что происходит ?

      Темнота и смех, по отдалённости они не представляют ничего плохого. Да, темноты можно бояться, но как говорят — смех разгоняет зло, но не в её случае. Сейчас от него наоборот невероятно страшно, сердце колотится как у загнанной в угол собаки, которой она в принципе и является. Холодный пот льётся по телу как после самых лучших, самых страшных и самых тёмных ужасов. Пальцы хотят зацепиться за что-то, но только стираются ногти об древесину пола, параллельно загоняя щепки в кожу. Колени болезненно трутся об ту самую неровную поверхность, когда она пробует отдалиться от источника звука. Только это не выходит, и вместо этого что-то болезненно ударяется в таз. Всё-таки попытки идти на четвереньках назад, когда ничего не видишь, не могли довести ни до чего хорошего. — Больно? А это только начало, Суха — грубый голос звучит где-то справа спереди, и именно этот парень заманил её сюда.       Челюсть сама по себе сжимается сильнее, почти предательски, поскольку на это она слышит только ещё больше смешков и тихого шёпота. — А я тебе говорила, что она бешеная.

Ага, скоро пена изо рта пойдёт. —

— Тогда надо будет вызвать ветеринаров и говорить, что у нас тут бешеная собака завелась.

Надо было взять ошейник с собой.—

      А потом тишина… будто все обдумывают эту гениальную идею. Тишину заполнили быстрые шаги, из-за которых она снова начала отступать назад, и ей это позволили, специально наступали медленно, давая ей время отойти. Пока пятки не врезались в стену — это конец, дальше дороги нет. Только возможность прижаться мокрой от пота спиной к холодной неровной стене. — Знаешь, когда не видно твоего лица, ты выглядишь даже очень привлекательно. Что вы об этом думаете? — где-то дальше слышится подбадривающий свист.       В лицо дует холодный ветер, скорее всего парень присел, учитывая, что его пальцы взяли её за подбородок и начали крутить им как куклой. Большой палец прошёлся по её губам, но сразу после этого обманчиво нежного жеста щёку обожгло ударом — кулака, не пощёчиной, тут никто не будет с ней играться. Голова моментально повернулась в сторону, поддавшись удару, а челюсть сжалась. Язык прошёлся по рядам зубов — слава удаче, все на месте. Даже привкуса металла не появилось, похоже, сегодня ей везёт. Хотя второй удар с противоположной стороны уничтожает всю надежду. На этот раз по инерции её тело отбрасывает в сторону. Похоже, пока она задумалась, тот успел встать на ноги, и именно так носок кроссовка прилетел ей в правую щёку. Упав на левое плечо, она хватается рукой за щёку, крови нет, но болит невероятно.       Не давая времени опомниться, её берут за волосы, тело автоматически поднимается, когда её тянут вверх, а затем бросают на стол. Она даже не сопротивляется, легко поддаваясь манипуляциям. А какой смысл противостоять? С ней и так сделают всё, что хотят, так почему бы не закончить это побыстрее. Это последний день семестра, после чего идут двухнедельные каникулы, а значит — четырнадцать дней спокойствия дома. — Чего молчишь? Неужели язык проглотила? А ну покажи — шаги снова приближаются к ней.       Ногти — слишком длинные для мужских — впиваются в подбородок и давят на жевательные мышцы так, что заставляют открыть рот. Слюноватый привкус заполняет рот, когда чужой большой палец давит на её язык, будто проверяя его на что-то. Слюна начинает выделяться быстрее из-за такого, но идея укусить даже не появляется — в этом нет смысла. Ноготь больно впивается в мышцу, и будь там кровеносные сосуды, он бы точно их прорезал. — Как думаешь, правда, что она подкатывала к учительнице по химии? — слышится шёпотом.       Но это вызывает мгновенную реакцию — ей дают пощёчину, точно девушка. Удар слабый, особенно по сравнению с недавним. Зато ногти царапают кожу — теперь на одной щеке будет противный синяк, а на другой две, может четыре царапины. — Фу… это же насколько надо хотеть хорошую оценку. — Ну а что ещё можно ожидать от собаки кроме как послушного виляния хвостиком.       Она вздрагивает всем телом, когда слышит удар предмета о поверхность стола рядом с собой. Похоже, пока она слушала разговор, кто-то успел подойти. Когда больно хватают за запястье и поднимают ладонь к поверхности стола, она не сопротивляется и только выгибается так, чтобы было удобнее опираться о стол и почти лежать на нём.       Крик вырвался вместе с рывком плеч. Нет, она не пыталась вырваться — это была чисто реакция на боль. Ребро линейки ударило по пальцам с такой силой, что тело само захотело выбраться, и резко дёрнуло руку к себе. Но даже этого ей не позволили — вместо этого её ударили второй раз, а за ним и третий. На этот раз крики вырывались из горла сами по себе, их нельзя было сдержать, как и слёзы, которые начали течь из глаз — но просто впитывались в тёмную ткань, которой они были завязаны. — Ну наконец-то, а то можно было бы подумать, что ты немая — снова мальчишеский голос и снова шаги, которые приближаются.       Рука давит ей на затылок, заставляя и так раненой щекой упираться в стол, а потом удар локтем попадает между лопаток. Грубый шов полиэстера впивается в поверхность, а лопатки сводит — по телу проходит болевой импульс, звук тоже был неприятный. — Ты смотри, ничего ей не сломай, а то проблемы будут — кто-то неуверенно говорит это из толпы. Соха вздрагивает, когда слышит этот голос — девчачий, нежный и тихий, как всегда неуверенный в себе. Её первая подруга в этом классе и одновременно инициатор буллинга. Это из-за неё всё это началось и не закончилось сразу. Дочка полицейского, который не боялся показывать своей любимой дочери, как себя защищать, а точнее — как делать больно человеку, при этом не оставляя видимых следов. — какие проблемы? Она уже который год ни слова учителям не сказала — слышен хлопок, словно кто-то хлопнул по плечу.       