Уроки французского переезжают в Петербург

Он прочитает твой verset И страшно удивится "Где прятали вы свой talent? А ночью как вам спиться?"

Зависимый страшнее черта Он мечется и рыщет Где тот блаженный клад найти, Что струны нервов хлыщет.

Серафим думал, что курил достаточно редко, но от чего-то в столе у него стали хранится мешочки с порошком и опиумная трубка с позолоченными виноградными листами. Последнюю он сам прикупил в аптеке. Нога болела, хоть и на время действия опиатов барин готов был поклясться, что, несмотря на эту неприятность, он мог бы танцевать. Это в приступах одержимой радости, посреди своего кабинета, Серафим и делал с сумасшедшей улыбкой на искусанных устах. Андрэ свою травму он осмотреть все-таки не дал и не курил при нем. Тот негодовал, возмущался, ведь заметил, что в доме появилась трость с вороной в основе рукоятки, а значит все было очень серьезно. Без нее теперь из дома Серафим не делал ни шагу, а для успокоения француза только и сказал, что его осмотрел врач и прописал что-то. Это была ложь, но, вроде бы, ему поверили. Глеб и Юрий неохотно, но отпустили его после той бесчестной перепалки в трактире, а Серафим наплевал на боль, ведь лекарство у него было. Оно ведь продавалось в аптеке, а значит было им и помогало. С того времени прошло несколько недель, прежде чем Серафим осознал, что без опиума ему никак не выжить. В буквальном смысле. Без него его начинали поглощать незнакомые ранее ничем не обоснованные гнев и раздражение. Андрэ непонимающе глядел на него, но больше от чего-то не устраивал истерики, а молча принимал все его вспышки неуместных эмоций. Те стухали, как только барин закрывался в кабинете, а через час выходил совершенно счастливым, но почти сразу валился спать. В огоньках свечей горели странным удовольствием его узкие зрачки, а руки лихорадочно лезли все ощупать, а сам он желал прикоснуться голой кожей к чужой. Дарья после парочки таких выходок и нелестных высказываний в свой адрес, отвернулась от него, и ее прислужница каждый раз, как Серафим приходил к ней, говорила: "барыни дома нет, приходите позже". Он приходил, но, конечно, никто с ним так и не заговорил. Художница лишь укоризненно глядела на него с окна своего жилища или вовсе закрывала окна плотными шторами. Нечего было приходить к ней в таком состоянии, а оно было теперь и без того перманентным. Листва с деревьев совсем облетела и Петербург стал куда безжизненней, а занятия и преподаватели со своим уставом - бессмысленными. Его ругали за прогулы, за лень, за отметки и их отсутствие, но это не помогало, а лишь еще сильнее выводило из временного спокойствия. Серафим рапортовал отцу в длинных письмах, как нравится ему учиться, какие у него славные товарищи и не упоминал, что они, заметив перемены в его поведении, тоже отдалились. Юрий понимающе качал головой и не отвечал гневом, будто понимая причину, а Глеб и сам мог вспылить в ответ на неподобающее отношение к себе и его очень важной персоне. Чей он сын... явно не Божий, раз ругался, как сам черт и если бы не нога Серафима - подрался бы с ним несомненно. А так барин отделался обычным пренебрежением от него и избеганием любых встреч. Ничего не имело значения, кроме синюшной ноги и вечернего принятия опиума. А еще эта чертова боль, что не покидала его всякий раз, как он ступал на ногу. Поначалу барин твердил себе, что это от боли и как только нога выздоровеет, так сразу же и бросит. Потом трубку и порох в ней поджигал и вдыхал эти успокаивающие пары для спокойствия