая, широкая в плечах, со стальным взглядом — уже стоит на ногах. Вид этих двух рядом так красноречив, что большинство в зале автоматически делает внутренний прогноз. Хоран больше, тяжелее, сильнее на первый взгляд. Говорят, её удары — как от бича. Большинство уже знают, на кого поставили бы ставку. Но Соха… Соха знает Сольхи лучше остальных. И где-то внутри неё появляется маленькая, напряжённая искра ожидания. Этот бой может оказаться совсем не таким прямолинейным, как кажется.       Бой между Сольхи и Хоран начался совсем иначе, чем предыдущий. В воздухе не было того бешенства, той жёсткой дикости — вместо этого стояло тихое, густое напряжение. Обе девушки двигались осторожнее, но каждое их действие имело вес, словно каждый шаг был чернилом в книге, которую нельзя исправить. Сольхи заняла позицию отступающей стороны лёгкие шаги назад, мягкие смещения корпуса, продуманный защитный блок.       Хоран, напротив, шла вперёд, как бульдозер: неторопливо, но с той силой, которая делает каждый удар почти пугающим. Её кулаки и ноги входили в воздух с такой мощью, что сам звук удара вызывал мурашки по спине. Было очевидно: если хотя бы один удар зайдёт чисто — будет больно. И сильно.       Сольхи держалась хорошо. Сосредоточенная, молчаливая, внимательная к каждой детали. В какой-то момент она ловит момент открытую линию на плече Хоран и резко выпускает удар. Сразу после этого, используя импульс, делает подножку, пытаясь сбить соперницу на татами. Но на этот раз сила играет против неё.       Хоран лишь качнулась, не больше. И пока Сольхи не успела вернуть центр тяжести, прилетает ответный удар.        Прямо в печень. Чисто. Молниеносно. Так, что Сольхи сгибается почти пополам, будто кто-то сломал её в самом уязвимом месте. Сенсей молчит. И Соха снова ловит себя на мысли, что тренер, вероятно, обладает теми же загадочными… склонностями к болезненным воспитательным методам. Ведь он никогда не останавливает бой, пока девушка сама не сдастся или не упадёт.       Сольхи выпрямляется, сжимает зубы и снова идёт вперёд. Снова пытается повалить соперницу. Но Хоран тверда, словно стоит на корнях, а не на ногах. Подножка не проходит. Движение — не то. Сила — не хватает. И во второй раз прилетает удар. Тоже в печень. Такой же чистый, болезненный и… решающий. Сольхи коротко, без лишних слов, поднимает руку.

Сдаюсь.—

      Её походка становится неровной — маленькая, едва заметная хромота. Она идёт к скамейке, не пытаясь скрыть боль. Садится рядом с Сохой, выдыхая так, будто выпускает из себя весь воздух мира. И без колебаний, без какого-либо предупреждения, опускает голову на плечо Сохи. Горячая щека касается ткани её футболки. Одна рука прижата к животу, пальцы дрожат от оставшейся боли.       Соха ничего не говорит. Не двигается. Не возражает. Она просто сидит ровно, позволяет Сольхи касаться себя, позволяет ей найти опору в этот момент. Её плечо тёплое и стабильное, и это всё, что сейчас нужно. Для кого-то обычный конец раунда. Для них маленькая тихая поддержка, не требующая слов.       Раунд жёлтопоясных тянется вяло, туманно, почти сонно. Удары слабые, осторожные, без той энергии, что была в предыдущих боях. Девушки больше шагали, чем сражались, и зал постепенно теряет внимание. Даже Сенсей выглядит так, будто секунды тянутся дольше, чем нужно.       Соха тем временем совсем не следит за боем. Её внимание — только на Сольхи. Сольхи тихо прижимается головой к её плечу, дышит неровно, но уже чуть спокойнее. Соха осторожно, почти робко, гладит её по голове — лёгкими движениями, которые больше похожи на инстинктивную заботу, чем на осознанный жест. — Может… к медсестре? — тихо спрашивает она. — Или… лёд приложить? — Нет, всё нормально — вежливо, но уверенно отказывает Сольхи, хотя пальцы всё ещё сжимают бок.       На мгновение она колеблется, глубоко вдыхает и вдруг, как между прочим, спрашивает. — Кхм... Соха… а между тобой и Даен что?       Эти слова падают в тишину, как камень в воду. Соха замирает. Палец останавливается в движении. Она медленно поворачивает голову, смотрит на Сольхи растерянно, почти испуганно. — Мы… друзья — наконец произносит тихо, неуверенно, будто боится, что сказала что-то не то.       Сольхи едва улыбается. Не широко, не ярко — просто маленькая мягкая улыбка, которая больше говорит глазами, чем губами. Она слегка хлопает Соху по плечу — тёплым, коротким жестом поддержки. — Ну… поздравляю.       Пауза. — С Даен трудно подружиться.       Соха краснеет, слегка опускает взгляд и кивает.

— Она… действительно хороший человек.

      Сольхи в этот момент снова улыбается но уже совсем иначе. Криво, натянуто, словно эта улыбка старается скрыть что-то другое: усталость, боль… или невысказанные мысли. Она отводит взгляд вперёд, вдыхает и тихо говорит: — Ну… удачи тебе тогда.       Ещё одна, очень лёгкая, почти дружеская улыбка. — Я поддерживаю тебя. Так что тебе нечего бояться.       Её голос мягкий, слегка хриплый после боя, но искренний. Соха снова кивает — и эта маленькая поддержка греет её сильнее, чем она ожидала. — Соха       Когда сенсей произносит её имя, Соха поднимается почти механически, так, словно тело само знает, что делать, а мозг отчаянно пытается догнать. Она надевает шлем, но пальцы дрожат, и приходится дважды поправлять застёжку, потому что кажется, что она вот-вот соскользнёт. Воздух становится тяжелее, дышать сложнее, а внутри грудь медленно сжимает холодный, знакомый страх — тот самый, что всегда появляется перед схваткой, но сейчас он другой, острее, живее, почти болезненный.       Сенсей смотрит на неё так внимательно, что Соха ощущает: он сейчас видит не просто её технику или прошлые ошибки он словно считывает её страх, неуверенность, кто-то бы назвал это слабостью. Она не может удержать взгляд и опускает глаза, чувствуя, как щеки неприятно горячие, а в голове возникает глупая, детская мысль.        «Пожалуйста, только не худший вариант».       Но когда взгляд сенсея скользит по рядам учеников и, обойдя их, возвращается к единственной чёрнопоясной девушке, Соха уже знает. Знает ещё до того, как прозвучит имя соперницы. Сердце бьётся так громко, что кажется, его слышат все.       Чёрный пояс выходит вперёд — её походка спокойная, уверенная, почти безразличная; плечи широкие, движения точные, лицо невозмутимое. Соха на мгновение ловит её взгляд и понимает: это не просто сильная ученица — это машина, созданная, чтобы ломать, давить, бить без тени сомнения.       И тут адреналин ударяет так резко, что в ушах гудит, а ладони холодеют. Она знает, что впереди. Боль. Возможно, унижение. И какая-то странная, жгучая горечь от мысли, что она здесь на фоне выглядит маленькой и бессмысленной. На секунду ей хочется отступить, выйти за линию татами, просто поднять руку и сказать.

«Я пас»

      Это было бы логично, это было бы даже разумно.       Но нет. Она ощущает, как гордость сжимается где-то возле солнечного сплетения, как эта маленькая упорная часть её характера, что всегда толкает на глупости, говорит: «ещё нет, не так». Она не может позволить себе выглядеть жалкой. Не сегодня. Перед всеми. И перед Сольхи. И перед собой.       Соха сжимает кулаки так сильно, что пальцы болят. Стаёт в позицию, выравнивается с соперницей. Кланяются. А когда поднимает голову — в глазах чёрного пояса уже нет ничего, кроме холодного профессионального намерения. И Соха понимает: с этого момента её страх уже не имеет значения. Он не поможет и не спасёт — лишь потянет вниз. Теперь остаётся только стоять. И ждать. И выдержать первый удар — а там хоть что будет.       Руки у Сохи действительно становятся каменными — не слушаются, не реагируют, словно чужие, словно она позаимствовала их у кого-то неловкого и испуганного. А ноги… ноги просто вросли в татами, приросли, утопились в нём так глубоко, что оторвать их кажется невозможным.       Мир сужается до маленького круга, до линии между ней и соперницей, и чем дольше она стоит, тем сильнее накатывает то чувство, которого она долго не испытывала — настоящий страх. Не паника и не стресс, что приходили раньше, которые можно было подавить или развеять шуткой. А именно страх — липкий, тёплый, словно кто-то разлил по всему телу тягучую смолу. Он дерётся под рёбра, ползёт по позвоночнику, сжимает горло так, что глотать трудно. Он не даёт сделать шаг, не даёт даже нормально вдохнуть.       Впервые с того дня, когда она только переступила порог этой школы, она не прикидывается смелой она по-настоящему боится. И если бы соперница сейчас просто двинулась вперёд, просто закрыла дистанцию и ударила Соха, возможно, даже не успела бы поднять руки.       Но девушка с чёрным поясом не движется. Она стоит прямо, спокойно, смотрит на Соху так, будто оценивает не слабость, а просто состояние. Словно видит, что Соха застыла, и вместо того чтобы воспользоваться моментом, даёт ей время. Не издевается, не давит, не играет — наоборот, легко, почти незаметно улыбается. Такая маленькая, тёплая улыбка, больше похожая на.

«всё будет нормально».

       А не на высокомерное.