Следующий удар по пальцам казался по-божески слабым, зато удар в хребет заставил снова вздрогнуть всем телом, как и резкий рывок за одежду. Удар о землю был болезненным, наверное полметра всего, но ощущение будто с многоэтажки на асфальт. Особенно поражающий удар виском о землю, если бы не повязка, то она бы точно заметила, как в глазах потемнело.       Может, она бы так и вырубилась, если бы не вода, выплеснутая ей прямо в лицо. Холодная и сладкая, газировка похоже. Становится противно и тошно, но сил сопротивляться нет. Это самое лёгкое, что они могли сделать, может, это уже конец? В основном после обливания её чем-то или порчи имущества они заканчивают. Воздух выходит из лёгких, когда удар прилетает в живот, снова чья-то нога. Тело переворачивается с боку на спину, и руки падают вдоль тела, как у тряпичной куклы. Даже когда ей на живот встают, уже никак не реагирует, а какой смысл в этом? Правильно — никакого, всё не закончится, если она даст сдачи, ей это прекрасно известно, ведь не один раз она кусала в ответ, но за это её просто прозвали бешеной сукой. —Мы её все каникулы не увидим, думаю, надо оставить ей какую-то память о нас — он цокает языком и, схватив её за ворот, заставляет сесть на кресло. — нельзя… — шёпот, который она уже не в состоянии услышать, но зато разочарованный вздох вбивается в память.       Именно это она слышит перед тем, как упасть с кресла с громким звуком. Челюсть снова невероятно болит, левая щека, похоже, тоже будет в синяках, царапинах… и порезе. Ещё один удар кулаком в лицо, но на этот раз последствия хуже. Серебряное кольцо порезало щёку до крови. Она ощущает, как та пульсирует, и по ней текут тёплые капли. — ты что сделал? — слышен гомон и крики. Её это уже не волнует — то ли из-за удара, то ли по велению судьбы (и автора) повязка спала с глаз. Глаза Сохи начали понемногу восстанавливать остроту зрения. Повязка спала, и свет старого класса ударил по глазам. Помещение казалось застывшим во времени: пыль на полу, разбитые стёкла, старые парты со сколами, на стенах следы влаги и потрескавшаяся краска, а запах затхлого пороха и старой деревянной мебели бил в ноздри. Класс выглядел почти как подделка: заброшенный, но знакомый, будто прошлое было внутри и никак не хотело отпускать. Она видела одноклассников, которые уже остановились вокруг кресла, на которое она упала. Глаза многих были полны возмущения, но не страха, а злости — кто-то взволнованно ругался между собой, возмущаясь тем, что произошло. — Что ты творишь? Да превысил все границы! — слышно было мальчишеский голос, который до этого издевался над ней. — Это не он, это её реакция… ну посмотри, она сама… — другой пытался успокоить, но тон был резким, возмущённым.       Соха едва двигалась, каждое движение отзывался болью в теле. Она осторожно поднялась, опираясь на стол, чувствуя, как колени и руки гудят от ударов. Каждый дотраг до холодной древесины, каждый рывок плеча отдавал резким сигналом в мозг — больно во всех направлениях. Но желание не сдаваться, хоть и крошечное, помогало держаться. Она видела, как одноклассники спорят между собой, кто-то подходил ближе, кто-то отходил назад. Их лица были полны страха и сомнения — впервые они видели, что его действия имеют реальные последствия. Класс, когда-то просто фон для будничных уроков, теперь выглядел как арена — тёмный, забытый, но свидетель всего.       Соха вдохнула глубоко, ощущая, как тело протестует, но одновременно собирает силы. Она стояла, опираясь на стол, едва удерживая равновесие, но уже не полностью беспомощная. И пока одноклассники ругались между собой, она замечала каждый их шаг, каждый жест — не из страха, а из острой внимательности, которая рождается после боли и унижения. Соха медленно закрыла глаза, пытаясь расслабить тело, хоть бы на миг отпустить боль и давление окружающего хаоса. Дыхание было рваным, руки ещё дрожали, колени подгибались от боли, но сознание пыталось найти хотя бы маленькую опору. Тем временем пара учеников, опустив плечи, покинули класс. Их голоса донеслись из коридора: что-то о том, что они не хотят здесь быть, и что Джолю сам должен разбираться с тем, что происходит. — Трусы ! — прозвучало резко от парня. Его голос разорвал полумрак класса, насмешливый, как кинжал, направленный на тех, кто осмелился уйти.       Соха медленно открыла глаза. Они не смотрели на неё — они принадлежали только ему. В её памяти сразу всплыл момент, когда он впервые полностью игнорировал её, как только она вернулась сюда. Она помнила каждый его шаг, каждое его слово-молчание, а потом ту секунду, когда шутки и издёвки над ней начались — и он присоединился. Она вспомнила удар мячом. Тот удар, что проломил её чувство безопасности, оставил в сердце трещину, которую никто не залечит. Она никогда не забудет его силу, точность и равнодушие, с которым он это сделал. В тот момент что-то в её сердце сломалось — маленькая часть надежды, что кто-то из одноклассников может встать на её защиту, выветрилась навсегда.       Соха просто смотрела на него, молча, собирая в кулак и боль, и страх, и злость, и бессилие, пытаясь удержать себя от того, чтобы её тело не сдалось ещё раз. Она знала: память о том ударе будет её тенью, но в то же время и меткой того, что теперь никто и ничто не заставит её быть беззащитной.       Руки сами касаются ножки кресла, которое почему-то стояло на столе сбоку от неё. Холодный металл контрастирует с горячими содранными ладонями. Его вес кажется фантомным, как и всё, что происходит дальше, это будто иллюзия.

