Уроки французского переезжают в Петербург

А у меня во дворе Ходит дама с кабаре, Она любит опиаты, Виски хлещет, как пираты Я глаза уберу с потолка В голове я касаюсь ваших рук, Но к губам - никогда Меня Юрий убедит "вы того"

Стены домов вокруг будто бы плыли, как и печатные буквы газеты, но Андрэ упорно бормотал слова с нее, возвращаясь от Теодора. У них не было занятия. Теперь все чаще они проводили время как приятели, размышляя на многие темы и узнавая точки зрения друг друга. Его гувернанту был интересен опыт молодого европейца и его мысли он называл весьма "необычным явлением". Холодный ветер метал листья от здания к зданию, а ноги плутали по влажной брусчатке города на болоте. Эти северные потоки воздуха напоминали Теодора, но теперь о нем хотелось думать с дружеской теплотой. Потому что любой ветер разгоняет пламя костра, а не тушит его. Андрэ как раз таки и был тем самым костром. Да и барин его, судя по всему, тоже. Потому что пылал ничуть не хуже. По правде говоря, после рассказа о том, какой же Дарья прекрасный человек, француз не был удивлен, что Серафим дебютировал именно с таким провокационным стихом. Описывать любовь в такой манере романтикам не приходилось. Похоже, барин заявил свое новое слово в местной литературе и вновь пошел против всех норм и правил. Эта привычка, видимо, но откуда она у него в безвольной стране, где алмазные рамки не рушатся никем и ничем. Андрэ все равно это нравилось, ведь если бы однажды он не пошел против правил, то француз бы просто умер. После последовательных мыслей и ревность поутихла, и желание показывать свой нрав на каждом шагу тоже. Да и первое едкое чувство было глупым донельзя. Дарья Николаевна оказалась весьма дружелюбной персоной с сильным характером и напротив мягким, понимающим сердцем. Теперь, благодаря таланту этой дамы, над камином больше не было картины с птицей в клетке, а только грозный портрет барина в багровых тонах. Каждый раз, когда француз просыпался не в своей спальне, на него глядели темные глаза с портрета. От этого растекался холодок по голой коже. До того мига, пока барин не подтягивал его к себе, заточая в теплые объятия и тепло дыша в затылок. Может в этом всем спокойствии была скука, а не всплеск невиданного таланта, но Андрэ и сам стал писать понемногу, возвращаясь к стихам. Конечно, никому показывать сие не приходилось. Он прятал эту маленькую тайну у себя в спальне. Со временем перечитывал. То, что было совсем нелестным - сжигал, пока барин проводил дни в институте. Остальное старался доработать, но понимал, что, похоже, без помощи Теодора или самого барина не обойтись - родной язык врезался даже сюда. Француз не знал, можно ли такое считать нормальными стихами? Серафим задумчиво сидел у камина и смотрел на пламя в нем, что томилось там целыми днями, ведь на улицы ворвалась стужа. На него глядели его же картинные глаза и он иногда разглядывал свой портрет, думая, кто же Серафим, сын Владимира Сидорина, такой? Дверь комнаты проскрипела. Надо попросить смазать петли, — подумал барин. На пороге предстал краснощекий и разморенный алкоголем Андрэ. Его глаза лихорадочно блестели, а в тонких руках была сжата газета и он, прокашлявшись, стал по памяти читать стих барина, который напечатали в свежем издании утром: "А у меня во дворе Ходит дама с каба-ык-ре! Она любит опиаты Виски хлещет как пираты!" — Да ты пьян, Андрейка, — улыбнулся барин, поднимаясь ему навстречу. Француз еле приблизился к нему, пошатываясь на своих нетвердых ногах. — А еще мой стих разглагольствуешь, когда успел-то выучить? — Когда, — Андрэ судорожно вздохнул и икнул, Серафим взял его за пояс, усаживая на софу и наблюдая за его веселым лицом. — Теодору стих понравится и учили, вот... — Ох, какая