нервов и хорошего сна, ведь Андрэ последнее время своим присутствием действовал и на то и на другое. Спать они стали в разных комнатах, как будто и не было ничего такого. Чертов француз, - ругал его Серафим, поджигая порошок в золотистом отсеке и вдыхая за раз побольше дыма. Наверное, все дневные испытания того стоили. Вот этих мгновений счастья, расслабления и сонливости, когда становилось плевать на друзей, врагов, стихи и боли. И скоро вечерние принятия стали и дневными и утренними. Перед глазами плыли странные картины с разными сюжетами временами, когда один из маленьких мешочков становился пуст. Дым обволакивал тело, пуская его дрейфовать по волнам удовольствия. Серафим хватался за образы и когда боль с новой силой вгрызалась в ногу - писал. Какой-то бред чаще всего, но писал. Андрэ тем временем начинал что-то понимать и мешочек с трубкой пришлось спрятать в шкатулку. Под ключ. И кабинет закрывать на время отсутствия. Меньше с ним общаться и вечерами избегать в небольшой квартире встреч с ним. Врач! И почему нельзя было выбрать тогда обычного неграмотного крепостного, а не эту диковинку?! Чертовые глаза! Сбили с толку! Стало вдруг совершенно наплевать на то, что происходило между ними раньше. Во время действия чудотворного дыма хотелось близости, но позже эффект сходил на нет, рождая новую сторону - отсутствия какого-либо влечения. К кому-либо. Сердце колотилось от чего-то слишком часто, но не от любовных позывов, как ранее и уж точно не от желания увидеть Андрэ в своей спальне. Все и без того раздражали шумным дыханием, смехом и присутствием. Скоро Серафим перестал посещать занятия вовсе. Дома лишь спал, играл сам с собой в шахматы, читал какие-то книги, сюжет которых забывал на следующий день, и выкуривал свои запасы, теряя связь с реальностью. Есть не хотелось совершенно, как и выходить в свет, к людям. И одним прекрасным вечером на пороге явился обеспокоенный Юрий. Один. Потому что Глеб по-прежнему держал на него обиду. — Вы совсем сошли с ума с этим опиумом, Серафим! — вскричал он после своего десятиминутного монолога о том, как барин изменился, какой ошибкой было ему давать эдакое обезболивающее. — Почему вы не ходите на занятия?! Преподаватели грозят вашим отчислением из университета! Он его слушал, но не слышал: успел перед его приходом закурить трубку мира со своими нервами. Эффект все еще ощущался легким расслаблением в теле. Серафим лишь смотрел на него, сидя в кресле возле камина и подпирая легкую голову без мыслей рукой в изрядно потрепанном рукаве белой некогда рубахи. Юрий ходил туда-сюда по небольшой комнате, скрипя дорогой обувью по паркету, но тоже прихрамывая, как и его товарищ. Вечно искал опору, то в виде камина, то в виде тумбы или стены. Щеки его налились краской, а голубые глаза пылали странной яростью и таким же негодованием, как у Андрэ. Такие эмоции были совершенно не свойственны Юрию. Ему было больно будто бы физически от всего происходящего с товарищем, а может не только от этого. Эта странная боль была с ним с первого дня их знакомства. Поразительно, но даже несмотря на это он пришел, а вот Глеб - нет. — Бросьте эти причитания, Юрий, я вполне себе разумный человек и вы не должны за меня так беспокоиться, — Серафим вдруг хохотнул, не сдержав странный порыв и демонстративно поднялся, опираясь на подлокотник. — Я в себе. Просто... не хочется докучать людям своим обществом в такое трудное для меня время. — Посмотрите во что вы превратились, друг мой. Дело ведь вовсе не в