неправда

То, как она видит, как спинка кресла ударяется об затылок парня, кажется таким ненастоящим и абсурдным. То, как на этом всё не останавливается. Удар за ударом падает на его тело, а тот дёргается как рыба на суше, кричит и даже начинает плакать. Особенно тогда, когда её нога прилетает по его рёбрам. То, как она встаёт ему на живот и давит. Сильно, так что даже его руки, которые берут её за лодыжку, стараясь противостоять, не мешают. Это останавливается, но на его белой футболке остаётся след от её подошвы.       Он встаёт на ноги под пристальным взглядом и как испуганный ребёнок смотрит на неё, будто впервые её увидел. Он отступает назад, теперь это он у стены, а она перед ним. Это она бьёт его ногой в колено, из-за чего он падает на них. Похоже, именно это дало ему продвинуться — он хватает её за лодыжку и тоже заставляет упасть за ним. Лопатки больно ударяются об землю, только недавно туда били локтем, так что боль отдаётся ещё сильнее. Парень бьёт её снова кулаком в лицо: первый раз, потом второй, третий, а дальше она уже не считает, единственное, что её тревожит — это боль и то, как тот, пока замахивается, полностью открывает себя.       Рука почти автоматически тянется к соприкосновению плеча и шеи. Пальцы нажимают на болевую точку — тот шипит, растерянно сжимаясь и дёргаясь. Этого хватает, чтобы сбросить его с себя и самой нанести удар кулаком в лицо. Тот, правда, не такой сильный, как у парня, что и неудивительно. Парень снова жалобно скулит, когда рука на его плече сильнее давит. Соху это не волнует, вместо этого она делает ещё один удар кулаком в его челюсть. — Перестань, блять — его руки ложатся на её плечи, пытаясь оттолкнуть её от себя, но не выходит, зато ощущение липкой от газировки кожи отвлекает.       Слова не помогают, что и неудивительно. Это, наверное, продолжалось бы ещё долго, если бы не скрип двери и судовый знакомый голос — директриса школы и мать Джуля. — Мама — это слово звучит для неё как приговор, а для него как благословение.       Что было дальше, нет смысла даже описывать: если мальчика отдали в руки медсестры, то её за шкирку потащили в кабинет.        Как тряпку кинули на кресло и заставили звонить родителям. Те почти сразу приехали, как только услышали;

«ваша дочь избила своего одноклассника».

              Полчаса — и вот две руки матери лежат на её плечах, а отец держит её за руку, стоя на соседнем кресле. Он держит её крепко — и тут замечает красные полоски на пальцах, следы от линейки. Его взгляд моментально становится серьёзным, а голос не даёт шанса соврать. — Откуда это у тебя? — он слегка поднимает её руку так, что теперь на эти следы обращают внимание и две женщины.       Горло начинает жечь, а на глаза наворачиваются слёзы. Она не может ничего сказать под пристальным взглядом трёх взрослых. Она подростков боится — что уж говорить про старших. — Кто это сделал? — голос матери раздаётся за спиной, он спокойный и полный заботы и ласки. — Я не знаю, я не видела — опускает взгляд, чувствуя себя очень неуютно.       Похоже, отец всё понял. Он отпустил её руку и встал с кресла. Опираясь руками о стол, директриса смотрит на него.

Давайте посмотрим записи камер. —

— Их нет, это складское помещение, там нет ничего ценного, чтобы ставить камеры. И предупрежу вас в коридорах возле него тоже ничего нет — она хитро улыбается и стучит ногтями по столу. — А теперь прошу вас сесть, мистер Ли.       Возможно, всё пошло бы в хорошую сторону, если бы в кабинет не зашёл Джуль. Тот почти сразу побежал к матери и налетел на неё с объятиями. От этого аж захотелось закатить глаза: семнадцатилетний парень плачет и обнимает мать. За ним заходит медсестра, взгляд которой сразу сосредотачивается на Сохе. Женщина быстро подходит к ней и берёт за подбородок, из-за чего по телу идут мурашки. — Дорогая, тебе надо обработать это, иначе всё может стать только хуже — она оборачивается и взглядом профессионала сверлит ту взглядом. — Ей нужна моя помощь. Почему вы вообще не отправили её ко мне? — снова возвращает внимание к ученице и берёт её за руку, заставляя встать — та легко поддаётся ей. — Так, дорогая, иди за мной. Перед выходом из кабинета слышит, как парень жалуется: — Она на меня напала... ударила креслом по голове, а потом начала бить в лицо и живот, а ещё наступила на меня... — говорит быстро и сбивается, иногда задыхаясь от эмоций.       Она даже не помнит, как дошла до кабинета медсестры — будто провал в памяти. Медсестра осторожно подводит Соху ближе к столу, подкладывает под её руку мягкую подушечку. — Хорошо, сидим спокойно, — говорит она тихо, но твёрдо, и взглянув на девушку, добавляет — Теперь мне надо обработать раны. Можешь немного потерпеть?       Соха лишь кивает, не поднимая взгляда с пола. Сердце бьётся быстро, а пальцы сами сжимают край стола. Медсестра берёт ватный тампон, смачивает его спиртом и осторожно проводит по синякам на щеках. Соха чувствует холод, а потом лёгкую боль, что пробегает по коже волнами. Она сжимает зубы, сдерживая тихий стон. — Вот здесь от ногтей, — медсестра осторожно ведёт по мелким царапинам, пальцы нежно поддерживая её щёку — они неглубокие, но заживают медленно. — А вот тут… — медсестра останавливается на более глубоком порезе на щеке, едва заметном, но достаточно серьёзном, — это уже оставит небольшой шрам. Его будет видно почти от уголка губы до мочки уха.       Соха чувствует, как сердце сжимается. Она смотрит на медсестру, и на её лице появляется немного жалости и заботы. — Не волнуйся — тихо произносит женщина — его можно будет скрыть косметикой, а в будущем провести операцию.       Руки Сохи немного расслабляются, она позволяет медсестре легче касаться её лица, хотя всё ещё чувствует напряжение в каждом мышце. — Хорошо — продолжает медсестра — осталось обработать ещё мелкие синяки и зафиксировать их бинтом —Потом можешь немного отдохнуть.       Соха слушает её голос, спокойный и решительный одновременно, и чувствует странное сочетание облегчения и усталости. Она не говорит, но внутри что-то немного успокаивается: наконец-то кто-то заботится о ней так, как она в этом нуждается.       Медсестра заканчивает обработку, накладывает чистый пластырь на порез и легко гладит её по плечу: — Всё. Теперь можешь немного посидеть тихо и передохнуть. Ты молодец, выдержала очень много.       Соха опускает голову на руки, лежащие на столе, и тихо выдыхает, чувствуя, как напряжение немного исчезает. Мир вокруг всё ещё кажется тяжёлым и несправедливым, но здесь, в кабинете медсестры, есть хоть маленький остров спокойствия. Медсестра внимательно посмотрела на руки Сохи и заметила красные следы на пальцах — следы от ударов линейкой, но она об этом знает. — Дай-ка руку, — сказала она спокойно, но решительно.       Соха почти беззвучно протянула ей руку, чувствуя, как сердце сжимается в груди, а губы она сжала, чтобы не издать ни звука. Она почувствовала холод спирта, когда медсестра осторожно проводила ваткой по ранам на пальцах, а Соха тем временем прикусила губу, чтобы не заскулить от боли. — Это порезы серьёзные — тихо произнесла медсестра, не отрывая внимания от рук девушки. — Шрамы, скорее всего, тоже останутся.       Она осторожно перевязывает пальцы бинтом, делая это так, чтобы движения не причиняли дополнительной боли. Соха сидит неподвижно, как послушная собака, лишь взглядом следя за тем, что делает медсестра. — Всё. Теперь нужно будет мазать это специальной мазью, чтобы не осложнить заживление, — добавляет она, доставая карточку с названием препарата. — Держи, чтобы знать, что использовать.       Соха берёт листочек, кладёт его в карман, а потом смотрит на свою руку. На коже видно следы от перевязки и покраснение от царапин, а внутри неё крутится смесь облегчения и тяжести — она знает, что под одеждой ещё есть синяки, но о них не говорит.       Она тихо сидит, глядя на собственные пальцы, чувствуя, как шрамы и синяки постепенно становятся частью её тела, частью того, что она пережила. Её мысли тяжёлые, но чуть более устойчивые: она знает, что теперь может контролировать хотя бы часть того, что происходит.       Такого ещё никогда не было, её обидчики никогда не смели оставлять следы, неужели сегодня они сорвались? В принципе как и она, когда коснулась ножек стула. Нет, она не жалеет, что это сделала. По крайней мере пока что.