«посмотрим, как ты упадёшь»

      И этот миг Соха ловит всем телом. Её не жалеют в плохом смысле — её видят. И дают шанс. Просто секунду, чтобы прийти в себя.       Она делает медленный, глубокий вдох. Будто глотает воздух осторожно, чтобы тот не поцарапал лёгкие. Страх никуда не исчезает, но отступает, перестаёт парализовать. Плечи немного опускаются, пальцы наконец способны разжаться и снова сжать кулак — уже осознанно. В груди становится свободнее — совсем немного, но достаточно, чтобы почувствовать себя живой.       Она знает, что первый удар будет самым тяжёлым. Он либо сломает её, либо включит. Но когда он пройдёт — она сможет войти в ритм, найти свой темп, своё дыхание, свою борьбу. Её тело помнит, как это — двигаться в страхе, сквозь страх.       Она поднимает взгляд на чёрный пояс, едва заметно кивает ей — «я готова, давай» и чувствует, как изнутри затихает паника, оставляя место чему-то похожему на упрямую, тихую решимость.       Соха пытается вспомнить каждый момент, когда видела эту девушку на тренировках. Память словно движется сквозь густой туман, но она упорно вытаскивает из него всё, что хоть немного может помочь сейчас.       Сначала — манекен. Высокий, тяжёлый, закреплённый так, что даже старшие ученики редко заставляли его пошатнуться. Но она помнит, как чёрный пояс ударила по нему с разворота, и манекен качнулся назад так сильно, словно вот-вот рухнет. Это было тогда, когда Соха просто проходила мимо, и даже в тот момент она поймала себя на мысли, что та девушка бьёт не как школьница — а как человек, который много лет знает, что такое боль и контроль над телом.       Воспоминание сменяется другим: ударами в голову. Всегда — с разворота. Быстро, чисто, красиво и настолько мощно, что если бы это была не тренировочная кукла, а человек… Соха даже не хочет представлять. Она прекрасно знает: удары с разворота — это искусство нокаутов. Один точный, чистый — и мир вокруг может просто погаснуть. Именно поэтому она понимает: голову нужно беречь как никогда. Одна ошибка — и всё.       Но это ещё не самое страшное. Она переводит взгляд на плечи соперницы широкие, крепкие, будто высеченные из камня. Так выглядят люди, у которых удар в корпус не просто болезненный, а разрушительный. Это значит, что пропустить удар в живот — катастрофа. Её просто сложит пополам. Она даже не уверена, что сможет устоять на ногах после такого.       Стойка у девушки идеальная именно такая, как у тех, кто не просто умеет бить, а знает, когда и зачем. Она выше… ну, немного. Два сантиметра, не больше. Но этого достаточно, чтобы получить небольшое преимущество в дистанции. И тяжелее — точно тяжелее. Несколько килограммов, не критично, но достаточно, чтобы в ближнем бою Соху просто продавили назад.

Всё это складывается в очень простой вывод: ей конец.

      Не в смысле поражения — проиграть не страшно. А в смысле того, что её больно побьют, если она не будет предельно внимательной. И это понимание бьёт не хуже любого удара. Сердце сжимается, в животе тяжелеет, словно там камень.       Соха знает: перед ней соперница, против которой у неё почти нет шансов. Ни технически, ни физически. Это большая проблема. Нет — это худшая ситуация, в которую она могла попасть. Но именно поэтому она и не может сдаться. Даже если это выглядит глупо.       Нужно думать. Держать голову. Вцепиться в любую, даже самую мелкую возможность. И двигаться, двигаться, двигаться — потому что иначе она даже не успеет понять, в какой момент упадёт.       Они сближаются почти одновременно, словно обе отрабатывали это движение вместе. Первый обмен лёгкий, почти формальный: стопа Сохи касается ноги соперницы, и в тот же миг она получает зеркальное касание в ответ. Будто знак, жест вежливости перед тем, как всё станет по-настоящему серьёзным.       Разминка начинается плавно. Соха знает, что первый настоящий удар будет резким — но этот пока лёгкий, пробный. И всё же он отдаётся тупой болью в бедре, заставляя сжать зубы.

Хорошо, что не в печень.

      Она едва успевает отреагировать, как видит окно, маленькое, но реальное и бьёт кулаком в плечо чёрного пояса. Легко, не в полную силу, но достаточно, чтобы обозначить: «я здесь, я тоже вижу». И снова обмен. Словно они проверяют друг друга — параметры, дистанцию, намерения.       Соха пробует ещё раз — удар кулаком в то же плечо, и на этот раз ей удаётся немного отступить, создать дистанцию. Это почти вызывает короткую, глупую надежду.       Но что-то во взгляде чёрного пояса меняется. Совсем чуть-чуть. И Соха вдруг начинает понимать: её не просто держат в ритме. Ей позволяют его почувствовать. Ей дают шанс — настолько очевидный, что становится больно.       Словно её ведут. Словно подсказывают: ты можешь.

Можешь?

      Удары её рук становятся слабее. Неувереннее. Потому что в голове вместо адреналина появляется горькая мысль. Она не защищается. Она позволяет мне бить. Зачем это? Чтобы потом разломать меня? Чтобы я поверила, что что-то умею?       Кулак касается плеча соперницы в третий раз — и выходит жалко лёгким. Соха ненавидит это ощущение. Ненавидит собственную руку, которая вдруг стала ватной. И в тот момент, когда эта мысль становится слишком громкой, девушка с чёрным поясом внезапно сближается.       Очень быстро.       Так быстро, что Соха лишь успевает вдохнуть. Руки чёрного пояса хватают её за локти — крепко, но не больно — и в следующую секунду колено бьёт в живот. Не в полную силу. Не так, чтобы выбить дух.        Но достаточно, чтобы тело согнулось. Чтобы органы на мгновение содрогнулись, а в животе прокатилась горячая волнообразная боль. Её… жалеют. Это сильнее всего бьёт по Сохе. Её отпускают. Расстояние появляется само собой, словно подарок.       Соха глотает воздух, стараясь не согнуться вдвое. Мечтает о чём-то похожем на контроль — хоть на несколько секунд. Её тело само делает движение: разворот, опора на одну ногу, удар в живот соперницы. Чистый, отработанный. Но та отскакивает так легко, словно шарнир в бедре смазан идеальным маслом. — Хорошо — будто говорят её глаза.

Попробуй ещё

      Соха резко меняет ногу, атака идёт с противоположной стороны быстрее, агрессивнее. Но чёрный пояс уже там, где ей нужно быть то есть не там, где нога Сохи. И новая волна боли бьёт в её бедро. Точный, чистый лоу-кик: не разрушительный, но такой, от которого нога сразу наливается ватой. Соха вдыхает сквозь сжатые зубы. Вкус железа появляется во рту, хотя она и не ударилась лицом.       Её ведут. Её ломают очень медленно и очень аккуратно. Чтобы она поняла разницу в уровне. Чтобы не сломать её телесно — а показать границу. Соперница стоит спокойно, словно ждёт. Будто предлагает. Ещё раз. Подойди. Давай. Я хочу видеть, что ты сделаешь теперь.       И именно это — самое страшное. Не удары. Не боль. А то, как она ждёт. То, что не добивает. То, что даёт ей шанс. Шанс, от которого некуда убежать. Соха сжимает кулаки. И снова идёт вперёд. Обмены становятся быстрее. Механичнее. Болезненнее. Соху бьют в живот — раз, второй, третий. Не убийственно, не разрушительно, но каждый удар выбивает кусок воздуха из её лёгких, заставляет тело содрогаться, сжимать пресс и глотать боль. Но она учится — пропуская эти удары, ловит моменты, когда соперница открывает плечо, и тогда Соха бьёт кулаком. Не сильно, но точно. Это её маленькие сухие победы — такие, что не меняют бой, но дают хоть какую-то опору.       Но всё равно — каждый её удар проходит через боль. Сначала нужно пережить удар в себе. Выдержать. А уже потом — дать ответ. Это изматывает тело вдвое быстрее.       Когда соперница резко переходит в бокс и пытается ударить её кулаком в грудь, Соха отступает инстинктивно, почти испуганно — и именно это её спасает. Потому что в следующую минуту перед её лицом, так близко, что воздух у щеки дрожит, пролетает нога с разворота. Она видит лишь блеск стопы, резкое движение ткани штанов, тень удара — и всё. Два сантиметра. Может три. Если бы она не отступила… Даже думать об этом не хочется.       Чёрный пояс приземляется легко, как кошка, и отходит на несколько шагов назад, словно измеряет дистанцию заново. Даёт ей время. Или, возможно… паузу.       Снова сходятся. Она получает удар в те же проклятые бёдра — но на этот раз ей позволяют ударить ногой в плечо соперницы. Хороший, чистый удар. Но едва ощущение минимальной победы начинает греть в груди, чёрный пояс… меняет ритм. Удары становятся интенсивнее. Настойчивее.

Упорнее.

       Её начинают давить вперёд. Каждой атакой соперница заставляет Соху отступать — на шаг, на полшага, иногда на целый прыжок. Темп растёт, удары сыплются, как град. Лоу-кик — промах. Соха отскакивает. Но соперница успевает пробить её кулаком в рёбра. Раз. И ещё.       Боль взрывается под грудью, такая острая, что у Сохи невольно вырывается короткий, хриплый вдох. Воздух словно кто-то выжимает из неё ладонями. Но она держится. Стоит. Не падает.       И тут — её шанс. Соперница входит слишком глубоко, и Соха, почти на автомате, выносит пятку вперёд коротким, резким ударом. Прямо в живот чёрного пояса. Удар выходит хорошим. Сильным. Впервые — таким, что заставляет соперницу на мгновение задержать дыхание и отступить на полшага. И этот момент для Сохи — шок. Она ударила так, что это… почувствовали. Но реакция соперницы — не раздражённая. Не злая. Не такая, как у человека, которого задели неожиданно. Нет. Она останавливается, оценивает, и в её глазах появляется тот самый холодный, внимательный взгляд. Будто она под микроскопом. Будто кто-то делает заметки о её технике. И лёгкая, едва заметная улыбка. Тёплая? Нет. Не тёплая.