честь, надо же, — сморщился Серафим от запаха водки и убрал кудряшки Андрэ от его лица, присаживаясь на корточки перед ним. — Что хлестали, пираты? — Водку, — улыбнулся широко француз. Понравилась ему русская водочка, значится. Барин вздохнул сам себе давая подзатыльник: будто бы по запаху все не очевидно. Только вот француз продолжил счет, хмурясь и глотая твердые гласные: — Теодор пил мало, le cochon! Они смотрели друг на друга. Серафим-то был трезв и чуть уставший, но вполне довольный всем. После того, как Глеб от восторга с Юрием его весь день восхваляли на весь университет, быть не в духе представлялось невозможным. Андрэ был веселым, пьяным и сверкал своими глазами. Отблеск огоньков в них предвещал что-то интригующее для обоих. — Хотите французский поцелуй? — спросил француз, ухмыляясь тому, как барин в миг похорошел и на лице его расплылась улыбка. — Предлагаешь? — Предлагаю тебе поцеловать мне, — он опять икнул и поправил сам себя: — меня. — Но я... не умею, — признался Серафим, пряча глаза в тени света от камина. Раньше француз так-то ничего такого не просил. Только давал. — Это ты у нас профессор-француз. Андрэ вздохнул, но тут же успокаивающе вскинул ладонь и поднялся, уходя. Замечание барина ему льстило, ничего не скажешь. Серафим было подумал, что француз уходил к себе, обидевшись на такой непрямой отказ, но тот вернулся через пару минут с двумя толстыми огурцами в руках. Барин вытаращил глаза на него, вот стоял, как будто так и надо. Андрэ перекатывал овощи в ладонях, а на вишневых устах играли смешки, пока в глазах полыхали все те же огни, что были там еще после выкупа. — Ко мне не пустил, пока не научишься на этом, — усмехнулся он.

***

— Non! — Андрэ ткнул пальцем в огурец, который побывал во рту его барина. Кое-где содрались зеленые пупырки и это вызвало у француза недовольство, ведь его огурец был все таким же зеленым и гладким. Кожица на нем не пострадала. На своем овоще Андрэ показывал мастерство, да и не только на нём, как зачастую у них бывало. Только вот Серафим не запамятовал те случаи, когда его крепостной только учился этому непростому делу, но он не жаловался. Сам-то поди ничего и не умел! — Да втягиваю я щеки, куда ж мне зубы-то деть, окаянный?! — взвился Серафим, выпуская овощ изо рта. Двадцать минут жизни не прошли зря, но это были весьма своеобразные минуты его жития-бытия рядом с французом. — Огурец еще этот... ты бы еще тыкву мне принес! Нет, чтобы сразу на... на... живом учиться! — А если тебя так же кусать, Серафим? — прокартавил его имя Андрэ, подпихивая ему своими тонкими пальцами огурец в рот обратно. Барин решил, что это весьма справедливо, но возмущаться в голове не перестал. — Повторяй, медленно, спокойный, как по молоку... — По маслу! И причем тут это вообще? — возмутился Серафим, но тут же почувствовал во рту огурец. Француз усмехался. Барин с энтузиазмом от злости и негодования взял в рот чертов огурец. Под чутким руководством повторил скользкие движения по нему и лишь почувствовал, как на уголках губ собирается слюна. Это было настолько странно, что Серафим пожелал бы учится скорее на самом французе, который все подпихивал его голову ниже и ниже. Такое чувство, что этот овощ нужно было целиком проглотить, а не обсосать. Серафим все же отстранился, закашлявшись. Последний рывок и эта "помощь" от Андрэ была слишком уж... глубокой. Глаза заслезились, живот скрутился в тошнотворном спазме. — Задохнусь ведь! — он тяжело дышал и драматично махал себе, словно от жара, рукой. Андрэ покачал головой и откусил от своего огурца кусок, отпуская кудрявую голову из хватки цепких пальцев. Прожевал и с тем же пьяно-подбивающим тоном выдал: — Попробуй на мне, но будут зубы - получишь по них, compris?