***

      До тех пор, пока отец не даёт ей ещё одну пощёчину, синяк неприятно напоминает о себе.

— Как ты посмела избить сына директорки.

      Отец стоит посреди комнаты, хмурый и напряжённый, будто сам едва сдерживается. Его голос — резкий, колючий, словно каждое слово должно оставить след: — Как ты посмела избить сына директорки?! — он кидает на стол какой-то бумажный листок, возможно, записку от школы или справку от врача. — Ты хоть представляешь, во что ты нас втянула?       Соха сжимает плечи, будто пытается сделать себя меньше. Она глубоко вдыхает, пытаясь говорить спокойно, хоть голос всё равно немного дрожит.

Это была… самооборона. Он… —

— Молчи. — он обрывает её, даже не подняв брови. — Мне всё равно, что он там делал. Всё равно, что тебе показалось. Дети важных людей — неприкосновенны. Это вещи, которые ты должна знать.       Он делает шаг к ней, и Соха непроизвольно напрягается. Он не касается, но этого и не нужно — сама его близость давит, как тяжёлая рука на горле. — Ты должна была терпеть — повторяет он тише, словно это аксиома. — Подождать. Пройти мимо. После школы я бы решил этот вопрос. Но ты… — он снова повышает голос. — Ты просто поддалась импульсу!       Она молчит. Горло печёт, но не от стыда — от того, как несправедливость сжимает её изнутри. Она поднимает взгляд лишь на миг, хоть и знает, что не следует. — Мы договорились с директором — говорит отец уже твёрже, почти механически. — Они замнут дело. Но ты — уходишь из школы. Завтра же.       Он снова берёт тот самый листок, будто хочет убедиться, что это реальность, а не сон. — У мальчика — отец перечисляет холодно, по пунктам, — выбит зуб. Вся челюсть в синяках. Ушибы на рёбрах и животе. Подозрение на трещину ребра.       Его глаза впиваются в неё тяжёлым, пронизывающим взглядом. — Ты осознаёшь масштаб того, что натворила?       Соха медленно опускает голову. Она не чувствует жалости к тому парню — нет. Но слова отца режут больнее любых ударов. В груди нарастает то самое знакомое тепло, которое всегда бывает перед слезами, но она упрямо их сдерживает. Она уже давно научилась плакать только молча и только тогда, когда никто не видит. Впервые за много лет он кричит на неё так. И не потому, что ей больно от крика — а потому, что теперь она точно знает: в его глазах она тоже может быть проблемой, тяжестью, неудобством. И всё это — из-за одного раза, когда она позволила себе не терпеть.       Отец тяжело выдыхает, коротко, будто выпускает из себя последнюю каплю гнева. Он больше не смотрит на неё. Просто поворачивается и идёт вглубь дома, по коридору, не закрывая двери за собой. Его шаги звучат ровно, но в них слышна усталость — не та, что после работы, а другая, более тяжёлая.       Соха остаётся одна в прихожей. Тишина в квартире глухая, плотная. Она медленно разувается, ставя обувь ровно, как всегда. Будто эта аккуратность способна удержать хоть что-то в её мире от распада. Идёт по коридору, и взгляд невольно скользит мимо семейных фотографий на стене. Смех, море, горы, дорогие поездки. Они все там — улыбчивые, красивые, немного идеальные. Она видит маленькую себя на чьих-то плечах; маму с букетом; отца, который держит их за руки. Дом, который в кадре всегда кажется тёплым.       Она знает: отец хороший. Преданный. Он работает в офисе с той упрямостью, которая не всегда приносит пользу. Всегда говорил ей, что нужно уважать тех, кто стоит выше. Слушаться. Не спорить с тем, у кого власть. Он сам так живёт — берёт лишние часы, дополнительные задачи, даже если это значит прийти домой позже или совсем уставшим. Он считает это честностью. Правильностью. Неотъемлемой частью взрослой жизни.       Мать — другая. Всегда с планшетом или ноутбуком, с этими её бесконечными слоями, шрифтами, палитрами. Графический дизайнер, которую уважают в компании настолько, что её могут вызвать в соседний город хоть среди ночи. Хорошая зарплата, большая ответственность. Собственно, из-за работы они и познакомились с отцом. И с тех пор — успешная пара, успешная семья. Счастливая семья. Так они выглядят со стороны.       И она не отрицает — счастье здесь действительно есть. Просто… размазанное между дедлайнами, планёрками, корпоративами, дополнительными часами. Одинокие ночи — это не трагедия, а будничность. Она давно к этому привыкла.       Соха касается рамки одной из фотографий пальцем. Там они все трое в сияющих куртках на горном курорте. Она была тогда маленькой, но даже сейчас помнит: тем вечером оба родителя работали допоздна, пока она смотрела мультики в другой комнате. Фото сделали утром, когда все старались выглядеть отдохнувшими.       Она опускает руку и продолжает идти по коридору, медленно, будто каждый шаг даёт время догнать собственные мысли. Её комната кажется единственным местом, где можно спокойно вдохнуть. Она чувствует — не обиду и не злость. Скорее тяжёлое разочарование, что-то знакомое, что тихо давит изнутри: она всё сделала неправильно. Она должна была сдержаться. Терпеть. Как её учили. И всё же… внутри, под этим слоем вины, есть маленькая искра уверенности: она не жалеет. Пока нет.       Соха идёт дальше по коридору, и уже у своего дверного проёма её взгляд останавливается на маленькой рамке, что висит чуть выше уровня глаз. Это фото сделали в начале школьного года — мама тогда настояла на «традиции», хоть и спешила на встречу в отдел. Тогда это казалось обычной формальностью. А глаза… На фото они имеют тот необычный оттенок, который всегда удивлял учителей: каре-зелёные. Словно тёплый мёд смешался с болотной зеленью. Утром они светлеют, как на этом снимке — от солнца и недосказанных слов.Тогда она ещё не знала, насколько многому научится сжимать внутри. Её губы на фото немного обкусаны — привычка, от которой она никак не могла избавиться. Мама всегда просила «не портить губы», но от этого Соха только неловко поджимала их ещё сильнее. На снимке они выглядят нежными, неровными, немного дрожащими, будто девушка только что хотела что-то сказать, но остановилась.       Форма её фигуры кажется почти хрупкой, хотя на самом деле она сильнее, чем выглядит. Руки сложены перед собой, как у тех, кто не привык быть в центре внимания. Куртка сидит ровно, но одна складка выдаёт спешку, с которой она выбежала тем утром.       Соха смотрит на это фото дольше, чем планировала. Смотрит на эту версию себя — тихую, аккуратную, старательную. На девушку, которая ещё жила так, «как надо». И почему-то от этой мысли в груди снова теплеет — но уже иначе. Не от стыда. Не от боли. А от того, что, возможно… впервые за долгое время она начинает видеть себя по-другому.       Да, она допустила сегодня огромную ошибку и больше никогда не осмелится её повторить и разочаровать отца, но по крайней мере она знает, что так может.       Первая неделя каникул прошла неприметно, единственное, что она помнит — это как наносила на синяк мазь и училась пользоваться тональным кремом. А ещё подарок от матери — тёмная перчатка, больше похожая на те, что используют в волейболе, которая закрывает всё от локтя до предпоследней фаланги пальцев. Так, чтобы полоски нельзя было заметить. Теперь она ходит в этом даже дома, чтобы привыкнуть. Из плюсов — теперь левой рукой можно брать кружки с чаем, от которых ещё идёт пар.       Также мама заставила её пару раз выйти на улицу отдохнуть и, что самое худшее, после ещё одной часовой лекции от отца вывела её на балкон и предложила сигарету. — Давай, ты уже взрослая девочка, не стесняйся меня, я сама начала курить в этом возрасте. Лучше уж так расслабляться, чем другими способами.       За время этого вечернего разговора было выкурено две сигареты, а остальная почти полная пачка теперь лежит спрятанной под подоконником. Отцу всё-таки лучше об этом не знать.       Также именно мать застала её во время нанесения тонального на щёку. Она присела рядом и взяла её руки в свои. Следующие два часа объясняла своей дочери, что и как надо делать, а ещё пообещала купить ей подходящий тон к коже, а также другие принадлежности. Самое интересное — что она выполнула это почти сразу: уже на следующий день на её рабочем столе лежала коробочка и записка...