Профессиональная.

Заинтересованная.       Соха вдруг остро понимает.

Её исследуют.

Не добивают. Не ломают. Не проверяют на прочность. Её изучают. Её стиль. Её выбор ударов. Её реакции, когда ей больно. Её решения, когда её отталкивают назад.       Как будто соперница строит в голове карту. И эта лёгкая, едва живая улыбка — это не насмешка. Это та особая улыбка, которую демонстрируют люди, когда получают интересную задачу.       Соху пробирает холод. Настоящий. Потому что теперь она понимает: бой только начинается не для неё. А для неё. Для чёрного пояса. Она наконец заводится. И начинает играть всерьёз.       Простой, как прямой удар. Лёгкий, почти глупый. Но именно поэтому и сильный.       Она не помнит её с первого дня. С того самого первого спарринга, где Соха уже показывала свою «любимую» манеру. Следовательно — эта девушка не знает её старых приёмов. Не видела, как она скрывает удар в печень. Не имеет привычки читать именно эти движения. Это — шанс. Небольшой. Тонкий. Но настоящий. Взгляд Сохи опускается на плечи соперницы. Там, где она часто оставляет свою уязвимость. Тело напрягается. Боль уходит, растворяется в точной концентрации. А страх стихает и превращается во что-то хищно-ясное.       Битва начинается снова — резким сближением. На этот раз Соха не жалеет силы. Она движется быстро, остро, в собственном темпе. уклон — низкий

уклон — в сторону

нырок под руку

подсечка

ещё один уклон.

      Она не бьёт сразу. Она терпит. Берёт паузы между болями. И только когда шанс на удар приходит почти без ответа — она бьёт. Не всегда идеально. Иногда с плохой стойки, иногда теряя баланс, иногда вкладываясь не так, как хочет. Но она бьёт. И именно туда, куда обожает бить — в печень. Точные короткие удары, скрытые под рёбра. Не разрушительные, но неприятные.       Острые, колющие, хитрые. Соперница… улыбается. Не просто благодарно или тепло. А так, словно мгновенно поняла всю загадку. Как будто сложная головоломка вдруг собралась у неё в голове — раз, и всё. Взгляд становится ещё холоднее, ещё внимательнее. Будто она знает ответ. И это её страшно радует.       Когда она пытается вывести удар с разворота, Соха видит всё за секунду до движения: стойка, перенос веса, лёгкий разворот на носке, без которого трюк невозможен.       Автомат. Чистый инстинкт. Соха отходит в нужную сторону, избегая радиуса удара, и в ту же минуту сама бьёт. Удар выходит идеально вовремя. Кулак входит в живот соперницы в воздухе.

Боже. Это красиво. Это невероятно красиво.

      Сильный, точный удар, который останавливает тело соперницы на мгновение, сбивая её с траектории. Когда чёрный пояс приземляется — она падает на колено, инерция всё ещё вращает её плечи. Но она быстро выкручивается, движение плавное, опасное — и уже в следующую минуту её нога касается голени Сохи.       Подсечка. Чистая, техническая, такая быстрая, что тело Сохи делает один беспомощный скользящий шаг — и падает спиной на мат. Воздух выбивает из груди. Мир дрожит на секунду. А над ней — тёмный силуэт соперницы. Вблизи. С той самой маленькой, довольной улыбкой, которая теперь говорит только одно. «Интересно. Продолжим?»       Соха вскакивает на ноги почти мгновенно — не потому, что не больно, а потому, что тело боится дать себе время почувствовать эту боль. И сразу же — свист воздуха возле щеки. Ещё один удар с разворота.       Что за демон эта девушка, чтобы так легко и без усилий выдавать такие удары? Бёдра, корпус, баланс всё должно быть в идеальной форме. А она делает это так, словно ей даже не нужно думать. Соха снова уклоняется, но теперь уже медленнее. Боль, усталость, эти микро-моменты задержки между вдохом и движением… и она начинает пропускать.       Первый удар — в живот. Глухой, короткий, почти хирургический. Он выбивает из неё полсекунды концентрации. Именно достаточно, чтобы она не заметила — пока не стало слишком поздно — ещё один удар, летящий ей в голову. На одной ноге. Отлично. Просто отлично. По крайней мере, не с разворота… Это всё, что успевает подумать её мозг, искажённый прогнозами.       Соха выставляет блок — единственный, который может сделать. И с ужасом понимает, что её рука держит чужую щиколотку. А это… это катастрофически плохо. Соперница это видит мгновенно. Тело чёрного пояса подскакивает вверх, лёгкое, контролируемое, и вторая нога — та самая, что ещё мгновение назад была в воздухе — летит Сохе с другой стороны головы.

Ну вот же, блять.

      Сейчас её голову зажмут между двумя ногами, но не в том приятном смысле, который иногда показывают в боевых сценах фильмов.       Тело Сохи вздрагивает и отпускает ногу соперницы чистым инстинктом самосохранения падает назад на мат, выставив руки вперёд. Чужого тела никуда нести. Без опоры оно летит прямо на неё. Ноги соперницы с глухим шлёпаньем ударяются о руки Сохи сверху вниз. И в ту же минуту Соха сгибает колено, и чужой живот идеально падает на него. Удар он чистый. Даже слишком чистый.       Соперница, хоть и успевает выставить руки, чтобы не врезаться полностью, выдыхает резко и глухо: — Ххх—!       А Соха… Соха лишь сжимает зубы. Жгучая боль взрывается в её бедре — теперь уже не от удара соперницы, а от собственного падения. Хватит этих «удачно» приземлённых конечностей — сегодня мат выиграл войну против её бедра.              Она вдыхает, и этот вдох звучит почти как стон. Молчит. Держит боль. Не плачет, не отводит взгляд. Только дышит и терпит.       Соперница поднимается почти сразу, легко, словно падение не выбило из неё полдуши. Соха — нет. Тело отказывается подчиняться. Соперница (Соха ещё не знает её имени, но скоро узнает) останавливается, смотрит вниз. Теоретически она могла бы закончить бой. Одним ударом, одним рывком. Это была бы самая простая часть. Но она не двигается. Не идёт вперёд. Не добивает. Она ждёт.       Соха облизывает губы — сухие, солёные — и наконец хрипло говорит.

— Я… сдаюсь.

      Тренер кивает. Бой окончен. И только теперь соперница опускается ближе, протягивает руку. Не формально, не снисходительно. По-человечески. Соха берёт её, и та рука подтягивает её на ноги. Прочная. Тёплая.       И только тогда девушка представляется: — Мика.       Смех в уголках губ. Тихий, не злой. — Ты хорошо держалась. Очень. И то, как ты вывела тот момент… изобретательно.       Она одной рукой держится за собственный живот — тот самый, который накатил на колено Сохи. Немного согнута, с лёгким болевым выражением. Но улыбается искренне. Соха, всё ещё придерживаясь за ногу, тихо сопит. — Последний… я тоже не ожидала.       Мика тихо смеётся сквозь боль. — Значит, мы обе изобретательны.       И, не спрашивая разрешения, подхватывает Соху под плечо. Бедро Сохи пульсирует болью, но она позволяет себе опереться. Две избитые, измученные, запылённые девушки. Обе с болью в животе. Обе с забавным, глупым удовольствием на лицах. Победительница и та, кто сдалась — но в этот момент это совершенно не имеет значения. Её ведут к скамье — медленно, осторожно, словно она сделана из стекла, которое уже треснуло. Мика поддерживает её под плечо до самого края матов и лишь там передаёт Соху Сольхи.        Сольхи сразу подхватывает. Без лишних слов, движения точные и мягкие, как у человека, который уже сто раз кого-то ловил после тренировки. Она усаживает Соху, поправляет спину, чтобы не нагружать ногу, и ставит ближе к себе, словно закрывая собой от остального зала. Мика смотрит на это… дольше, чем нужно. Внимательный, короткий взгляд будто она читает Сольхи, оценивает, взвешивает, сравнивает. В голове у неё явно что-то происходит, но не для посторонних ушей. Через несколько секунд она подходит ближе. — Сольхи — говорит ровным голосом, — могу я доверить тебе Соху?Ти же одноклассница Харин, да?       Сольхи кивает уверенно. — Можешь. Я буду с ней весь день.       Мика ещё на мгновение задерживается. Взгляд серьёзный — не злой, не холодный, а именно серьёзный. Будто она принципиально не шутит. Потом наклоняется к Сольхи так близко, что только та одна может услышать её тон: — Если сегодня с ней хоть что-то случится… это будет твоя проблема. Без эмоций. Без повышения голоса. От этого только хуже — потому что звучит искренне. Сольхи даже не вздрагивает. Лишь сжимает плечо Сохи чуть крепче и отвечает: — С ней будет всё хорошо. Обещаю.       На этом Мика отходит, разворачивается и, едва скрывая собственную хромоту, идёт обратно к тренеру. Соха, которая слышала каждое слово, хоть и не имела сил пошевелиться, тихо выдыхает: — Она… немного страшная. Сольхи вздыхает и легко поправляет ей волосы с лба: — Она защищает своих. А сейчас, кажется… в «своих» входишь и ты. Тебе везёт.       И только после этого Сольхи позволяет себе озабоченный, мягкий взгляд на её бедро.       После тренировки она еле становится на ногу — бедро тянет, пульсирует и отдаёт резкой, неприятной болью и Сольхи почти автоматически оказывается рядом, подхватывая Соху под плечо так, что та может хоть немного переносить вес на подругу, и ведёт её через раздевалку, помогая переодеться быстро, движениями мягкими, но уверенными, без лишних слов и без лишнего стеснения, словно это ничто особенное, просто то, что нужно сделать.       На выходе из школы их уже ждёт Даен, которая, увидев хромающую Соху, сразу подбегает, касается её плеча и обеспокоенно спрашивает, что случилось, на что Соха тихо отвечает, что просто болит бедро после спарринга и ничего серьёзного нет, а Даен облегчённо выдыхает, благодарит Сольхи за то, что проводила её, и объясняет, что та должна бежать забирать брата из школы.        Сольхи кивает, ещё раз осторожно придерживает Соху за локоть, передаёт её в руки Даен — и в этот момент Соха чувствует себя какой-то… игрушкой, перекладываемой из рук в руки, — после чего Сольхи гладит её по плечу на прощание и почти бегом отправляется домой.       Даен тем временем забирает у Сохи сумку, закидывает её себе на плечо, внимательно смотрит на лицо Сохи, оценивая, насколько ей больно, и после короткой, неожиданно решительной паузы поворачивается к ней спиной и говорит абсолютно буднично, словно предлагает что-то вроде: «возьми яблоко из пакета»: — Залезай. Я донесу.       Соха сначала только моргает, потому что это звучит так безапелляционно и уверенно, что мозг просто зависает, и она успевает даже пробормотать что-то вроде: — Ты это серьёзно?..       На что Даен лишь через плечо коротко, почти сердито, бросает — Серьёзнее некуда. Нога болит, да? Давай.       И Соха, хоть и в шоке, хоть и краснеет, хоть и чувствует себя так, будто нарушает все возможные законы приличия, всё-таки кладёт руки ей на плечи, подтягивается на одной ноге и осторожно прыгает ей на спину, чувствуя, как Даен надёжно держит её и поднимается, словно так и надо. И только тогда Соха, вздохнув, позволяет себе чуть расслабиться, опираясь лбом на плечо Даен и думая, что, возможно, быть «игрушкой» не так уж плохо — если тебя носят люди, которым ты действительно не безразлична.       Они доходят до её дома так, словно это что-то абсолютно естественное — Соха на спине у Даен, пальцы вцеплены в её плечи, а сама Даен даже не переводит дыхания, не останавливается, не бурчит; просто несёт, как несёт, с той странной уверенностью, которая появляется только тогда, когда она решила.