***

— Вот же французский плут, — прошептал сам себе Серафим, выбираясь из дымки мыслей о том вечере и подавляя усмешку. — Кто? Серафим, вы меня слушаете? — Юрий обратил на него взор голубых глаз и тряхнул кудрявыми волосами. — Что по поводу этого думаете? По-моему, это... неуместное предложение. — Вы про предложение Владислава Викторовича писать для высших чинов? Как по мне, то идея весьма неплоха, — пожал Серафим плечами и посмотрел на грустного от чего-то Юрия. — Не хотите славить батюшку-царя, почему? — Я пишу о том, что меня правда волнует, а батюшка-царь, как вы сказали, и его существование для меня... — Юрий умолк, оставляя слово своим товарищам. Говорить о неприязни к таким людям не то, что не приходилось - это было невозможным, если ты хотел носить свою голову на плечах, хоть при царе Александр 1 и был весьма либеральным, но все же. — А вы, Серафим? — Глеб кивнул в сторону барина и сделал глоток пива, чуть нахмурив брови от отказа своего друга, но он примерно знал его реакцию. — Понимаю, что у вас еще немного славы, но, поверьте, такие стихи быстро помогут вам стать весьма известным человеком в наших кругах. Давеча Глебу сам Владислав Кособуцкий предложил писать "правильные стихи", ведь у него, популярного писателя с семилетним стажем, совершенно не было на это времени, а предложение откуда-то свыше пришло. Глеб Викторов и сам так начинал, написав хлесткий ответ на памфлет весьма известного московского поэта. Царю понравилось и за считанные недели Глеб едва ли не стал одним из самых востребованных творцов Петербурга. Газеты тут же согласились печатать то, на что раньше скалили недружелюбные усмешки и называли слишком вызывающим. Стих "Демоны" о тяжелой любви одержимого человека к бедной девушке мигом покорил сердца читателей. С того времени немало утекло воды в Неве, и авторитет царя, возросший после удачной французско-русской войны, постепенно начал падать. Нужно было вновь напомнить народу, как прекрасен их самодержец. Хотя, прежде всего, конечно же, напомнить это нужно было как раз таки богатой прослойке этого народа, ведь крепостные-то и читать не умели, а вот дворцовый переворот их хозяева общими силами вполне могли осилить. Поэтому вышестоящим чинам вновь приходилось прибегать к помощи молодых поэтов. "Каждая дама ведьма", которую неофициально опекал Кособуцкий, была, как раз таки, весьма подходящим для этого инструментом. — Думаю, я попробую, друг мой, — Серафим кивнул и потарабанил пальцами по жирной столешнице, продолжая мысль: — Это будет большой честью для меня. Ведь только наш великий царь смог поставить на место этого имперского француза и восстановить мир в Европе. — За Царя! — воскликнул Глеб, подхватывая полную кружку. Вздрогнули бокалами с пивом. Юрий даже умолк после того, как отпил, что не было похоже на него. Он дергал свой серый камзол и выглядел весьма обеспокоенным. Вечно красные щеки в последнее время стухли, а темные круги под глазами будто бы стали глубже и четче. Серафим вытер пену от пива со рта и усмехнулся: — А вот вы, Глеб ведь... — Господа, вы поглядите, какие к нам гости в наш скромный трактир пожаловали, — с соседнего столика встал известный многим присутствующим критик и с язвительными в нотками в речи разглагольствовал, будучи совершенно пьяным по виду: — Сам Серафим Сидорин и его поэты-товарищи, надо же, почтили простых смертных! — У простых смертных есть какие-то проблемы? — так же язвительно усмехнулся Глеб, поднимаясь. Он впился своим твердым взглядом карих глаз в мужчину напротив и задрал голову, так как тот был выше него. Друзья самого критика вдруг тоже поднялись со своих мест чуть пошатываясь. Глеб Александровича Липатова знали в основном по его деятельности поэта в прошлом, но позже, по слухам, мужчина будто бы перегорел к своему творчеству и стал поносить работы молодых умов. Не все, но большинство. Под раздачу попала