Уроки французского переезжают в Петербург

Лёд трещит под сапогами,

Смерть играет в прятки с нами.

Конь зовет во тьму уйти,

Чтоб покой там обрести.

Только это всё обман,

Твой больной и злой дурман.

Руку я тебе подам,

Тьме тебя я не отдам.

Почему-то в очередной раз Серафим нашел себя в сознании возле замерзшей реки в родной местности. Он лежал на продрогшей земле, и ему было холодно-мерзко от этой осознанности, которую не мог уловить все эти дни в жарком небытие. Барин поднялся, отряхнул себя и домашнюю одежду, оглянулся вокруг. Зимняя тишина. Не благородно-рождественская, а темная, глубокая и зловещая. Она была мёртвой и звенящей, словно натянутая струна. Его окружали голые деревья, которые, словно скрюченные пальцы старика, тянулись в серое небо. Небо давило, прижимало своими свинцовыми телесами. Берег реки был притрушен тонким слоем льда, словно тело, укрытое погребальным саваном. Серафим, сам не зная зачем, медленно пошел вдоль берега, не в силах оторвать взгляд от замерзшей реки. Река манила и пугала одновременно. Лед на ней был темным, почти черным, зеркальным, и казалось, что под этой коркой не вода, а бездонная пустота, которая смотрит на него в ответ. Нога противно ныла от каждого шага. Еще бы! Без опиума было совсем не весело. Казалось, будто время остановило свой счет и мерно чего-то ожидает. Серафим тряхнул головой, стряхивая непонятный морок, и с темных кудрей мелко посыпался снег на плечи в домашней белоснежной рубахе. Его колотило: рубашка была мокрая, ледяная ткань липла к лопаткам, обжигая холодом. Руки невольно задрожали, напоминая ему о том, что он жив. И о том, что здесь точно небезопасно. Его животный страх перед водой проснулся, зашевелился где-то под ребрами. Ему хотелось бежать прочь от берега, в лес, но ноги сами, против воли, несли его ближе к кромке воды. Поток странных и вязких мыслей прервал внезапный стук копыт... Серафим обернулся, надеясь увидеть такого же заблудившегося странника, но узрел лишь то, как на него с бешеной скоростью несся его же конь — Бальтазар. Вместо того чтобы остановиться возле хозяина, конь побежал прямо на лед. Копыта гулко застучали по зеркальной поверхности, выбивая ледяную крошку. Барин выдохнул еле слышно, когда черная, почти блестящая от зимнего солнца туша промчалась мимо него. Бальтазар на мгновение повернул голову, и Серафиму показалось, что глаз коня был абсолютно белым, слепым. Он словно звал его за собой. — Куда ж тебя несет?! Окаянный! Конь остановился на середине реки, грозно фыркнул широкими ноздрями, рассыпаясь в воздухе черным дымом, и ускакал в продолжение вечнозеленого леса на другом берегу. Это был морок. Обман. Серафим остановился, понимая, что остался один посреди реки. Он упал на колени прямо на лед, счесывая кожу. Нога взорвалась острой болью, он замычал... Серафим посмотрел вниз. Под прозрачной чернотой льда не было дна. Там была вязкая, манящая тьма. И эта тьма ждала именно его. Лед треснул — звук был похож на выстрел мушкета. Трещина, как молния, рассекла поверхность прямо перед его носом. Мгновение падения растянулось в вечность. Ледяная вода сомкнулась над головой, выбивая воздух из легких, словно удар молота. Холод был таким острым, что казался жаром. Тысячи игл вонзились в кожу. Последний вдох был каким-то рваным, отчаянным. И страха смерти, на удивление, тоже не было. Наоборот — пришло жуткое, неправильное успокоение. Вода, которой он боялся всю жизнь, наконец-то обняла его, принимая в свои объятия. Серафим подумал: «Ну вот и все, никаких тебе страданий», чувствуя, как тяжелеют конечности, как тьма застилает взор. Он позволил себе тонуть, медленно опускаясь на дно. Угасающим сознанием подумал про Андрэ — что тот останется совершенно один. Эта мысль кольнула больнее холода. Но внезапно покой смерти был нарушен. Сквозь слои темной воды, разрывая пелену, прорвался свет. Серафим увидел искаженное, испуганное лицо француза. Андрэ пробил этот лед. Он тянул к нему неестественно белую руку с длинными пальцами, хватая его за ворот, вырывая у вечности. Серафим резко распахнул глаза из-за зловония, что мельтешило прямо под носом. Это было подожженное перышко, которым Андрэ водил возле его лица. Потолок качнулся, но барин вдруг почувствовал себя намного легче, чем во время резких пробуждений во все предыдущие разы. Похоже, нога не болела и даже не было тошноты. Андрэ вздохнул с облегчением, отложив перо. — Андрэ... — выдохнул Серафим. Тот вопросительно качнул головой, удерживая ладонь на его лбу, будто проверяя наличие жара. — Всё хорошо... Андрэ взглянул на Серафима как будто заново. Увидел по-другому то, что наблюдал давно. Молодой барин исхудал, темные круги в тени свечей оттеняли светлые, удивительно ясные серо-голубые глаза. В них было столько боли и совершенно никакой агрессии, как тогда, в коридоре. Живой... Последние два дня Андрэ думал, что не вытащит его с того