«это моя ответственность».

      Подойдя к дверям квартиры, она без малейших колебаний левой рукой достаёт из сумки Сохи ключ, словно делала это сотни раз, открывает дверь одним движением и заносит Соху внутрь — не осторожно, не медленно, а уверенно, как человека, которого точно не уронят. Класть её на диван, поправляет подушку под спину — и вдруг зависает. Она замирает над Сохой всего на несколько секунд, но так близко, что Соха чувствует её дыхание на щеке; взгляд Даен темнеет, становится серьёзным, почти чрезмерно сосредоточенным. Она кладёт обе руки Сохе на плечи, наклоняется чуть ближе и говорит тихо, но таким голосом, в котором не осталось сомнений: — Завтра тебе не о чем бояться. Я рядом. И всё будет так, как нужно.       Соха лишь улыбается в ответ немного неловко, немного растерянно, не зная, как реагировать на такую близость, но всё равно кивает, потому что спорить с Даен в такие моменты кажется невозможным и… неуместным.       Даен выпрямляется, переводит дыхание и, снова вернувшись к своей «практичной» версии, спрашивает. — Что тебе приготовить? — Мне хватит лапши… простой, — отвечает Соха, отводя взгляд в сторону — стыдно, что из-за неё столько хлопот.       Даен не возражает, не делает вид, что этого мало, не устраивает лекций о питании — лишь коротко кивает, открывает шкафчики и, следуя подсказкам Сохи, находит заготовку лапши быстрого приготовления, запускает воду, ставит миску на стол, а потом возвращается к дивану и, слегка наклонив голову, тихо спрашивает: — Может, тебе ещё что-то нужно? Поднять ногу, лёд, воду… или просто, чтобы кто-то был рядом?       В её голосе нет давления — только готовность помочь, если Соха позволит.       У Сохи почти инстинктивно срабатывает «режим медсестры» — та самая внутренняя дисциплина, которую она даже не замечает за собой. Она начинает перечислять вслух ровным, почти профессиональным тоном, даже не задумываясь. — Поднять конечность, приложить холод, потом мазь… И спокойствие. Обязательно спокойствие, чтобы не нагружать ещё больше.       Даен останавливается посреди кухни, держит ложку и некоторое время просто смотрит на неё так, словно перед ней внезапно ожила инструкция из книги по первой помощи. — Тогда… хочешь сначала поесть? Или сразу лечиться? — спрашивает она медленно, осторожно, словно боится снова что-то сделать «не так».       Соха, теперь уже больше задумавшись над собственными словами, пробует пошевелить ногу и вдруг понимает, что боль уже не такая острая. По крайней мере, не та, что заставляет сжимать зубы. Она садится на диван, секунд пять думает, а потом просто встаёт сама, проверяя вес на ноге. — Ничего. Могу. Не так болит, — бурчит она и уже шагает к столу, держась за спинку стула.       Садится, берёт миску с лапшой и делает первый глоток — горячо, солёно, просто, но сейчас это вкус тепла и дома. Соха немного прищуривается, наслаждаясь ощущением, и коротко выдыхает: — Вкусно…       Даен садится рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии, которое показывало бы, что она «в гостях». Она легко, почти незаметно поворачивается к Сохе плечом, кладёт телефон на колено и начинает быстро что-то печатать то ли сообщая Сольхи, что уже всё в порядке, то ли отвечая на сообщение сестри, то ли что-то совсем другое.       Соха не спрашивает — ей сейчас всё равно. Её задача — просто поесть. Тишина между ними не напряжённая, а спокойная. Даен периодически краем глаза проверяет Соху, словно выжидает момент, когда та скажет, что готова перейти к «лечебной части». А Соха, с миской в руках, впервые за день ощущает себя… в безопасности. Не потому, что не болит, а потому, что рядом есть человек, который не убегает, когда нужна помощь.       Даен, услышав её слова про лёд, сразу встаёт и идёт на кухню. Морозилка открывается с сухим хрустящим звуком, холодный пар клубится наружу, и она действительно находит там пакет льда — аккуратно завязанный, словно Соха заранее знала, что когда-нибудь придётся помогать себе самой. Но едва она возвращается в комнату, звук шагов стихает, потому что картина перед глазами сковывает дыхание.       Соха сидит на диване, нога закинута на подлокотник так, чтобы оголённое бедро было доступно для лечения. Волосы рассыпались по плечам, футболка слишком большая, сползает с одного плеча, а чёрные короткие шорты… ну, они действительно короткие. Настолько, что если бы не тёмный, багряный синяк на бедре, картина выглядела бы почти провокационно. Но синяк есть. И он ноющий, тёмный, живой. И он возвращает Даен в реальность. В реальность, где Соху нужно лечить, а не… разглядывать. — Принесла — тихо говорит Даен, и голос у неё почему-то становится ниже, чем обычно.       Она кладёт сложенное полотенце на нужное место — но неловко, потому что боится нажать не туда. И Соха, не придавая моменту лишней драмы, просто берёт её руки в свои, мягко, тепло, и направляет. — Тут… вот так. Хорошо.       Её пальцы тёплые, а Даен кажется, что она касается их дольше, чем нужно.       Потом пакет льда опускается на полотенце, и Соха перехватывает его сама, держа через рукавичку. Выдыхает, наклоняется назад и на секунду закрывает глаза от облегчения. Даен идёт на кухню за аптечкой руки немного дрожат, хотя она убеждает себя, что это просто адреналин от ситуации. Она находит мазь от отёков и растяжений, возвращается и садится рядом, но не слишком близко, чтобы не мешать льду. И именно в этот момент Соха тихо, полуулыбаясь, говорит. — Спасибо тебе… что ты такая хорошая подруга. Даен даже немного замирает, не ожидая этого слова. «Подруга». И в то же время — тепло, обволакивающе. А Соху уже понесло. — Знаешь — она говорит ровно, но голос немного плавает, — за последние несколько лет… ты первая. Первая настоящая. Я… большую часть времени была одна. Так, будто все вокруг есть, а я… где-то в стороне стою. — Она делает паузу, глотает воздух между словами, не смотрит на Даен, просто вдумывается в потолок. — А сейчас… нет. Сейчас нет.       Даен медленно ставит тюбик мази на стол, делая это тихо, чтобы не перебить. — Ты не одна — говорит она мягко, но уверенно, без колебаний.       Соха криво улыбается — словно не знает, как воспринимать эту фразу. — Ну… сейчас точно не одна, — шепчет она, прижимая пакет льда к бедру.       И между ними возникает тишина тёплая, не тяжёлая. Такая, что не режет, а успокаивает. Даен наблюдает за ней несколько секунд, обдумывая что-то важное, но не говорит атмосфера такая деликатная, что одно лишнее слово может испугать момент.              Она лишь немного сдвигается ближе, так, чтобы не коснуться, но быть рядом.       Ближе, чем подруга должна была бы. Но ровно настолько, насколько, кажется, позволяет Соха.       Соха даже не успевает заметить момент, когда её тело расслабляется. Когда опускаются плечи. Когда тёплый лёд на бедре начинает снимать напряжение, а рядом дышит кто-то спокойно, ровно, без давления. Впервые за долгое время ей не нужно быть собранной. Не нужно следить за реакцией, контролировать каждый вдох. Впервые за… слишком много дней она просто позволяет себе существовать. От этого сидения рядом — негромкого, не настойчивого — Соха постепенно расслабляется.