и дебютная работа Серафима. Следующим вечером, после того, как его стих "Дама с кабаре"был опубликован в газете, Глеб вновь устроил у себя в пригородном домике танцевальный вечер. На него пригласили немало его товарищей. Те, в свою очередь, пригласили своих по устному согласию хозяина вечера и так вышло, что среди гостей оказался и сам господин Липатов. Центром вечера оставался молодой барин. Ему было от этого волнительно, немного неловко, но со своей ролью он справился великолепно. С ним знакомились в основном сыновья помещиков, несколько поэтов и сам Владислав Кособуцкий, который все же нашел время посетить тот вечер. Собственно говоря, именно на нем он и предложил в разговоре святой троице написать что-то такое-эдакое про их самодержца, а потом быстренько исчез, ведь опосля Владислав вновь уехал на неопределенный срок в Европу. Дамы вздыхали, наблюдая, как вежливо Серафим им всем не прямо, но весьма ясно, отказывал. Они перешептывались о том, что, скорее всего, у молодого барина уже есть кто-нибудь. И с этим спорить не приходилось - так ведь и было. Да и версии выдвигали весьма не дурные - избранницей его сердца называли ту самую даму с кабаре. Все быстро догадались, что это известная - не только в хорошем смысле - на весь Петербург художница Дарья Зарыковская. Слухи расползались быстрее, чем их успевали пресекать и неофициально барина и художницу стали считать парой. Снова. Хоть это, в каком-то смысле, было удобно для них обоих. За этим всем вечер проходил довольно быстро и настроение, особенного после пары фужеров игристого, только улучшалось. На душе было приятно. Только вот светлое небо с радужными облаками затмила большая черная туча в парике по имени Глеб Александрович. Говорили, что господин Липатов носит только парики, так как страдает от залысин и прочих прелестей своего немолодого возраста. Он подплыл как уж на реке - неожиданно, а главное - неприятно. — Приветствую вас, Серафим... — Владимирович. Критик криво усмехнулся. Поболтал содержимое в своем бокале и поднял мутно-зеленые глаза на него. Серафим чувствовал какой этот человек скользкий и едва ли удержался, чтобы не сморщиться, как от вида жабы, которой нянечка пугала его в детстве на реке. Собственно говоря, с его манерой речи и красным от разгульного образа жизни лицом господин Липатов только ее и напомнил. А еще эти рыжие усы... — Владимирович, — повторил он и начал свою тираду: — Знаете, ваш стих весьма интересен, но я бы доработал в нем ритмовую составляющую, да и тема, своеобразная. По-моему, это не должно публиковаться в газетах. — Глеб... извольте? — Александрович, приятно познакомиться, — он насмешливо учтиво кивнул головой и вновь взглянул на Серафима, который уже нахмурился, сжимая кулак. — Знаете, писать о любви к больной женщине, да и тем более, которая в прошлом была бордельной девкой, это... — Глеб... Александрович, не могу сказать, что мне так же приятно, — с нажимом в голосе Серафим говорил все это и натянуто улыбался, сверкая зубами. — Знаете, я сам хочу решать о ком или о чем мне писать, в ваших советах я не нуждаюсь. Ни в личной жизни, ни в творческой. Взгляд мутно-зеленых глаз не изменился - все такое же болото и презрение, но Глеб Александрович вдруг ухмыльнулся, цокнулся своим бокалом об его и тихо сказал: — Ну что же, посмотрим, что ждет вас в дальнейшем. Честь имею. Серафим посмотрел на своего друга, Глеба, который напрягся и был готов хоть сейчас затеять драку. Трактирщик, как и остальные присутствующие, прислушивались к громогласному диалогу. В атмосфере повисло молчаливое напряжение и только створка окна качалась от порыва холодного осеннего ветра, поскрипывая. Его тезка смотрел в карие глаза и молчал, видимо, выжидая следующий шаг, который друг барина и сделал: —...