Уроки французского переезжают в Петербург

Сердце стучит прямо в висках И мокро под жилетом Признаешь в чудных ты стенах Что правда все об "этом". Сожрет Андрэ зеленый змей, Что ревностью зовется И среди белых-белых дней Вдруг сердце содрогнется

Прошло еще несколько дней, проведенных на занятиях в университете с товарищами и другими студентами. Холодными вечерами Серафим мучался по поводу стиха, который скоро нужно было публиковать и каждый раз хотел написать лишь об одном. Точнее, об одной. Конечно, о Дарье Николаевне. Андрэ же теперь ходил домой к Теодору временами и иногда возвращался слишком поздно, но от такой маленькой доли свободы ему становилось легче. Он, по крайней мере, стал чаще улыбаться и меньше кусаться. Когда они встретились после тех вечеров, что провели порознь, Андрэ все щебетал о том, какая у его гувернанта чудная женушка. Какая она милая, чуткая... И, завидев нотки укора у барина в глазах, вдруг стал объяснятся, что та напомнила ему родную сестру. И что-то все равно француза гложило. Такое, что барину это не под силу было выгреть объятиями, лучшими одежками Петербурга или прекрасными книгами. Было непонятно, как облегчить его страдания. А вот с Дарьей на том вечере они договорились встретится как-нибудь. Глупым было бы считать, что интерес у молодого барина родился из любовного, юношеского чувства к этой роковой женщине. Дело было отнюдь не в этом, ведь барин все больше осознавал, что его любовь, во всех смыслах этого слова, сосредоточена только на его французском домоседе. Все еще осознать до конца это было невозможно. Серафим считал, что это в каком-то смысле неправильно, но ничего не мог поделать с собой и своими чувствами. После полудня вторника святая троица: Глеб, Юрий и Серафим - шествовали довольные с университета, обсуждая предстоящее в столице мероприятие в честь приезда одного гостя: —...он публикуется вместе с нами так редко и делает это из чистого любопытства и чтобы порадовать своих численных почитателей, — сказал Глеб эмоционально жестикулируя руками. — Почитателей у него и правда немало, но он ведь уже девять книг издал, а ему всего-то двадцать семь лет! — восхитился Юрий, придерживая книги в кожаном переплете под рукой. — Как же он умен, как же талантлив! Сам царь читает его поэмы. — Кто таков этот ваш загадочный гость? Уж небось какой-то граф заморский, что вы так его восхваляете, друзья мои? — улыбнулся Серафим, складывая руки в кожанных перчатках перед собой и останавливаясь посреди большой площади перед университетом. — Это сам Владислав Кособуцкий. Серафим, вы читали хотя бы одну из его работ? — спросил Юрий, одергивая пальто. — К сожалению, нет, — хмыкнул барин. — А вот моя любимая работа, — вдруг начал Глеб, — его книга "Мои друзья не должны умирать". — Чем она заслужила ваше глубокое почтение? Я заинтригован, Глеб. — Да Глеб с Кособуцким неплохо общается и они, считай, соавторы, — сказал Юрий, перебивая своего друга, который уже приоткрыл рот для ответа. — Юрий преувеличивает... Я немного помог ему с некоторыми неточностями в написании и... — Глеб скромничает, как обычно, — покачал головой Юрий. — Я принесу вам эту книгу и вы поймете о чем он говорит. Мне она тоже очень нравится. Разговор вдруг утих. Все трое направили взгляды к железным воротам университета в противоположной стороне. К ним по площади, пройдя через громоздкие железные сооружения, приближалась женская фигура, одетая в бордовый сюртюк с пышными волнами позади. Голову девушки украшала невысокая черная шляпка с торчащим из нее пером, а черную юбку платья она придерживала руками в белых перчатках. Это была Дарья Николаевна собственной персоной. — Дарья Николаевна, какая встреча! Как вы здесь оказались, уж не к нам ли пожаловали? — начал весело Юрий, учтительно кланяясь ей и придерживая заодно книги. — Именно к вам и пожаловала, — Дарья усмехнулась и Серафим встретился с ней взглядом. — Точнее, к моему новоиспеченному товарищу, которому я обещала встречу. Простите, что я так долго не давала о себе знать. Увы, мануфактурой владеть непросто. — Встречу? — Глеб с Юрием переглянулись и первый продолжил, кашлянув: — Ну что ж, тогда приятнейшего вам времяпровождения. Мы вас с Юрием, с вашего позволения, покинем. До свидания, Дарья Николаевна и вы... Серафим. Юноши ушли. Барин услышал, как они начинают обсуждать сие недоразумение и стало совсем неловко, будто он в чем-то соврал. А ведь о встрече уговор и правда был. Дарья на том вечере похвалила черты лица Серафима, чем смутила юношу, и захотела безвоздмездно нарисовать его портрет. Естественно, такой щедрый жест с первого дня знакомства не принять просто было бы грубостью. Поэтому он согласился. Юрий бросил еще один взгляд через спину, но понять, что он означает, Серафим так и не смог. Его товарищи окончательно скрылись за поворотом. — Пройдем-те, что ли, Дарья Николаевна, — предложил он, подходя и подставляя свой локоть. Тонкие пальчики сразу же пробрались под него.