трудном времени, — с глубокой досадой в голосе сказал тот и подошел к нему, смотря в покрасневшие глаза с грязным, серым цветом радужки и узким, как замочная скважина, зрачком. — Вам просто стоит на время моей болезни не беспокоить меня, как и преподавателям. — Серафим, прошу вас... вам нужен врач, в конце-концов! И, я... — Он имеется у меня за стеной, если вам так угодно это знать. Всего хорошего, Юрий, оставьте меня, черт возьми, в покое! — последние слова Серафим раздраженно вскричал прямо в лицо, плюясь душевным ядом, который его благой друг уж никак не заслужил. Перемена настроения случилась, конечно, неожиданно. Юрий отшатнулся от него, как от прокаженного. Захлопал глазами и тут же живо схватил свой цилиндр с кресла, чтобы уйти. Лицо у него стало вдруг таким болезненным, что барину пришлось пожалеть о своих словах, охладить пыл, но его как будто приклеили к шаткой позиции подле кресла, а язык - к нёбу. Его товарищ удалялся быстрыми, чуть прихрамывающими шагами даже не оглянувшись на выходе и лишь хлопнув дверью. Картины в рамках содрогнулись. Обида его была ясна, но Серафим, при всем своем желании, не смог бы вести с ним адекватный диалог. Он сам был не в том состоянии и если не осознавал этого в полной мере, то все же догадывался, что что-то пошло не так. Как вдруг, несколькими секундами позже, послышался глухой звук, как будто что-то или кто-то упало в коридоре. Когда Серафим вышел относительно быстрыми шагами из кабинета, опираясь на трость, то увидел лежащего на полу Юрия. Без сознания. С побелевшими щеками и только тогда заметил эти темные круги вокруг глаз. Цилиндр откатился куда-то в сторону, а из своей комнаты, что больше походила на каморку, выглянул обеспокоенный француз со свечой в руке. Тут же подбежал, присаживаясь рядом со своим барином, что, превозмогая боль, непонимающе сидел возле товарища и держал его за тонкое запястье.

***

— Сифилис, — Андрэ вышел из комнаты, которую ему предоставил для осмотра Юрия барин и смахнул пот белым платком со лба, держа в руках канделябр. — Господи, не довели его эти камелии до добра... Ты уверен в этом? — Серафим вдруг схватил его за руку в порыве страха, но тут же убрал и схватился лихорадочно за свои грязные волосы. — Да, я думаю. Ему нужен médecin et traitementпричем как можно скорее, — француз вздохнул и уже тише сказал: — Это и правда из-за тех девушек и времени с ними... В коридоре повисла тишина, освещаемая свечами в их руках. Серафим яростно кусал свои губы в маленьких язвах, обдумывая, где бы в такой поздний час найти врача и есть ли от страстной хвори лекарства. Его тело дрожало, но он удерживался за трость, а от того все еще стоял, но нога начинала предательски ныть. Внезапно Андрэ коснулся его вспотевшего лба тонкими пальцами и огладил по голове, задевая темные кудряшки, смотря при этом сверху-вниз. — Тебе тоже нужен. Ты как будто не тут, Серафим, — миролюбиво сказал он, но заметив недовольство барина, вдруг отдернул руку и холодным тоном со своим знатным акцентом продолжил: — Твой друг спит пока что. Серафим взглотнул вязкую слюну и кивнул, открывая дверь в комнату с Юрием. Тот лежал с таким же белым лицом и расслабленным телом. Увезти его в нормальную больницу удалось только поутру и то силой, ведь он этого не особо желал. Его полусознательное состояние в этом случае играло на руку. Серафим, зная от Андрэ, чем грозит эта болячка, понимал, что так для него будет лучше. Возможно, не для его репутации, но для здравия - точно. А первое уж как-то...