если проблем нет, то не создавайте их себе, вы не знаете, чей я сын?! — и надменно вскинул руку в кольцах, останавливая Юрия, который еле поднялся из-за стола, опираясь на столешницу одними тонкими пальцами. — Та чей же вы сын, поведайте мне, а?! Божий, может, как и все смертные? Кто же ваш папенька такой и что сможет сделать мне, а?! — критика откровенно несло от алкоголя и непонятной агрессии, и он толкнул молодого поэта. Глеб только пошатнулся со своего места, но тут же развернулся, чтобы схватить бокал с пивом и выплеснуть наглецу в лицо. По рыжим усам стекало крепленое пиво, красное лицо, казалось, что вот-вот лопнет, а из ушей пойдет пар, приспешники господина Липатова за спинами удивленно охнули. Несколько бордельных дев, что находились в трактире в компании мужчин, тоже взволнованно выдохнули. Бедные камелии, — подумал Серафим. Трактирщик нахмурился, но пока не предпринимал попытки остановить все это, а лишь осторожно наблюдал из-за своей стойки. Оскорбленный Глеб Александрович схватил за шкирки своего молодого тезку одной рукой, а второй рукой в кулаке успел лишь взмахнуть в воздухе, но Глеб увернулся и ударил первым в красный нос. Хлынула кровь. Друзья господина Липатова тут же бросились в сторону обидчика. Их было двое. Высокий и светловолосый, и низкий с черными волосами. Серафим подумал, что Юрий не справится, но тот с небывалой прытью полез сразу же на неизвестного, что был пониже и схватил его за черные волосы, оттягивая и ударяя о близь лежащую столешницу лицом. Это стоило ему многих сил, но он справился так, что незнакомец упал наземь и застонал, глухо матерясь. Юрий оседлал его, не давая встать, и угрожающе замахнулся кулаком. На фоне заверещали камелии тонкими голосами и тут же все смешалось в каскад рук и чьих-то ног с криками, отвлекая барина от действий своих товарищей. Серафим бросился на Липатова, что вздумал обидеть и его, и его товарища - Глеба. Тот увидел, как на него прет обозленный барин, и принял попытку ударить под дых, но Серафим извернулся и сам сделал подлый удар коленом в живот. Сам не знал, кто его научил драться, кажется, стременной когда-то давно, но когда ж это было?! — Ах ты... сука! — Липатов схватил его за ногу, вынуждая упасть, но барин из последних сил удержался и пнул его в правую руку. Критик головой толкнул Серафима в грудь, вынуждая отойти назад, но тот, отлетев назад, собрался и бросился, как разъяренный бык, обратно, успел воспользоваться моментом слабости и завалить того вместе с легким круглым столом на пол. Он тяжело навалился на мужчину, седлая его, грудь сдавило от нехватки воздуха, голова закружилась. Цветные круги перед глазами вынудили встряхнуть головой и отвлечься. Серафим смотрел на то, как растекается кровь от разбитого носа, а волосы перекосившегося парика липнут из-за пива к лицу и ощущал, как под ним тяжело дышит Глеб Александрович. Только тот больше не предпринимал попыток ударить, а лишь язвительно улыбался. — Ударьте, Серафим Владимирович, что церемонитесь?! — вскричал он, смеясь. Барин может и думал ударить, но на фоне тяжело вздохнул Глеб, и первый перевел взгляд на картину слева от себя. Беловолосый и высокий незнакомец все-таки смог тому навредить - у друга Серафима краснел глаз, в котором полопались мелкие сосуды. Юрий запрыгнул к обидчику друга на спину, но барин не успел понять, что он сделал, как его самого оттащили за белый воротник, удушая, и швырнули, как плешивого щенка, куда-то в скопление столов. Он зацепился ногой за стул, влетел в стену затылком и осел на пол, ощущая резкую боль в голени и голове. Вновь перед глазами поплыли пятна, а желудок бултыхнулся рвотным позывом. Глеб Александрович, с помощью руки своего друга, поднялся, отряхивая себя и поправляя уродский парик. В мутных глазах вспыхнула ненависть, но ей не дали выплеснуться - раздался выстрел. — Во-о-он из моего трактира, негодники!!! — это был трактирщик, который шмальнул в потолок, привлекая к себе внимание. — Во-о-он!!! Все, быстро!