«Меня вызвали на конференцию, два дня меня не будет. Надеюсь, тебе всё подойдёт. Люблю»

... и в конце нарисовано сердечко.       Отец вообще не появлялся дома, зато ей на карту перевели деньги с припиской «Не забывай кушать».       Что ж, два дня чистого одиночества и спокойствия прошли незаметно для неё, она даже не помнит, что делала. Еду заказала через доставку из ресторанов, не жалея денег на хорошие и полезные блюда. Готовить ей никогда не нравилось, да и ножом она пользоваться не умеет — её смертельный враг, из-за которого на кухне стоят упаковки с пластырями. Причём стоят на полке очень лёгким доступом. От этого становится даже смешно — не уметь пользоваться ножом, но хотеть стать врачом. Хорошо, что хотя бы не хирургом, а то индекс смертности в её отделении стал бы паранормально высоким, а там и увольнение, а то и суд не за горами.       Дурёха по науке на отложенные ещё с прошлого деньги купила себе пару книг с доставкой на дом. Что-что, а именно медицина — единственное, что её интересует. Если повезёт — попробует поступить в медицинский, а если нет — родители помогут. Отец сам говорил, что он позаботится о её образовании и даст ей всё, что сможет. Наверное, поэтому он так зол из-за драки в школе: если бы это вписали в её историю, то привело бы к проблемам в будущем. Всё-таки он тоже прав, и теперь она это понимает, но пощёчину не простит. Да, она была слабой и даже не ощутимой, если бы не синяк, но он не извинился. Игнорирование её а потом дань деньги — это не простое банальное слово «прости».       Когда книги наконец пришли, она открывает дверь во двор, предварительно проверив, ушёл ли курьер, и, схватив коробку, закрывает дверь. Уже в комнате, открывая её, улыбка впервые за долгое время появляется на губах — вот её мечта и то, что она любит. То, из-за чего она готова гоняться за учителями хвостиком, лишь бы узнать что-то новое, получить ответы на вопросы и рекомендации, что и из чего надо учить.       Потом наконец мама вернулась, кстати, вместе с отцом, который довольно улыбался. — Мы нашли для тебя новую школу, она элитнее, чем прошлая, и там у тебя гораздо больше шанс познакомиться с кем-то важным. Ты переведёшься в класс, где учится дочь главы больницы и дочь министра, и многие другие. Так что надеюсь, ты с ними подружишься. Это школа для девочек, но всё-таки надеюсь, что та ситуация не повторится. Потому что в этот раз простым бегством ты проблему не решишь, — он звучит сурово, но при этом хлопает её по плечу. — надеюсь, ты меня не разочаруешь, я верю в твоё хорошее будущее. — Спасибо — только и удаётся сказать, становится понятно, что они просто не хотели ей говорить, что едут искать ей новую школу — просто сделали это тихо. — Только есть ещё одна новость, папе не позволили перевестись в офис в том городе. Так что я хочу у тебя спросить, — она берёт одну её руку в две свои, слабо сжимая, и смотрит прямо в глаза, слегка наклонившись, — ты готова жить одна? Мы сможем приезжать на каникулы, но ты сама понимаешь, какая у нас работа, к тому же мы оба хотим пойти на повышение. Но если ты против, то я могу… — Мам, я смогу, я не ребёнок. Я не против жить одна и показать вам, что я самостоятельная — забирает руки и сжимает их у себя за спиной, отойдя на шаг назад.       Родители обменялись взглядом, будто могут телепатически общаться между собой. Хотя после того, как они одновременно кивнули, Соха готова поверить, что так и есть. — Тогда собери вещи к завтрашнему дню, поедем показывать тебе твоё новое жильё. А ещё наперёд хочу сказать, чтобы ты не искала себе подработку — сосредоточься на учёбе, там уровень выше, чем здесь.       На следующий день, как и было сказано, они отправились в дорогу. Десять часов езды в машине с отцом, который всё время говорил что-то про правила поведения и манеры — это словно девятый круг Ада, или скорее чистилище. Мама пыталась иногда его успокоить и перевести тему на что-то гораздо приятнее, но у неё уже не получалось. — Тебе надо подружиться с Доа… не помню фамилию, она староста класса и ученица, которая подаёт большие надежды, а также она дружит с другими. Ещё есть Пек Харин, но это слишком высокий уровень для тебя, хотя можешь попробовать. — Не слушай его, любимая, дружи с теми, кто хочет подружиться с тобой. К людям нужно относиться так же, как они к тебе — отвечает мама.       Руки сжимаются. Если бы она относилась к людям так, как они к ней, то уже давно была бы выкинута из школы — эта идея ей не нравится. К людям нужно относиться так, чтобы не мешать им жить своей жизнью, а тем временем концентрироваться на себе. — Но если кто-то относится к тебе плохо, постарайся разобраться с этим самостоятельно, но без рукоприкладства, поговорить с человеком. Мы все люди социальные и разумные — добавляет отец, сворачивая на заправку. — Тебе что-нибудь купить? — Купи колу, пить хочу.       Он так и сделал. Вернулся через минут десять с двухлитровой бутылкой колы и ещё двумя бутылками простой питьевой воды. Машина заправилась, а значит, они могут ехать дальше.       