***

Карета остановилась напротив белого особняка. К нему пришлось добираться долгих сорок минут, ведь находился дом неизвестного за Петербургом, но француз размышлял всю дорогу о своем и не заметил, как они прибыли. Сначала из кареты вышел Теодор, поправляя белый галстук, а затем ее покинул и Андрэ, приклоняя голову в низком проходе. По правде говоря, ему было весьма волнительно встречаться с творческим наставником его гувернанта, а тем более зная, что собственные кривые стихотворные зарисовки были этим незнакомцем прочитаны и именно поэтому они шли по длинным коридорам за прислугой в светлых одеяниях. Все было так дорого обставлено, что сразу становилось понятно - здесь живет человек не бедный. Возможно, даже не уровня какого-либо простого помещика. Позолоченные рамы, статуи не то богинь, не то богов и начищенный паркет, и перила лестниц из красного дерева. Теодор ободряюще ему улыбался, говоря еще в дороге, что это того стоит, но Андрэ все не мог взять в толк, что такого в его метафоричных строчках с ошибками и французскими словами. Размышлять по этому поводу долго не смог - распахнулась белая дверь, и он узрел большую гостиную с сидящем в кресле мужчиной в черных одеяниях. День выдался хмурый, поэтому везде были расставлены свечи, а в камине потрескивали поленья. — Мирон Янович, мое почтение, — улыбнулся Теодор незнакомцу, что радостно поднялся со своего кресла ему на встречу. — Приветствую вас, Теодор, — они пожали руки друг другу. — Как ваша жена поживает? Как сами? — Вероника прекрасно себя чувствует, как и я, благодарю, — Теодор легко отпустил руку своего наставника и отступил, чтобы показать француза, что перетаптывался с ноги на ногу. — Хочу представить вам моего ученика, Андрэ. — Андрэ, — он неуверенно протянул руку и опустил глаза по привычке перед тем, кто был выше него по статусу. — Мирон Янович, — представился мужчина, смотря снизу-вверх. — Ravi de vous rencontrer! — Moi aussi, — выдохнул француз удовлетворенно, понимая, что первая часть знакомства подошла к концу и можно слегка расслабиться. Когда подали чай и Теодор со своим наставником продолжил обмен любезностями, появилась неплохая возможность рассмотреть этого Мирона Яновича. Черты его лица были выразительным, дворянскими, но не такими, как у остальных русских. Его выдающийся нос с горбинкой - первая черта, которая удивила Андрэ. Потом он рассмотрел скулы, нос и рыжую щетина, что была почти незаметной на лице. Больше всего удивляли его живые глаза. Луч света свечи упал аккурат на них вдруг, и те засияли лазурной голубизной. Он активно жестикулировал во время рассказа, смотря прямо в карие глаза Теодора. Андрэ сам не заметил, как стал улыбаться впервые за долгое время. Настолько энергетика этого человека была заразной. Казалось, что даже его темные кудри светились от этого душевного запала. — André, comment trouvez-vous notre capitale? — спросил вдруг Мирон Янович с совершенно чистым произношением без намека на акцент. Андрэ опустил чашку из хрупкого фарфора на столик, облизнул губы. — Peter n'est toujours pas la France, — отозвался француз с грустной улыбкой. — C'est difficile à évaluer, car ce n'est pas ma patrie. Мирон Янович тоже улыбнулся до морщинок вокруг глаз и встал со своего кресла, подходя к окну до пола, что выходило на сад. В самом саду, по мокрой после дождя земли, прогуливалась незнакомка. — Знаете, Андрэ, я тоже жил в Европе некоторое время, — сказал мужчина вдруг по-русски, заложив руки за спину. — Сначала в Англии, потом в Германии, но везде я ощущал solitude. Comprenez vous? — Да, Мирон Янович, — закивал Андрэ, хоть тот и не видел этого согласия, ведь внимательно смотрел на девчушку в саду. — Я много думал о родине. О том, как хочу сюда вернуться. Лондон ведь такой