***

— Держитесь, Серафим, вот так, понемногу, — Глеб затаскивал барина в свою квартиру, а тот отчаянно удерживался за него, подавляя приступы боли. В голосе его друга было слишком много раздражения от всей ситуации, но, похоже, оно было направлено на тех, кто остался уже позади. — Не будьте плаксой, скорее всего, это просто ушиб... После такого происшествия путь в трактир им был заказан, но это сейчас меньше всего волновало святую троицу. Алкоголь будто бы испарился из плоти, а холодная ненависть наоборот напитывала ее. Серафим еле выполз из места событий, опираясь на своих товарищей всеми ногами и руками. Юрий сочувствующе качал головой, а Глеб сухо диктовал: "вот так, не становитесь на нее, не торопитесь!". Нога стала будто в десять раз больше и тяжелее, хотя по факту она просто опухла, но болела просто ужасно. Глеб тут же сообразил, что к нему ближе, и они двинулись в путь на повозке, что ждала их возле заведения. Пока они качались по брусчатке молодого города, барин погрузился в воспоминания, связанные, от чего-то, с детством: — Никогда не выйду за такого плаксу как ты, Фимочка, — Анна кружилась вокруг него в своем голубом платьице и размахивала деревянным мечом, высмеивая мальчика. — И папеньке скажу, что не пойду за тебя! Н-и-к-о-г-д-а! Серафим, которому недавно пошел седьмой год, рыдал, сидя на зеленой траве в своем прилежном синем костюмчике. Из больших серых глаз скатывались слезы крупными горошинами, а его маленькая подружка все смеялась. Естественно, родители обоих детей надеялись на счастливый брак еще с самого их рождения. Только вот Анна была с характером потверже, чем у кандидата в ее будущие мужа. Это была основная причина насмешек в детских забавах, ведь чуть что - Серафим ударялся либо в неконтролируемую злобу, либо в слезы, как и всякий разбалованный ребенок, а она до последнего держалась молодцом. Несмотря на то, что была девочкой и этикет ей позволял чуть больше эмоций, чем мальчику. И все же, они по-детски любили друг друга. В принципе, у него был обычный ушиб руки, но он прижимал к себе ее так отчаянно, что можно было подумать, что там целый открытый перелом. Сын конюха, старше на четыре года, сидел рядом с ним успокаивающе что-то нашептывая, как Юрий всю дорогу в карете. Именно он тогда, в далеком детстве, заметил истерику и позвал на помощь нянечек. И пока они их ждали, Федя во всю пытался отвлечь внимание маленького барчонка, то шутками, то просто ропотом. — Анна Ивановна, вы еще не знаете, каким наш Серафим Владимирович вырастет! — сказал Федя успокаивающе, а Серафим еще сильнее разрыдался. Аннушка, как ее называли во время визитов все во дворе, лишь рассмеялась. — Вы еще передумаете! — А вот и не пойду! Я не выйду за того, кого на мечах одолела, н-е п-о-й-д-у! Это она, в порыве энергии, зарядила деревянным мечом аккурат по руке маленького барчонка и виноватой себя ничуть не чувствовала. Оно и правильно, — думал Серафим, сидя в карете и стараясь не думать о своей ноге, которая противно пульсировала. Девчонка ведь тогда говорила, что он ее недооценивает и решила ему это доказать прямо в схватке. Потом в сад сбежались их нянечки, прибежала матушка с отцом, а через год Анну отдали в институт благородных