Когда уже наступил вечер, они наконец припарковались. Это был жилой комплекс среднего уровня, снаружи очень даже привлекательный. Соха вышла из машины первой — ноги немного затекли после длинных часов в дороге, но сердце вдруг забилось быстрее. Вечерний воздух был свежим и прохладным, а перед ней возвышался дом, который казался намного больше, чем на фотографиях, что показывали родители.       Высокое здание поднималось в тёмное небо, словно огромный фонарь, а с каждого этажа виднелись тёплые огоньки квартир. В одном окне мигал телевизор, в другом — силуэт хозяйки, поливающей растения. Линии фасада были ровные, строгие, но с приятной симметрией, а белые подсветки по краю крыши поблёскивали, создавая ощущение какой-то нереальной чистоты.       Соха остановилась у ворот и опёрлась на холодные металлические прутья, всматриваясь вверх. Да, это не особняк. Это не “роскошь”, о которой иногда говорили её одноклассницы. Но… это выглядело взрослым. Ответственным. По-настоящему её. Она сглотнула — горло почему-то стало сухим. «Здесь я буду жить одна?» невольно подумалось. Внутри смешалось всё: страх, радость, лёгкая тревога и какая-то странная гордость. Этот дом был словно символом того, что она больше не ребёнок, что теперь каждая мелочь — распорядок дня, посуда в раковине, выученный материал, даже настроение — будет зависеть только от неё.       Во дворе стояла детская площадка, но в это время она казалась почти безлюдной; только одна мама качала ребёнка на качелях. Рядом с площадкой — спортивные турники, а возле них какой-то подросток делал подтягивания, не обращая внимания на новых прибывших. Свет фонарей проливался мягким цветом на зелёный невысокий заборчик, на дорожку, на аккуратно подстриженные кусты.       Соха вдохнула ещё раз. Всё это выглядело… красиво. Даже уютно. Даже так, будто здесь можно жить, учиться, просыпаться в семь, делать чай, открывать книги… свои книги, те самые, что привезли вчера.       Улыбка коснулась её губ, совсем лёгкая — но искренняя. Не вынужденная. Не фальшивая. — Ну что, нравится? — услышала она голос мамы позади.       Соха не обернулась сразу. Просто ещё раз посмотрела вверх — на эти освещённые окна, на подсветку этажей, на вежливую, сдержанную современность этого здания. — Да… — тихо сказала она. — Думаю… да.       Когда они зашли внутрь, Соха на мгновение растерялась. Квартира оказалась почти пустой — просторная, светлая, с лёгким запахом новой краски и ещё не освоенного жилья. Эхо шагов было таким, что каждый звук казался чуть громче, чем нужно. В гостиной стоял лишь базовый комплект: диван, маленький столик, пустая ниша под телевизор и кухня, где блестела новая техника, но не было никаких личных вещей. Двери из гостиной вели на небольшой балкон, который соединял её со спальней — балкон был словно тонкой нитью, соединяющей два мира: там, где она будет спать, и там, где будет жить.       Спальня тоже была почти пустой: лишь кровать, тумбочка и большой пустой простор, который ждал, пока кто-то наполнит его собой. Оттуда также можно было выйти на тот же балкон — и это почему-то давало ей странное ощущение свободы, словно можно переходить из комнаты в комнату не через стены, а через воздух.       Ванная комната — белая, аккуратная, с зеркалом, в котором отражалось её озадаченное выражение. Ни шторок, ни полочек, ни мелочей — всё требовало её решений, её вкуса, её выбора. — У тебя есть три дня, чтобы купить всё, что хочешь, — спокойно сказала мама, осматривая квартиру так, будто примеряла её на Соху. — Я могу помочь с дизайном. — А я — с установкой, — добавил папа, кивая на стены и дверные рамы. — Всё поставим, всё закрутим, всё будет на месте.       Соха молчала. Смотрела на них и не понимала — почему так много? Почему так легко? Почему… настолько щедро? — Я не… — вздохнула она. — Это слишком. Я не понимаю, почему вы так…       Мама повернулась к ней, взгляд тёплый, но решительный. — Потому что мы верим, что ты сможешь себя защитить.       Папа покашлял, отвёл глаза, но ничего не возразил — и это тоже было ответом.       Мама подошла ближе, взяла её за плечи. — Тебе стоит попробовать самостоятельную жизнь. Взрослую. Без нас над головой. Если не сможешь мы приедем. Папа сможет уговорить начальство перевести его сюда, — она провела Соху по руке, едва заметно улыбнувшись. — Да даже если придётся забыть про повышение… ты же наша единственная. Наша любимая девочка.       Папа тихо буркнул что-то вроде «так и есть», но голос прозвучал мягче, чем обычно.       Соха опустила взгляд на пол, а потом снова подняла его на них. Впервые за долгое время ей стало тяжело говорить — внутри что-то сжалось и теплом поднялось к горлу. Эта квартира была пустой. Но впервые в жизни она чувствовала, что может сделать её своей. И что родители… действительно верят, что она справится.       Все три дня растворились в суете, словно их и не было. Доставка за доставкой, коробка за коробкой — Соха уже и не помнила, когда в последний раз так часто открывала двери. Ношение ящиков, распаковка, сборка мебели, снова коробки… Ещё вчера здесь была пустая акустическая пустота, а теперь каждый уголок постепенно приобретал форму её собственной жизни.       