Слишком комфортно.

Слишком тепло.

Слишком правильно.

       Она закрывает глаза и не отслеживает момент, когда сон подкрадывается, накрывает, как одеяло. Её рука освобождается от льда, голова наклоняется на спинку дивана, дыхание становится глубже. И она не замечает, как Даен встаёт. Как аккуратно перекладывает полотенце. Как достаёт плед и накрывает её ноги, чтобы они не замёрзли. Как смотрит на неё ещё раз — дольше, чем нужно — и тихо, почти бесшумно выходит, не хлопнув дверью.

***

      Когда Соха раскрывает глаза, мир вокруг сначала кажется размытым. Знакомый белый потолок, знакомый диван, мягкий след от пледа на коже… и тишина. Полная. Но она уже не одна. На столе стоит коробка пиццы — тёплая, хотя уже не горячая, словно оставленная совсем недавно. Рядом — большая бутылка воды, открытая, недопитая. Точно для неё. Чтобы не вставала лишний раз. Это так… выразительно, что слова даже не нужны.       Соха касается коробки кончиками пальцев, словно убеждаясь, что это действительно реальность. Улыбка сама прорезает её губы — простая, мягкая, волнистая. Та, что появляется не от шутки и не от вежливости, а от тихого счастья. Потому что кто-то был здесь. Кто-то подумал о ней. Кто-то позаботился. И от этой мысли в груди что-то слегка сжимается — приятно, тепло, немного щекотно.       Она сидит, рассматривает коробку, воду, тишину и впервые за долгое время ощущает, что её мир стал не таким одиноким. Кто-то в нём есть.       Последний четверг месяца всегда имел в школе особый привкус — напряжение, словно воздух в коридорах становится тяжелее. Сегодня день голосования, и хотя большинство делает вид, что им всё равно, волнение всё равно прорывается в мелочах: кто-то чаще перебирает ручку, кто-то нервно поправляет форму, а кто-то смотрит куда-то в окно, лишь бы не встречаться взглядом с классом.       Соха входит в класс тихо, почти крадучись, придерживая лямку рюкзака. Все кажутся сосредоточенными: кто-то повторяет что-то себе под нос, кто-то перешёптывается, но общий настрой один — ожидание. Её место, как всегда, в среднем ряду, с самого конца. Она садится, ставит рюкзак около ног, делает глубокий вдох, пытаясь не думать о том, что сегодня все немного другие.       Проходит меньше минуты, как сзади слышится знакомый тихий звук — не скрип, а именно движение, лёгкое, осторожное. Длань ложится ей на плечо. Соха оборачивается. Перед ней стоит Даен. Сдержанная, спокойная, но с той маленькой твёрдой искрой в глазах, которую Соха научилась узнавать. А рядом — девушка, что в этом месяце сидела рядом с Сохой. Она только что проснулась, выглядит растерянно, словно не совсем понимает, где находится. Глаза сразу останавливаются на Даен, немного испуганные. — Ты меняешься с Сольхи местами, — ровно говорит Даен, не повышая голоса. — Сядешь в передний ряд.       Девушка вздрагивает едва заметно. Она молчит, и эту паузу можно почти почувствовать пальцами — сомнение, неуверенность, словно что-то внутри просит не двигаться. Но через секунду она всё же сворачивает тетрадь, медленно поднимает рюкзак и покорно идёт туда, куда ей сказано. Соха наблюдает за ней взглядом. Лишь теперь замечает, что Сольхи сидит вместе с Уи — и странно, но она этого совсем не заметила, хотя прошла рядом. Вероятно, мыслями была где-то в другом месте.       Даен опускается на стул рядом с ней, не оставляя лишнего пространства. Легко повернувшись к Сохе, тихо, но прямо спрашивает: — Как нога?       Соха глотает воздух и отвечает так же буднично: — Всё хорошо. В пятницу уже пойду на тренировку. Но сегодня… придётся пропустить пробежку.       Даен делает короткое «хм», которое звучит как лёгкое недовольство, уверенность, что так делать не стоит, и в то же время — принятие. — Хорошо, — отвечает она. — Пятница тоже нормально.       И в этой простой фразе, в этой короткой реакции, в том «хм» — заботы больше, чем в половине сказанных сегодня слов.       Урок начинается, как всегда, немного хаотично. По коридору ещё звучат голоса, но в классе мгновение тишины — та самая, что возникает перед появлением их странного учителя английского. Он заходит резко, словно кто-то подтолкнул его к двери, кладёт папку на стол так, что она почти скользит к краю, и без всякого приветствия начинает что-то писать на доске. Его почерк — как и он сам: резкий, неровный, но почему-то понятный.       Соха пытается втянуться в тему. Английский… ну, она не ненавидит предмет, но и не может найти к нему путь. Латынь ей всегда давалась легче — там всё твёрже, логичнее, как камень, который можно обработать. А английский… это пластилин, который постоянно меняет форму. Поэтому она отвлекается.       Даен сидит на своём месте, как всегда сосредоточенно. Её ручка движется быстро, между заметками она едва заметно подталкивает очки, и кажется, даже не замечает, что делает это по три раза за минуту. Иногда поднимает руку, задаёт вопрос, иногда — наоборот, даёт ответ, чёткий и структурированный; прямо классический «ученик-орденоносец».       Харин и Уи… те сидят, как две тени, почти слиты с партами. Обе выглядят так, будто их душа покинула класс пять минут назад. Не заинтересованы, не вовлечены. Возможно, просто ждали звонка с самого утра.       Сольхи полулежит на парте, лицом почти в тетрадь. Её глаза то закрываются, то открываются, словно она борется со сном, который считает этот урок своим законным правом.       А вот Суджи и Джаин — полная противоположность. Соха бросает на них украдкой взгляд снова и снова. Напряжение чувствуется даже издалека: напряжённые плечи, спрятанные руки, взгляды, втыкающиеся в стол. Как будто ждут приговора. Как будто каждая секунда приближает что-то, чего они боятся, но не имеют права показать.       Если Соха правильно поняла, эти двое в классе F. Самом низком. Худшем. И это значит… ну, она ещё не уверена. Потому что правила этой школы сложные, обвитые слухами, а настоящие смыслы улавливаются только по чужим взглядам и мимолётным фразам. Но факт остаётся фактом — Суджи и Джаин сегодня выглядят так, будто каждое слово на доске может повлиять на их судьбу.       И среди всей этой мутной картины Даен. Она сидит спокойно, комфортно, с едва заметной улыбкой. Удовлетворённой. Как человек, который уже знает что-то, чего другие даже сам учитель не понимают.       Соха смотрит на неё ещё мгновение и только тогда возвращает взгляд на доску, осознавая, что пропустила половину объяснения. Но гармония, исходящая от Даен, странным образом успокаивает. Кажется, этот урок она тоже переживёт.       Даен замечает это почти мгновенно — словно следила за Сохой с самого начала урока. Легко щёлкает ручкой, поворачивается к ней и тихо наклоняется ближе. — Ты отвлекаешься, — шепчет. Не упрёк, не замечание. Констатация факта — Может… помочь?       Соха поднимает взгляд и почти сразу кивает. С радостной готовностью, почти слишком быстро. Потому что когда кто-то протягивает руку в темноте английской грамматики — это звучит как спасение.       Даен подсаживается ближе. Ближе, чем обычно позволяет школьное пространство. Их плечи соприкасаются. Легко, но ощутимо — тепло, пробивающееся сквозь ткань формы. Делает дыхание Сохи короче, глубже.       Даен кладёт свой блокнот так, чтобы они смотрели в один. Её почерк аккуратный, почти слишком правильный. — Хорошо, слушай. Это прошлые времена, — говорит она так тихо, что слова словно скользят прямо под ухом. — Past Simple — это когда действие произошло один раз и закончилось. Словно… один удар и всё.       Пауза. Она смотрит на Соху и улыбается уголком губ. — Past Continuous — когда действие длилось. Что-то… долгое. Протяжённое. Словно движение, которое тянется.              Она говорит медленно, спокойно, голос ровный, почти успокаивающий. Тот, кому хочется доверять инструкции. Соха ловит каждое слово, но ловит и что-то другое — близость, от которой теплеют уши. — Если я говорю «I was walking when…» — продолжает Даен, наклоняясь ещё немного, волосы мягко касаются плеча Сохи — это значит, что я была в процессе, когда что-то произошло. Соха кивает. Хотя она и не уверена, что понимает именно грамматику. Но понимает то, что рядом с ней — безопасно. И странно приятно. Даен на мгновение встречается с ней взглядом. — Понимаешь? Показать ещё?       Тихо. Спокойно. С той мягкой властностью, которая у Даен всегда скрыта под поверхностью.       Урок проходит так, словно учителя в классе вообще нет. Его голос становится далеким фоном, размытым гулом где-то позади, а настоящий центр внимания — тихое тепло рядом, слова, которые Даен произносит низко и чётко, почти у самой шеи. Соха кивает, что-то пишет, делает вид, что следит, но на самом деле слушает только Даен. Её интонации, спокойный ритм фраз, то, как она объясняет так, словно это их приватный урок.       И всё было бы ровно, если бы не взгляд Суджи. Соха несколько раз ловит его. Суджи сидит неподвижно, но глаза ведут себя странно — в них смешано что-то абсолютно несочетаемое: удовольствие, которое сверкает уголками зрачков, и разочарование, почти обида. Такое лицо можно держать только тогда, когда одновременно любишь и ненавидишь увиденное. Как она это делает — непонятно. Суджи вообще ведёт себя странно почти всегда, так что… наверное, всё в пределах «её нормы».       Соха отворачивает взгляд, словно боится зацепить что-то лишнее. Возвращается к Даен, пытается погрузиться в грамматику, когда — рука. Тёплая. Уверенная. Ладонь Даен ложится на её плечо, а пальцы другой руки — резко, ощутимо — касаются щёки, слегка нажимают, заставляя Соху повернуть голову от Суджи в противоположную сторону. Прямо к Даен.       Сердце пропускает удар.       Слишком близко.        Однозначно слишком близко. Её дыхание касается Сохиного. Её глаза — на расстоянии нескольких сантиметров, и в этих глазах нет ничего, кроме поглощающего внимания. — Ты… считаешь Суджи умной? — шепчет Даен.       Вопрос тихий, но острый. Нож, скрытый в тумане. Соха глотает воздух, почти захлёбывается им. Старается не шевелиться резко, не привлекать внимания, не издать того смешного и предательского звука, который вырвется, если вдохнуть слишком быстро.