девиц, где сделали из нее типичную "панночку", задушив тот самый вольный характер и огонь в ней. — Садитесь, — Глеб аккуратно усадил друга на диван, опустив его в мягкие подушки. — Глеб, у вас есть то обезболивающее? — Юрий метался по темной гостиной, где освещением было всего несколько толстых свечей в высоких канделябрах, поэтому лицо его оставалось в тени, но голубые глаза сверкали даже так. Похоже, он один не получил травм, но по голосу тот чертовски устал и вот-вот был готов свалится с ног. Тело его почти не слушалось, пошатываясь по комнате в непонятном всплеске энергии. Серафим не оглядывал помещение, но ощущал, что в нем было довольно прохладно, а в глаза, кроме отблесков света свечей, бил луч луны из окна, раздражая сетчатку. Он прикрыл глаза, откинув голову чуть вверх, подавляя болезненный стон. Нога продолжала докучать, а боль казалась вовсе не точечной, а будто бы расплывалась вплоть до паха. Видимо, сказалась нагрузка по пути на второй этаж и выпитый алкоголь. — Да-а, осталось немного, — Глеб прошелся по комнате к длинному шкафу с выдвижными ящиками, что были украшены вырезанными из дерева цветами и листками винограда. Он судорожно дергал ящики, что-то бормоча. Кажется, снова пьянел, не то от волнения, не то от азарта, пока Юрий сидел возле мокнущего от лихорадки Серафима. Барин чувствовал, что если не предпринять что-то, то скорее всего он потеряет сознание от этой напасти, но Глеб вдруг радостно выдохнул и взбежал к ним обратно. Серафим распахнул глаза, увидев и его око, которое все больше распухало и делало лицо уродливее и несчастней. В руках, словно драгоценный свиток, Глеб держал известного рода трубку. Такую не курил отец Серафима, но такую применяли для опиатов. — Глеб, скорее же! У него лихорадка от боли, — Юрий приказывал спокойно, почти ласково, от его низкого голоса и манеры речи Серафим расслабился. Глеб раскрутил в основе куполоподобную крышечку, что накрывала мини-чашу и следом он посыпал неведомый порошок из бархатного мешочка. Пальцы у него подрагивали, словно от нетерпения. Глеб поджег его тонкой спичкой, делая затяжку и тут же выдохнул, кивая самому себе. В воздух поднялся густой белый дым с приятным запахом. Правда, обозначить чем именно пахло барин не мог. — Вдохните, Серафим, вам полегчает, — наставлял мягко Юрий, поднося ко рту трубку и поджигая содержимое чашки. Сам он, почему-то, за вечер так и не закурил. Серафим сделал, как велели. Он доверял своим новоиспеченным друзьям и их опыту. Сначала грудь неприятно сдавило, ведь сделал этот вдох слишком резко от желания поскорее закончить мучения. Глаза заслезились, но барин попробовал вдохнуть еще. Густой дым обволок грудь, наполняя ее теплом. Через несколько затяжек нога стала ощущаться легкой, и мышцы расслабились. Боль постепенно ушла, а рельефы на трубке ощущались приятно на пальцах. На ней были выскоблены розы, витиеватые розы. Постепенно сознание заполнило странное счастье, будто все просто отлично. — Как вы, Серафим? — тихо спросил Глеб, стягивая веревку на мешочке, голос его был таким приятным, что, казалось, щекочет уши. — Хорошо, — прошептал барин в ответ и сам не понял, как медленно поддался странной сонливости, что навалилась на все тело и уснул.