же дождливый и неприветливый, как и Питер, но этой непогоды было мало, — Мирон Янович хмыкнул, будто не веря в то, что и сейчас находился не в Лондоне. — Хотел вернуться домой самовольно, как только рассорился со своим компаньоном и другом Дмитрием, но вернуло меня сюда плохое известие. В воздухе повисла тревожная пауза. Теодор был увлечен рассматриванием картин на высоких стенах и все постукивал по подлокотнику пальцами. — Отец моей юной крестницы умер и из опекунов у нее остался только я, поэтому в Питер пришлось возвратиться немедленно, — пояснил мужчина. — И знаете, было в вашем стихе что-то про то, что Питер не Франция, что понял бы человек только с таким опытом как у нас с вами. Теодор молча слушал своего наставника и только иногда кивал. Он наверняка много раз слышал эту историю про воссоединение семьи и возвращение в родную столицу. Да и витиеватые похвалы уж точно его и его творчество не обминали. — Питер, чай, не Франция. И правда, — наконец-то сказал Мирон Янович с усмешкой на устах и отошел от окна, присаживаясь обратно напротив честной компании. Незнакомка его заметила и направилась в дом, придерживая подол розового платья. — Чай, Мирон Янович? — переспросил Андрэ, смотря на темную жидкость в чашке с привкусом чайной розы. — Это слово означает еще и "все-таки", — пояснил спокойно Теодор своему ученику и вдруг добавил: — По-моему, отличное название для твоего стиха, что скажешь? — Да, оно, к тому же, нужно. Потому что я хочу опубликовать ваш стих в своей газете "1703", — сказал деловито Мирон Янович, поправляя цветастый галстук. Тут же попытался понять реакцию француза, но тот всем своим видом выразил лишь удивление. — Что скажете, Андрэ? — Газета? Но ведь... мой русский очень плохой, — сказал француз и кашлянул, добавляя совсем тихо: — Я крепостной ведь... А название... — О, меня ваше положение в обществе мало волнует. С таким-то talent, — последнее слово Мирон Янович произнес с долей удивление, мол, как с таким талантом вы до сих пор не публиковались в моей газете? — К примеру, можем "Питер, чай, не Франция" опубликовать... да хоть в следующем выпуске! Андрэ не успел возмутиться или что-либо внятное ответить, как дверь в гостиную вдруг приоткрылась, и в проеме возникла голова с темными кудрями по плечи. Удивленные голубые глаза обвели всех присутствующих в комнате. — Крестный! — раздался возмущенный девчачий голосок. — Почему вы не сказали мне, что у нас гости? Совсем маленькая и хрупкая девушка, на вид ей было лет шестнадцать, вошла в комнату и села возле своего крестного, прямо напротив Андрэ. Француз взглянул на нее и улыбнулся приветливо. Ему сразу же показалось, что незнакомка была весьма милой. Та стала его внимательно рассматривать, скрестив свои руки на почти отсутствующей груди. — Прости, сhérie, забыл, — сказал извиняющимся тоном Мирон Янович и вдруг поднялся, как и Андрэ с его крестницей. — Андрэ, хочу представить вам мою крестницу, Алену Сергеевну. Алена Сергеевна тут же так же деловито, как ее крестный ранее, выбросила махом свою руку вперед. Андрэ чуть не рассмеялся, ведь вид у девушки был гордый и возмущенный одновременно. Такой, будто француз еще возле двери должен был упасть ей в ноги. Теодор лишь кивнул ей с таким же нечитаемым лицом и даже не поднялся. Странно. — Андрэ, — представился в очередной раз за день он и тронул сухими губами нежную руку, смотря из-под лба в чистые глаза. По картавому акценту Алена Сергеевна поняла, что перед ней явно чужеземец. Ее тут же осенило догадкой. — Крестный, — воскликнула она беспардонно вырывая руку из бережной хватки чужих рук и поворачиваясь к опекуну, — так этот тот самый француз? Тот самый, стих которого вы мне прочитали?! — Именно, — кивнул спокойно Мирон Янович и приглашающим жестом