Боже, как хорошо, что они на последней скамье, где почти никто не смотрит.

— Я… — едва выдавливает Соха, стараясь не потерять голос. — Я просто смотрела…       Она глотает ещё раз. — Я не думала об этом.       Даен наклоняется ещё ближе, так, что её волосы почти касаются щёки Сохи. — Лучше и не думай — тихо говорит она.       И улыбается так, словно это не предупреждение, а обещание.       Пальцы Даен всё ещё лежат на её щеке — не сильно, но достаточно, чтобы не позволить Сохе повернуть голову ни на сантиметр. Её хватка снаружи кажется мягкой; на самом деле в ней та скрытая сила, от которой хочется сидеть ровнее и дышать тише. Соха почти перестаёт моргать. В глазах стоит то странное и знакомое чувство — будто тебя поймали на месте, где не должно быть, хотя ты ничего не сделала.       Даен рушит тишину спокойным, ровным шёпотом. — Почему ты нервничаешь?       Её голос совершенно не соответствует тому, насколько близко она находится. Словно говорит с кем-то через стол, а не с девушкой, которую держит пальцами за лицо. Соха едва дрогнула, но качает головой, поджимает плечи, словно пытается спрятать себя в воротник форменной кофты. — Я… не правда я не нервничаю — выдает она тихо. Это даже не ложь, просто туманное, защитное «я не знаю, что со мной».       Даен смотрит на неё дольше, чем нужно. Дольше, чем кто-то имеет право смотреть на уроке. Потом уголки её губ поднимаются — медленно, почти хищно.       Она убирает пальцы с её щеки только для того, чтобы лёгко, игриво, но ощутимо щёлкнуть ладонью по плечу. Не удар, а отметка. Напоминание. — И правильно, — шепчет она, в голосе удовольствие. — Тебе не о чём волноваться, Соха.       Она наклоняется ещё на волосок ближе, так, что Соха чувствует её дыхание. — Ты же на правильной стороне.       Слова падают тихо, но тяжело — как печать. И от этого тепла, что проходит по спине, Соха не уверена, хочет ли она убежать… или остаться ещё ближе.       До конца урока уже ничего особенного не происходит — и, наверное, это даже к лучшему. Соха пытается делать вид, что слушает учителя, но на самом деле просто следит за рукой Даен, которая время от времени едва касается её локтя, словно напоминая: я тут.       Так проходит ещё один урок… и ещё один. До самого обеда всё повторяется по тому же странному, но уже знакомому сценарию: Соха сидит тихо, учитель что-то бубнит, а Даен время от времени делает холодные, но почему-то успокаивающие касания — по плечу, по локтю, по краю тетради.       Когда звонок наконец звучит, Соха ещё не успевает подняться, как Даен берёт её за локоть. Крепко. С владельческой лёгкостью. Словно это не просто жест, а правило: не отходи, не пропади, не потеряйся.       Идут они все вместе — Харин, Уи, Доа, Сольхи… но будто немного отдельно от остальной школы. А Даен, как всегда, ведёт их так, будто дорога принадлежит ей.       В столовой становится шумно. Кто-то толкается в очереди, кто-то спорит, кому-то явно не хватило ложки — стандартный хаос обеда. Пока остальные набирают еду, Доа и Соха, как всегда, сразу садятся за стол, занимая свои привычные места — рядом.       Соха ставит телефон на край, сплетает пальцы в замок и вздыхает. Расслабиться… не выходит. Доа бросает на неё короткий, но проникновенный взгляд.       Соха глотает воздух и, собравшись с силами, тихо спрашивает: — Можно… задать тебе пару вопросов по… игре?       Доа на мгновение поднимает брови. — Во время обеда? — спрашивает она ровным голосом. — Почему именно сейчас?       Соха нервно чешет затылок, опускает глаза на стол. — Я просто… не хочу спрашивать это во время голосования. Не хочу мешать другим. И… не знаю, лучше спросить всё сейчас.       Её голос тихий, но искренний. Короткий взгляд в сторону — где Даен берёт что-то с подноса и даже на мгновение не упускает из виду, не отошла ли Соха — делает её ещё чуть более напряжённой.       Доа смотрит на неё внимательнее, словно оценивая, серьёзный ли вопрос. — Ладно — говорит она наконец. — Спрашивай. Сейчас хороший момент.       И эта короткая согласие заставляет Соху почувствовать лёгкое облегчение — но и новую волну волнения, потому что теперь придётся действительно говорить.       Соха, наконец собравшись с духом, наклоняется чуть ближе к Доа. Тихо, но без колебаний — если уже спрашивать, то прямо. — То… Сон Суджи и Джаин… они действительно в классе F? — спрашивает она.       Доа не делает паузы, просто кивает. — Да. Обе.       Соха невольно глотает воздух — не от страха, скорее от того, что пазл начинает вставать на свои места.       Она переходит к следующему вопросу, не давая себе времени передумать: — А Пак Харин… она в классе A?       Доа снова кивает, на этот раз даже с лёгким удивлением, словно не ожидала, что Соха уже так многое заметила. — Да. Она одна из А.       И как только она это подтверждает, внутри у Сохи всё будто встаёт на свои места — но слишком громко. Она наклоняется ещё ближе и понижает голос. — Какие… плюсы в классе А? Я имею в виду… в самом высоком.       Вопрос, похоже, действительно нравится Доа: её глаза едва моргают, губы растягиваются в тонкую, почти хитрую улыбку. — Им многое разрешено, — начинает она спокойно. — Они освобождены от уборки класса, от некоторых внеурочных занятий. Имеют приоритет в выборе активностей, могут требовать послушания от других.       Она делает глоток воды, затем добавляет ещё более тихо. — И… именно они имеют официальное разрешение издеваться над классом F и пощволять дру6им делать то де самое.       Слова падают на стол между ними, как камешки в воду. Холодные. Логичные. Будто в этой школе это абсолютно нормально, прописанная в правилах часть порядка. Соха чувствует, как по спине пробегает мелкий холодок. Она молчит секунду, другую, затем понижает голос так, что её едва слышно: — То есть это значит, что… Пак Харин… ей буквально разрешено издеваться?       Доа медленно, без колебаний кивает. — Именно так.       Соха на мгновение замирает. Её руки под столом едва сжимаются, и она не уверена — это страх, возмущение или просто шок. Но точно что-то новое. И что-то опасное.       Доа ещё не успела до конца закрыть ланчбокс, как Соха задаёт следующий вопрос — тот, что тревожил её с самого утра. — Зачем вообще выбирать изгоев? — тихо спрашивает она, опершись локтями на стол. — Не лучше ли, чтобы все были равны?       Доа вздыхает, качает головой почти механически, словно отвечала на это уже сто раз. — Нет. Если все равны тогда все могут пострадать. А так… страдает только класс F. Один-два человека. И все остальные не боятся за себя.       В этот момент Соха не выдерживает. Она смеётся. Тихо, но резко — так, что Доа вздрагивает. — Не боятся? — переспросила она, прижимая пальцы к лбу. — Серьёзно, Доа?       Доа моргает, но молчит. — Они так «не боятся», что готовы на всё, чтобы получить голоса. — Соха наклоняется вперёд, шепчет с горьким сарказмом — И делают это из страха. И ты это знаешь.       Доа опускает голову. Лопатки напрягаются. Её молчание звучит громче любой речи. Соха чувствует — она зацепила. Доа, похоже, с ней согласна… просто не может этого сказать вслух. Не сейчас. Не здесь.       Чтобы не давить дальше, Соха меняет тему. — Тогда… какие правила в классе F?       Доа выдыхает и возвращается к нейтральному тону: — Они… вне пирамиды. Теоретически не должны подчиняться правилам пирамиды. Только общие — например, не выносить информацию о игре за пределы класса. Но… — она глотает — они становятся объектом для издевательств других. Потому что система так работает. Потому что они… «ниже».       Соха сжимает пальцы. А затем задаёт следующий — логичный вопрос: — А что будет, если B, C или D пойдут против высшего класса? — Наказание — сухо говорит Доа. — И запрет на голосование. — Но зачем такое наказание?       Доа открывает ланчбокс, достаёт кусок яблока. — Если они не могут голосовать — они не могут обмениваться голосами. Это делает их ненужными другим. И… очень быстро они попадают в класс F.       Соха тихо фыркает. — Если бы ты этого прямо не сказала, я бы сама не догадалась.       Доа улыбается краем губ, но не поднимает взгляд. И тут Соха задаёт тот вопрос, который рождается логично, но от него по спине бегут мурашки: — А что будет, если класс F ударит кого-то из высших?       Вилка выскакивает из пальцев Доа прямо на столовый поднос — с громким металлическим звоном. Она наконец поднимает голову. Полностью. Взгляд — серьёзный, тревожный, почти острый. — …Соха, — тихо говорит она. — Ты не должна даже думать о таком.       Её голос не просто предупреждает она боится. Действительно боится за неё.       Соха на мгновение замирает, потому что этот тон… он не похож на привычную Доа — хитрую, улыбающуюся, чуть надменную, но лёгкую. Сейчас в голосе нет ни игривости, ни насмешки. Только серьёзность и что-то, что она не может сразу распознать. Может… забота? Она невольно переводит взгляд на руку, лежащую на её плече. Сжимает её. Не больно, но так, будто Доа хочет удержать её на месте, чтобы Соха не сказала чего-нибудь хуже или не сделала глупость. — Соха — тихо повторяет Доа, почти шепчет, наклоняясь так, что слышат только они двое. — Ты не должна этого бояться. И… не должна спрашивать такое. Ты нормальная. Ты умная. И сильная. Ты точно попадёшь в класс C. Может даже в B. Тебе нет смысла об этом думать.       Соха моргает. Ей кажется, что она действительно слышит беспокойство. Будто Доа боится не за систему — а за неё. — Но… — тихо начинает Соха, — я же просто спрашиваю. Логично же?       Доа резко качает головой. — Логично. Слишком логично. Такие вопросы… они опасны. Их задают те, кому нечего терять. А у тебя всё есть. И будет ещё больше.       Она поднимает взгляд, наконец смотрит Сохе прямо в глаза. И там — страх. Небольшой, скрытый, но настоящий. — Против толпы не выиграешь, — повторяет она уже спокойнее, но тон не становится мягче. — Даже если ты каратистка. Даже если сильная. Если класс F ударит кого-то из верхушки… это станет сигналом. И F раздавят. Без вариантов.       Соха глотает. Чувствует, как внутри что-то сжимается. Она знала, что в игре есть подводные камни. Но не знала, что они такие… острые. — То есть ты… переживаешь за меня? — робко спрашивает она.       Доа отворачивает взгляд, но руку с плеча не убирает. — Не хочется… чтобы ты делала глупости, — тихо бурмочет она. — Ты… не из тех, кого хочется видеть в F.       И тут она наконец улыбается — маленько, криво, нервно. — Особенно мне.       Соха чувствует, как что-то тёплое волной пробегает по спине. Впервые за долгое время она действительно не знает, что ответить.       Даен подходит так тихо, что Соха сначала даже не замечает. Замечает только резкое, почти невидимое для посторонних движение её руки: тонкие пальцы мягко, но уверенно сжимают запястье Доа и отодвигают её ладонь подальше от Сохиного плеча.       Доа едва вздрагивает, поднимает взгляд — и в нём на мгновение появляется что-то колкое, но так же быстро исчезает. А вот Даен, напротив, действует плавно. Спокойно. Как будто так и должно быть.       Она обнимает Соху через плечи, движение настолько привычное, тёплое, своё, что Соха даже не успевает задуматься — просто принимает. — Ты снова только батончик будешь есть? — тихо бурмочет Даен в её волосы, голос мягкий, почти мурлыкающий. — Хотя бы сок возьми, хорошо?       Соха улыбается. Честно, искренне, по-детски тепло. Она уже давно должна была привыкнуть… но всё равно каждый раз удивляется, насколько естественно Даен её окутывает. Как будто это не демонстрация, не жест, не что-то публичное — просто нормальная часть их дня. Она кивает, и Даен удовлетворённо выдыхает, словно это было важнее её собственного обеда.       Снова чуть сильнее сжимает плечо, а потом садится рядом, положив голову Сохи на плечо — так, как делала уже сотни раз. Как будто это её место. Её территория. Соха не отталкивает. И даже не напрягается. Она позволяет. Ей тепло. В столовой никто и глазом не ведёт — как будто это настолько привычно, что даже не вызывает реакции.        Доа тоже, кажется, старается делать вид, что её это не задело, но Соха чувствует едва заметную остроту в воздухе. А она сама… она просто мягко прикрывает глаза и прижимается щекой к макушке Даен. Привыкла. Наверное, слишком быстро — но почему-то совсем не жалеет.       Соха уже почти забыла, как дышать. Она просто… наблюдала. За Пак Харин. За её лёгкие движения, за то, как она что-то печатает в телефон, за аккуратные пальцы, держащие маленькую коробочку с витаминами. За то, как легко и уверенно она стоит в центре компании — словно родилась для того, чтобы управлять. Словно ей даже не нужно ничего доказывать. Но ведь именно она — она — придумала эту игру. Именно с её лёгкой руки началась вся эта пирамида.       И выходит… она не первая? Для чего тогда придумывать игру, в которой ты не королева?       «Потому что она может»       Приходит мысль. Может влиять. Может переставлять целые классы местами. Может создавать правила и не соблюдать их. Потому что у неё есть деньги. Есть связи. Есть возможности. И Соха это понимает. Ей аж жарко становится под кожей.