Несмотря на все уговоры отца «идти и выбирать всё собственноручно», они в итоге заказывали почти всё через интернет. Быстро, удобно, без лишних поездок — хотя это означало нескончаемый поток курьеров и десятки картонных коробок, которые превращали коридор в узкий лабиринт. Соха несколько раз чуть не уронила ящик, один раз таки уронила, а ещё один раз — ударила себе молотком по пальцу.       После третьего удара она вздохнула так драматично, что даже папа не удержался от смешка. — Молоток тебе в руки давать нельзя, — сказал он, забирая инструмент, словно отобрал у ребёнка опасную игрушку. — Ну всё, — буркнула Соха, массируя пульсирующий палец, — теперь и терапевтический мне закрыт. Я же не могу бить людей молотком по коленям, чтобы проверить рефлексы.       Мама скрыла улыбку, а папа выдал короткое «не шути так», но в глазах промелькнула гордость — за терпение, за старание, за то, как она всё-таки справлялась.       За три дня квартира ожила. Теперь там был мягкий коврик в спальне, светлая постель, маленькие лампы с тёплым светом в гостиной, полочки для её книг, кухня, которая выглядела так, будто вот-вот кто-то приготовит чай. Даже на балконе появился стул, потому что мама сказала, что так «атмосфернее».       И вот, когда всё было наконец готово, наступил момент, которого Соха не ожидала, но знала, что он придёт.       Прощание. Мама крепко обняла её и поцеловала в щёку. — Я всегда на телефоне. Всегда, слышишь? — прошептала и прижала ещё раз.       Папа тоже подошёл, но вместо объятий ограничился привычным, почти отцовским, похлопыванием по плечу. И уже отвернувшись, тихо, так чтобы мама не услышала: — Я надеюсь, ты меня не разочаруешь. Ты можешь больше, чем сама думаешь.       Соха лишь кивнула. Голос застрял в горле и не хотел выходить. Двери захлопнулись. Тишина опала тяжёлым одеялом. Впервые за все эти дни в квартире не было ни чьего голоса, ни шагов, ни смеха, ни наставлений отца. Лишь она. И её новая жизнь, которая начиналась с этого момента.       Соха глубоко вдохнула — и сделала первый шаг в пространство, которое теперь принадлежало только ей. Гостиная-кухня встретила её мягким, тёплым светом лампы, которую они с отцом вчера долго крутили, стараясь правильно закрутить патрон. Свет ложился на деревянную столешницу, обводил тёплыми тенями подоконник, касался белых плиток на кухонной стене. Всё выглядело немного непривычно, немного ново, но уже по-домашнему.       Она подошла к столу, где ещё остался стакан с вчерашним чаем, и села на край стула, оглядывая комнату. На холодильнике висели две магнитные записки от мамы — «Ешь нормально» и «Не забудь отдыхать». Холодильник пока был почти полностью заполнен: домашние супы в пластиковых контейнерах, вареники, запеканка, салаты, которые отец «не очень любит, но мама сказала, что тебе полезно». Даже бутылочка компота стояла в дверце, словно маленький символ того, что родители не отпустили её полностью.       Кухня ещё пахла новыой мебелью и картоном, но уже смешивалась с ароматом кофе, который они с мамой пили вчера, сидя на табуретках среди хаоса коробок. На широком подоконнике стояла её маленькая гордость — первая коллекция растений. Несколько кактусов разных форм: круглый, похожий на ежика, высокий и тонкий со смешными колючками по спирали, и маленький ребристый, который она купила только потому, что «у него очень упрямый вид». Они стояли в глиняных горшках, которые Соха выбирала дольше всего.       Рядом — два папоротника. Единственные растения, которые она взяла не из симпатии, а почти с научного уважения. «Они переживут даже ядерную зиму» смеялась она, ставя их на новые подвесные макраме-держатели. Её маленькие зелёные бойцы.       Гостиная была светлой и уютной: тёплый ковер на полу, слегка неуклюжий, но очень родной диван, который отец почти сломал во время сборки, и полки на стене. Именно те, которые они так долго выравнивали по уровню. На них стояли её книги — преимущественно по биологии. Эволюция, ботаника, генетика, учебники и старые конспекты. Мама сказала: «Ну вот, теперь можно понять, кто здесь будет жить». И Соха тогда впервые почувствовала гордость, а не стыд за свою любовь к науке.       Соха поднялась со стула так медленно, словно боялась сдвинуть с места всю новосозданную тишину. Кухня осталась позади — тёплая, упорядоченная, немного домашняя и немного новая. А впереди был коридор, который ещё пах картоном и пылью от инструкций «соберите всё сами за десять простых шагов».       Она скользнула босыми ступнями по полу и автоматически пригладила рукой край кофты, словно готовилась войти в пространство, которое ещё не успело почувствовать её присутствие. Балкон светился тонкой гирляндой через полуоткрытые двери. Она коснулась ручки — холодной, металлической — и вышла на прохладный воздух.       Здесь было тише, чем внутри. Город шумел где-то внизу, но на этом этаже всё казалось отдалённым, словно глухим. Балкон стал её маленьким островком уюта ещё вчера, когда они с мамой развешивали лампочки и спорили, лучше ли повесить их в два ряда или в три.       Растения стояли по бокам, молчаливые и терпеливые. Папоротник слегка колыхнулся от ночного сквозняка. Маленькие глиняные горшки с кактусами ровно выстроились на столике — кругленький как ежик, тонкий как свечка, и тот смешной упрямый, который упорно смотрел на неё своими миниатюрными иголочками, словно снова напоминая, что он здесь главный.       