кивнул ей на кресло. Девушка обратно плюхнулась в него, поправила свою розовую юбку и выдохнула рвано, будто была ошеломлена одним этим фактом. Вид у нее был заинтересованный, лицо — румяным от холода с улицы. — А вы уже придумали какой псевдоним возьмете? Крестный говорит, что хорошего поэта определить можно сразу же только по нему одному! — пролепетала она с детским восторгом. — Нет, не придумал, — покачал головой Андрэ и еще шире заулыбался. До чего же хорошенькое лицо с мягкими щечками было у крестницы Мирона Яновича! Ангелочек с длинными ресницами и в серой накидке из соболя! — У Мирона Яновича псевдоним связан с его детством, — сказал вдруг Теодор. — Поведайте, Мирон Яныч, как вы его себе придумали. — Да, да! Расскажи, крестный, расскажи! Люблю истории про твое детство, — Алена Сергеевна схватила своего опекуна за руку и заглянула с надеждой в его светлые глаза. И тот правда рассказал, но такого восхищения, как у Алены Сергеевны, у Андрэ история не вызвала. Псевдоним Мирона Яновича был О.Кс.Миронов. И если с Мироновым все было понятно по имени, то вот по поводу О.Кс. ничего ясно не было. Сокращение какое-то, но вот чего именно? Миро Янович объяснил, что у него, еще в Германии, где он прожил большую часть времени с родителями, был гувернант Олег Ксенофонтович. Он читал ему русские сказки, байки и даже иногда пел народные песни. Мудрым был человеком этот гувернант, но иногда слишком строгим с юным Мироном. И если бы не Олег Ксенофонтович, то вряд ли бы он себя связал с русской культурой и стал писать что-либо вообще на родном по отцу языку. — Вот так книга "Вечный жид", благодаря всем стараниям моего гувернанта и появилась, — подытожил он, складывая руки пирамидкой. — Писал ее в разных странах, но на родном языке, что часто меня спасало от мыслей о моем solitude. — Мне крестный не дает ее прочитать, — надула губы Алена Сергеевна. — А я уже и так перечитала половину домашней библиотеки! — Вам рано покамест такое читать, Алена Сергеевна, — усмехнулся Теодор. — А вот Андрэ в самый раз. Мирон Яныч, одолжите? — Конечно! Когда книга была уже в руках у Андрэ, он аккуратно пробежался пальцами по плотной обложке с золотистой надписью "ВЕЧНЫЙ ЖИД". На ней так же был изображен путник в шляпе с огромной сумкой, который держал в руке трость. Он усмехнулся и раскрыл книгу, пробежавшись глазами по первым строчкам в тишине гостиной. Они от чего-то казались таким же корявыми, как и свои собственные. И тогда француз многое понял. И про "жида" в Мироне Яновиче, и про то, почему же тому так понравились строчки "Питер, чай, не Франция", и про Библейский мотив самой книги. И вспомнился мотив из книги книг про то, как мужчина просил спасения своего любовника у Исуса Христа. Вспомнился Серафим, узкие зрачки его глаз с отрешенностью. Андрэ захлопнул книгу и сказал: — Я беру псевдоним Андрейка... — он задумался на миг над фамилией, взял свою, убрал приставку "де" и сказал: — Федорович. — Забавно, — сказал весело Мирон Янович. — Он нужен для того, чтоб ни ваш барин, ни кто либо еще не узнал в вас крепостного Андрэ, который принадлежит Серафиму Сидорину по документам и который на публикацию в газетах права не имеет без разрешения. — Я думаю, Серафим Владимирович будет не против, — рассудительно сказал Теодор. — Нынче модно иметь при дворе крепостного-поэта, знаете ли. Андрэ кивнул хмуро. Дело было не только в моде, но второе им троим знать было необязательно, да и может не будет "второго" больше, раз барин сам-то видеть его не хочет. Алена Сергеевна, притихшая до этого, вдруг попросила: — Андрэ, а расскажите мне про Париж! Крестный говорит, что по его подобию даже наш Питер построили. А вот это Андрэ и сам заметил. Стоило только в город въехать еще тогда, почти три месяца назад.