света. Просто им не хватит сил. А теперь он лежал, полутрезво смотрел на него и был по-настоящему жив. Серафим почувствовал этот взгляд. «Сколько же ты натерпелся, Андрейка...» Тяжелый, полный страха и отчаяния взгляд светлых глаз. Серафим медленно моргал, стараясь сфокусироваться, чтобы уловить всё, но тело лишь откликнулось болью. Сухой язык будто распух, прилипая к нёбу, но тишина давила сильнее любой жажды. Андрэ был измотан — казалось, вот-вот упадет. Русые волосы лоснились, руки были в чернильных пятнах. Его вид дополнял и без того тяжелый дух в комнате: запах пота, лекарства и... смерти? Но этот запах не испугал Серафима, он показался ему приятнее любых благовоний. Этот запах был живым. Ладонь Андрэ, лежащая до сих пор на лбу, была единственным якорем, удерживающим его в сознании. — Я здесь? — стараясь шевелить сухим языком, просипел Серафим. Уголок губ француза дёрнулся. — Dieu merci, oui... — сдерживая желание упасть на грудь барину, прошептал Андрэ. В его словах было больше мольбы, чем на всех службах, на каких бывал барин. — Воды... Андрэ тут же метнулся к столику. Звон стекла о графин показался оглушительным в ватной тишине. Он приподнял голову Серафима, придерживая за затылок жестко, но бережно, и поднес стакан к губам. Вода была теплой и отдавала металлом, но Серафим пил жадно, глотая воздух, пока по подбородку не потекли лишние капли. Андрэ отставил стакан и, не задумываясь, стер влагу с его губ подушечкой большого пальца. Движение было слишком интимным, слишком привычным для того, кто только что вернулся с того света. — Тише, — шепнул он, когда Серафим закашлялся. — Не спешить. Когда чаша опустела, Андрэ не отстранился: держал Серафима, будто боясь отпустить его под лед, в холодную темную воду. Вместо этого он вдруг опустил голову, прижимаясь лбом к холодной, безвольной ладони Серафима, лежащей на одеяле. Он выдохнул, и это был звук человека, который тянул непосильный груз на хрупких плечах и наконец смог его сбросить. — Неделю... Ты горел так сильно... Я боялся, что ты не вернешься... — шептал, будто в бреду, Андрэ. Серафим почувствовал едва ощутимую влагу на тыльной стороне своей ладони. С трудом перевернув руку, он коснулся щетинистого лица Андрэ. В груди, где еще недавно был леденящий холод, внезапно разлилось знакомое тепло. Француз замер, на мгновение на лице скользнуло удивление, а затем он прильнул щекой к руке и закрыл глаза. — Ты вытащил меня, Андрэ. Тут и... во сне. Я тонул, а ты вытащил меня в реальность. — Серафим говорил едва слышно. Лицо француза исказилось, превращаясь в гримасу боли. — Не говори так... — Андрэ вздохнул, но не отстранился, а лишь резко перехватил руку Серафима. — Не говори так... Я не Бог, Серафим. Я только знаю, что мир без тебя слишком froid, mon âme. Серафим слабо усмехнулся, но улыбка вышла кривой, болезненной. Он скользнул взглядом по плечу Андре, словно пытаясь увидеть за ним ту незримую тень, с которой француз боролся три ночи подряд. — Знаешь, что самое смешное? — прошептал он, и его голос сорвался. — Я ведь никогда никому не говорил... Даже близким. Андре вопросительно приподнял бровь, не отпуская его руку. — Я до смерти боюсь воды, — выдохнул Серафим. — С самого детства. Река, озеро... любая глубина. Мне всегда казалось, что если я войду туда, то уже не выйду. Что она меня заберет. Он перевел взгляд на Андре, и в его глазах блеснули всё еще непролитые слезы. — Я всю жизнь бежал от воды, Андрэ. А в этом сне... я сам побежал по льду за Бальтазаром. Я хотел провалиться. Я хотел, чтобы этот страх наконец поглотил меня. Он на мгновение замолчал, хмуря брови, словно силясь поймать ускользающую мысль. Андрэ вслушивался в каждое слово, ловил все оттенки ранее незнакомого ему языка. — И Бальтазар... — прошептал Серафим с горечью. — Разум мой в опиуме сыграл со мной злую шутку. Я ведь не пошел бы туда сам, побоялся бы. Поэтому мне привиделся мой конь. Я бежал спасать его... по крайней мере, я так думал. Серафим поднял на француза взгляд, полный пугающей ясности. — Я лгал сам себе, Андрэ. Мне просто нужен был благородный повод ступить на эту смерть. Даже мой конь во сне оставил меня там умирать. Ускакал на другой берег. А ты... Француз судорожно вздохнул, сжимая его ладонь так, что побелели костяшки. — Но ты не дал, — закончил Серафим, глядя на него с благоговением. — Ты полез за мной в эту черную воду. Как? Как ты не побоялся, если даже я сдался? Андрэ внезапно улыбнулся. Ответ был слишком очевидным для них обоих. Он лишь сказал, смотря устало: — Спи. А я буду здесь, рядом... Свеча погасла от дуновения с его губ. Но в этот раз темнота не пугала Серафима. В ней больше не прятались призраки ледяной реки. Теперь в ней было слышно лишь ровное дыхание человека, который вытащил его с того света. Серафим закрыл глаза, чувствуя под боком Андрэ, и впервые за долгое время сон пришел к нему не как черная яма, а как покой.