Под столиком прятался узкий шкафчик с пластиковыми дверцами — мама настаивала, что «там удобно хранить всё, что не хочешь видеть, но хочешь иметь». Дверцы были полупрозрачные, и сквозь них виднелись цветные корешки книг — дешёвых, в мягкой обложке, про растения, аквариумы, очистку воздуха, даже одна старенькая энциклопедия про насекомых, которую она купила на распродаже только из-за раздела про жуков-оленей.       Она села на стул. Деревина была ещё слегка шершавой — отец говорил, что «со временем сгладится». Соха провела пальцами по краю стола, на мгновение позволив себе просто дышать. А потом поднялась.       Её ждала спальня — пространство, в котором она ещё не успела пожить, только поспешно раскладывала вещи, стараясь вместить всё так, чтобы выглядело… правильно. Тёпло. Её.       Она зашла внутрь. Спальня встретила её мягким светом ленты под потолком — они с отцом долго выставляли яркость, чтобы «не было слишком синим, глаза испортишь». Тёплый плед, небрежно брошенный на край кровати, ковёр, который мама выбирала из десяти вариантов. На полочке у подушки стояли две маленькие фигурки — подарок подруги ещё со школы.       Она уже хотела опуститься на кровать, но взгляд зацепился за что-то на столе. Коробку. Не одну. Блоки. Целые блоки сигарет. Шестнадцать? Двадцать? Она даже не стала считать. Просто застыла, не моргая.       Сигареты, аккуратно выставленные рядами, словно это не привычка, не зависимость и даже не провокация, а какой-то дорогой подарочный набор из маркетплейса. Она закатила глаза. Мама. Ну конечно. Материнская «забота» в упаковке «на всякий случай».— Да что я с вами буду делать… — прошептала она в пустую комнату.       Курить она не собиралась. Вообще. Но и выбросить? Это точно бы обидело маму, которая умела вложить нежность в самые абсурдные вещи, даже в блок сигарет. Соха вздохнула, взяла все блоки сразу, хотя было неудобно, и подошла к шкафу. Открыла дверцы, наклонилась к нижней полке в самом углу — туда, где будет храниться всё, что ей не нужно видеть каждый день, но чего по каким-то причинам она не может выбросить. Она положила сигареты ровно, прижала их к углу. Не спрятала — но и не выставила напоказ. Просто… убрала с глаз. Закрывая дверцы, она на мгновение улыбнулась. Грустно, но искренне. — Ну что ж… — прошептала она, касаясь ручки шкафа. — Взрослая жизнь, так взрослая жизнь.       И вышла из комнаты, уже ощущая, что этот дом начинает звучать её собственным голосом.       Соха включила свет в ванной — тёплый, неяркий, мягкий. Он упал на плитку, на занавеску с мелкими цветами, на декоративную панель над ванной. Вся комната выглядела так, будто её создали для того, чтобы здесь можно было выдохнуть. Она зашла внутрь, медленно закрывая дверь. В ванной пахло новыми полотенцами и чем-то нежным, чуть сладким — наверное, мама поставила ароматизатор, не сказав.       Подошла к раковине, опёрлась руками о край и посмотрела на себя в зеркало. Волосы растрепались, на щеках — лёгкий румянец от усталости. Шрам, который ещё точно будет виден пару лет, как и говорила медсестра, — от уголка губы до мочки уха, не доходя и до того и туда всего пару миллиметров. Зато больше нет синяков. Глаза чуть блестели, но уже не от волнения, а от того странного спокойствия, которое приходит, когда наконец остаёшься один в своей собственной жизни.       Она коснулась холодного смесителя — и вода потекла тонкой струйкой. Соха намочила руки, провела влажными ладонями по лицу. Но этого было мало. Ей хотелось смыть с себя весь день. Все коробки. Все тревоги. Всё «ты же справишься». И даже немного маминого запаха, который ещё держался на её свитере. Она отодвинула лёгкую цветочную шторку. Ванна была глубокая, чистая, с деревянной полочкой для книги и свечей, которые мама тоже поставила, хотя говорила, что «у тебя не будет времени на такие романтичные глупости».       Соха включила душ. Тёплая вода забарабанила по плитке, наполняя ванную мягким шумом. Она выдохнула. Тело будто само расслабило плечи.       Снимая одежду, она почувствовала, как напряжение, державшееся три дня, начало отступать, особенно когда с руки слетела перчатка. Она ступила под струю воды — тёплую, обнимающую, почти домашнюю. Вода стекала с неё, унося усталость. В голове наконец стало тихо. Она подняла лицо к душе и закрыла глаза. Впервые за весь день — и даже за все три — ей по-настоящему стало хорошо. Спокойно. По-своему.       Когда она выключила воду, полотенце казалось почти пушистым, тёплым в руках. Соха вытерлась медленно, будто не хотела торопиться. Здесь никто не говорил, что делать. Никто не стоял за дверью. Никто не ждал. Только она. И её новая жизнь, которая пахла тёплым воздухом ванной и свежестью после душа.       Она повесила полотенце, бросив короткий взгляд на ванну снова — уютную, немного странную с той барельефной фигурой на плитке, но уже частично её. И только после этого тихо и спокойно вернулась в спальню, будто впервые ступая в квартиру, которая теперь была домом. Вот он — её второй дом, хотя есть шанс, что станет любимым.