Мне нет права так думать. Мне нет права судить тех, кто выше. Это опасно. Это неправильно.

       Пальцы сжимают батончик так, что обёртка чуть не рвётся. Дыхание становится поверхностным. Она уже отводит взгляд, пытаясь успокоиться.       Но в этот момент Харин резко поворачивает голову: — Почему ты так на меня смотришь, Соха?       Внутри Сохи что-то ломается. Она каменеет. Ноги словно приросли к полу, а язык — к нёбу. Что ответить?!

За что ухватиться?

       Длинные, слегка закрученные волосы. Карие глаза. Ничего лишнего в образе. Ни аксессуаров, ни милых мелочей, на которые можно переключить внимание, сказать комплимент, отвлечь тему… И тогда взгляд падает на коробочку в её руках. Маленькую, яркую. Витамин С. Вот. Вот её спасательный круг. — М… могу взять одну? — выдавливает она, едва не дрожащим голосом.       Улыбка Харин меняется. Появляется что-то довольное, хитрое, почти хищное. Словно она ждала. Словно ей нравится, когда кто-то просит у неё. — Конечно, бери — говорит она, подсовывая коробочку ближе, с таким выражением, будто Соха сделала что-то правильное. Что-то, что ей нравится.       Соха достаёт таблетку, почти ритуально. Прячет её в ладони так, чтобы никто не видел. И глотает… ну, делает вид. На самом деле таблетка зажата между пальцами. Она берёт сок, который перед минутой поставила перед ней Даен, и демонстративно «запивает». Потом, когда Харин снова возвращается к своей компании, Соха незаметно кладёт таблетку в карман. И, словно ничего не произошло, доедает батончик. Только где-то глубоко внутри она чувствует: Харин заметила. И Харин довольна. И это… горько, как настоящий витамин без сахара.       Соха выходит из шумной, душной столовой вместе со всеми — но уже на пороге ощущает, как нога снова дергает болью, глухо и настырно. Это не острая боль, от которой хочется кричать. Нет — та, что грызёт, тянется, расползается по мышцам, заставляя каждый шаг даваться тяжелее.       Компания готовится идти «на перекур» ну, скорее просто постоять в тихом уголке, подышать прохладным воздухом, ещё что-то обсудить. Даен уже берёт её за локоть, словно рефлекторно, готова вести её с собой. Но Соха останавливается. Нужно сказать что-то правдоподобное. Что-то простое. Не такое, что вызовет вопросы. — Харин… — голос сам по себе выходит тише и мягче, чем она хотела. — Нога болит. Не хочу напрягать. Я пойду в класс…       И тишина. На мгновение ей кажется, что она сделала ошибку — что надо было промолчать, что нельзя просить разрешения так. Но Харин лишь слегка поднимает бровь, оценивает её взглядом, словно проверяет, не лжёт ли она. А потом. — Ладно, иди. Без злости. Без иронии. Просто разрешение. Это даже пугает больше, чем если бы она сказала что-то резкое. Даен на мгновение сжимает её руку сильнее, словно собирается пойти с ней, но Харин наклоняется к ней. — Ты домашнее по английскому сделала?       Даен моргает. Отрывается от Сохи. И вынуждена ответить: — Нет… ещё нет. — Тогда пойдём. Объясню по дороге.       Всё. Теперь она не может отказаться. Пока они удаляются, Соха чувствует, как внутри что-то проваливается. Словно кто-то выдергивает землю из-под ног, и она на секунду зависает в воздухе. А потом остаётся одна. Коридор кажется слишком тихим. Лишь несколько шагов — и класс.               Дверь приоткрыта. Она надеялась, что там никого не будет. Но там сидит Сон Суджи. Одинокая, на второй скамье, сгорбившись над тетрадью так, что плечи едва не касаются стола. Волосы упали на лицо, и выглядит она не как ученица — а как кто-то, кто пытается собрать себя воедино.       Соха останавливается на пороге. На мгновение ловит её силуэт… и просто проходит мимо. Не потому что хочет игнорировать. Просто она… не имеет сил говорить. Она садится на своё место и тихо выдыхает, так глубоко, словно отпускает тяжесть с груди. Нога ноет уже не волнами — постоянно. Она массирует её слегка через ткань штанов, но это мало помогает. Придётся снова просить Даен проводить домой. Но она не откажет. Наоборот — будет рада. А Сохе… Сохе приятно это знать.       Она смотрит в окно. Тихий свет падает на парту. А в голове одна мысль за другой.

"Надо будет отблагодарить её… чем-то хорошим… настоящий обед? Она любит острое? Можно приготовить что-то корейское… Или… можно пригласить её посмотреть фильм. Даен любит кино. Слишком громко смеётся на комедиях и прикрывает глаза на триллерах. Или… или… или пригласить на ночёвку в пятницу?"

      От этой мысли сердце Сохи бьётся быстрее. Страшно. Странно. Захватывающе. Словно шаг в что-то новое, тёплое. Она даже на секунду представляет это: Даен в её комнате, растрёпанная, в чужой футболке. Смеётся. Пихает её плечом, когда сцена в фильме слишком скучна. Засыпает на её подушке…       Соха резко моргает. Нет-нет. Спокойно. Потом подумает. Сейчас — нужно пережить эту боль в ноге. И тишину класса, где звучат лишь чужие тихие вздохи. И факт, что Суджи время от времени бросает на неё взгляд — настолько быстро, что это можно перепутать с воображением. Но нет. Она смотрит. И в этих глазах смешивается что-то странное.

зависть?

облегчение?

что-то вроде сожаления?

      

      Соха отворачивает взгляд. Потому что сейчас… сейчас у неё достаточно переживаний и без этого.       Суджи встаёт так резко, что край её стула скрипит по полу. Пару шагов — и она уже стоит перед столом Сохи, наклонившись так низко, что их лица оказываются слишком близко. Руки опираются на парту, пальцы немного дрожат — то ли от напряжения, то ли от чего-то другого. — Почему ты здесь? — тихо, хрипловато. — А не со своей… группой?       Соха поднимает на неё взгляд медленно, словно сквозь воду. Она не сердита. Не испугана. Просто… устала. Устала от боли в ноге, устала от разговоров, устала от странных правил этой школы. Она выдыхает и молчит. Просто несколько секунд молчит, изучая лицо Суджи: эти тёмные глаза, слегка опущенные уголки губ, которые всегда делают её похожей на кого-то, кто живёт в постоянном «я уже ничему не удивляюсь». И вдруг спрашивает. — Мы… уже виделись, правда?       Вопрос висит в воздухе. На мгновение кажется, что Суджи не поняла. Но потом её губы поднимаются в улыбку — искреннюю, маленькую, немного удивлённую. — Ты… таки вспомнила? — тихо говорит она. — Мы виделись на областных соревнованиях. По фехтованию. Я тогда была в своей команде.       В её глазах что-то мерцает — воспоминание, гордость, ностальгия, всё вместе. — А ты… занималась каратэ, — добавляет она теплее. — Я заметила тебя ещё там.       Соха слегка отклоняет голову назад и выдыхает, почти с облегчением. — Я так и знала… Просто не была уверена, что это ты.       Суджи почти выпрямляется, но потом снова наклоняется к ней, опершись локтями ещё ближе, и говорит: — Так что, ты тоже будешь против класса F? — голос лёгкий, шутливый, но в нём есть что-то опасное. — Если да, то нашему рангу… капец не повезло. Потому что против нас будет ещё одна каратистка.       Соха моргает. Хмурится. Медленно отодвигает батончик, смотрит на неё с таким искренним недоумением, что Суджи даже поднимает бровь. — Что…? — тихо спрашивает Соха. — Я… в каком смысле?       В взгляде Суджи мелькает ирония, немного грусти и… то самое странное будто она что-то знает о Сохе, чего сама Соха ещё не осознала. И этот момент висит между ними, как струна, что вот-вот задребезжит.       Суджи не отводит от неё взгляда ровного, холодного, будто пустого внутри. Она сидит немного выше, спина прямая, подбородок слегка поднят, и этот взгляд сверху вниз заставляет Соху словно снова сидеть за последней партой в своей старой школе. Тогда тоже так смотрели. Как будто уже давно решили, кто она. Как будто каждый её движение повод для насмешки или шёпота за спиной.       У Сохи внутри всё сжимается: сухость во рту, лёгкое покалывание под рёбрами, пальцы под столом сжаты так сильно, что ногти впиваются в кожу. Она пытается выпрямить плечи, но получается лишь сильнее втянуть голову в воротник. — Я… я никогда бы без очень веской причины не ударила человека, — наконец произносит она. Слова застревают в горле, заставляя глотать воздух.       Она сжимает руки за спиной так сильно, что суставы хрустят. Суджи медленно улыбается. Улыбка некривая, но не искренняя — скорее такая, будто снимает фальшивую маску «доброты» перед тем, как сказать что-то очень неприятное. — Правда? — говорит она почти ласково, хотя в глазах нет ничего ласкового.       Потом слегка наклоняет голову вбок, словно приглядывается к Сохе, оценивая её, измеряя. — Как у тебя с Даен? — бросает она тоном, словно проверяет реакцию на наживку. — Мы… друзья — отвечает Соха. И сразу чувствует, как в груди что-то напрягается. Звучит правильно. Звучит как правда.       Но Суджи улыбается ещё шире. Теперь её улыбка выглядит как грим театрального персонажа — слишком широкая, слишком контролируемая, слишком неискренняя. — А ты действительно в это веришь? — тихо спрашивает она.       Соха не отвечает. Она верит. Она должна верить — Даен заботится о ней, защищает… это же и есть дружба, верно?       Так? Суджи не ждёт ответа — она просто видит молчание. — И ты простишь Даен то — продолжает она, — что она издевалась над людьми? Или над теми, кто слабее?       Соха глотает воздух, и внутри что-то перескакивает, словно сердце на мгновение споткнулось. Она хотела бы ответить. Она даже открывает рот, но слова не выходят. И вместо этого… вместо этого вырывается другое. Вопрос, который не даёт ей покоя с самого начала. — Зачем… — голос срывается, но она собирается. — Зачем класс вообще выбирает F? Зачем… зачем это кому-то нужно?       Суджи едва заправляет волосы за ухо, всё с той же почти-улыбкой. — Людям нужны те, — говорит она медленно, разжёвывая каждое слово, — на ком можно сорвать злость.       И смотрит на Соху так, словно добавляет беззвучно: и они уже видят, что ты идеально подходишь.       Тишина падает между ними тяжёлая, липкая. Соха чувствует, что снова тесно в собственной коже. Сердце бьётся слишком громко. Суджи всё ещё смотрит на неё, внимательно, холодно, ожидая — что Соха сделает теперь.       Двери класса внезапно скрипят и резко распахиваются — настолько, что Соха вздрагивает. В помещение буквально влетает Даен: дыхание сбито, взгляд острый, будто она уже готовилась к чему-то плохому. Она сразу видит Соху. И за долю секунды её лицо меняется — с напряжённого на внимательно-тревожное.       Даен быстро проходит между партами прямо к ним. Суджи мгновенно реагирует: её улыбка исчезает, взгляд холонет, и она делает два шага назад, словно кто-то растоптал ей полку с чужими секретами. Без единого слова Суджи возвращается к своей скамье и опускается на сиденье так плавно, будто она тут ни при чём. Словно её просто спросили о домашнем задании.       Даен, наоборот, останавливается у Сохи лишь на секунду — оценивает выражение лица, напряжённость плеч, как та сидит слишком ровно. В её глазах мелькает недоверие к ситуации, но она не спрашивает вслух, просто проглатывает это внутрь. Потом садится рядом. Без лишних жестов, без демонстрации, но так близко, что Соха ощущает тепло её бока. Даен тихо, почти приватно, обнимает её за плечи, большие пальцы едва касаются ключиц, проверяя, всё ли в порядке. — Как нога? — шепчет она, наклоняясь ближе, чтобы никто не слышал.       Соха поднимает на неё взгляд — и на мгновение у неё перехватывает дыхание от того, насколько искренне волнуется Даен. Сердце словно сжимается от облегчения. От защиты. — Можешь… — она глотает, ощущая, как сухость во рту исчезает, когда она не одна. — Можешь проводить меня сегодня домой?       Сказано тихо, словно просьба ребёнку, который один умеет держать тебя за руку, когда страшно. Лицо Даен светлеет почти мгновенно. Тень напряжения исчезает, вместо неё появляется улыбка — искренняя, тёплая, почти гордая. — Конечно, — отвечает она без малейшего колебания. — Я и так хотела.       И её рука на плече сжимает Соху чуть сильнее, как обещание: пока я здесь — никто тебя не тронет.       Класс постепенно наполняется шумом — кто-то возвращается из коридора, кто-то подсыпает бумаги, стулья скрипят по полу. Но этот шум не меняет общей атмосферы. Соха чувствует, как напряжение буквально прилипает к стенам. Она слегка закидывает ногу на ногу, пытаясь расслабиться, но боль в ноге и тяжесть воздуха не дают этого сделать.       И тогда звонок. Мгновенно все взгляды обращаются к передней парте. Но вместо привычного учителя на её месте появляется Доа. Она опирается на парту, руки скрещены, и её глаза проницательно смотрят по классу. — Учителя сегодня не будет — говорит она спокойно, почти ровно, но в голосе слышна твёрдость, заменяющая любой официальный авторитет.       И в этот момент воздух в классе словно замирает. Как бы незаметно ни пытались вдохнуть, он кажется густым и тяжёлым. Улыбки исчезают, звуки приглушаются, даже те, кто обычно смеётся или шепчет, теперь притихли.       Соха чувствует, как сердце слегка ускоряет ритм, а плечи сами собой поднимаются. Напряжение буквально прилипло к коже, делая движения тяжёлыми, мысли — слишком громкими, а взгляды — слишком ощутимыми. Все ощущают это — класс словно замер в мгновение перед началом чего-то неизвестного.       И даже Суджи, которая раньше спокойно сидела в углу, теперь поднимает взгляд, слегка наклоняет голову, оценивая обстановку. Даен мимолётом прижимает руку Сохи к плечу, словно шепчет.

«Держись. Здесь будет трудно, но мы вместе.»

      И так, пока Доа молчит, все ощущают этот момент: класс наполнился тяжёлой энергией, и от этого воздух стал густым и почти непроницаемым.