***

Путь-дорога лежала по знакомым улицам, так как оказалось, что Дарья Николаевна живет в доме напротив. Конечно, ведь это был один из богемных районов столицы. Серафим в дороге разговорился. Особенно после вопроса, кто же его так хорошо научил танцевать вальс. Дарья жаловалась, что большинство кавалеров не умеют правильно исполнять этот грациозный танец и достойно вести даму в танце. И Серафим ее поразил. И тут молодого барина понесло. Не контролируя свои длинные речи, он начал ведать о своем французе-гувернанте-враче, как о самом лучшем человеке. Дарья Николаевна слушала внимательно и посмеивалась с шуток-интермедий между объяснениями как он француза русской брани учил. Серафим и не заметил, как кучер залепетал свое "пр-р-р-у" и карета остановилась возле невысокого дома. Серафим вдруг очнулся от мечтательной неги, выскочил из кареты, подавая руку Дарье Николаевне. К квартире добирались молча. А в прихожей их встретила служанка в коричневом платьице и белом чепчике. Девушка поприветствовала госпожу и Серафима, спросила желают ли они чего и, получив распоряжение о чае с медовыми бубликами, скрылась на кухне. В прихожей было темновато, но даже так барин разглядел обои нежно-розового цвета, что были украшены красными розами, а внизу - золотистыми плинтусами. Непривычно. — Так вы спите с ним? Ох, я так и знала, что, к моему огромному счастью, я вас как женщина не интересую, — сказала Дарья, указывая ему на золотистое кресло возле окна в своей мастерской. — Я бы не хотела вас разочаровать, но внимания мужчин мне до конца жизни хватило и я ни в нем, ни в деньгах не нуждаюсь. Мастерская, как и ее владелица-художница, была удивительной. Красные стены в белую вертикальную полоску, черные плинтуса и четыре кресла в золотистой оббивке у двух окон, что были прикрыты красными шторами с белыми карнизами поверху. Вообще комната была пустовата, так как по моде в ней должны были быть многие ненужные вещи, например: тяжелая дубовая мебель, которую постоянно нужно было натирать прислуге, мелочи в виде статуэток и прочего, много картин. Все-таки со стен на Серафима глядели разные портреты незнакомок и незнакомцев, пейзажи Невы и хмурых улиц молодого Петербурга, отдавая дань моде и занятию хозяйки дома. Кроме кресел в комнате был только один маленький стол для чаетипий, большой стол для разных приспособлений художницы и, конечно же, мраморный камин, где вовсю томился огонь. — Что... простите... с кем? Сплю? — промямлил Серафим, думая, что ему послышалось. Неужели все так очевидно?! — С этим Андрэ. Ну, гувернантом вашим, — спокойно сказала Дарья, сдергивая хрустящую коричневую бумагу с чистого холста, а потом перенося мольберт по комнате ближе к сидящему в ступоре Серафиму. — Я? Почему вы так решили? — молодой барин побагровел, начиная кусать свою нижнюю губу. Поднял серые глаза на Дарью, которая искала приспособления, чтобы загрунтовать холст. Ее стол был завален множеством вещей для художеств, но все держалось в полном порядке. — Как вам сказать, Серафим, — начала она, отыскав нужную щетинистую кисточку, — я не осуждаю вас, не подумайте. Мужеложцев сейчас намного больше, чем вы думаете. Просто это... видно. Серафим помолчал. Прямой и четкий вопрос заставил кровь в венах похолодеть. "Прекрасное" ощущение еще большей неловкости опутало душу. Он выдохнул через ноздри, когда на пороге появилась служанка с подносом. Поставила его на маленький столик подле Серафима, подала чай барину, которым дрожащими руками принял его и не поблагодарил по привычке. Мысли метались от того, что нужно отрицать и к тому, что можно подтвердить. Фарфор с красными розами был приятен глазу. Розы. Вновь. Ну, конечно. — Ты свободна, Мирослава, — сказала Дарья тихо девушке с белой косой, а затем, щелкнув пальцами уже без белых перчаток, добавила: — Проверь, как там матушка. Скажи, чтоб меня, если что, не беспокоила. Я занята. — Но... как вы догадались об этом? — тихо спросил Серафим, смотря как дверь за служанкой закрывается. — Все так очевидно? — Это элементарно, Серафим, — улыбнулась Дарья. Села в соседнее кресло с чашкой в руках и стала перечислять: — Во-первых молодые люди, а тем более поэты, никогда не остаются в новом городе подолгу в одиночку и без пары. — А... а... а как же Юрий, Дарья Николаевна? — попытался парировать он. — Ох, о его похождениях по домам терпимости всем известно. Он не одинок, а вот вы... — она задумалась, сделав глоток теплого чая и прищурив в размышлениях серые глаза. — Я заметила, что на вечере вы не смотрели на дам с жгучим желанием познакомиться и вовсе не хотели, чтобы вас заметили. Ни один молодой человек в вашем возрасте так себя не поведет, если у него есть дама сердца или... сами понимаете кто. Дарья вдруг резво поднялась, оставив свою чашку с блюдцем на столике в каком-то задумчивом жесте, поправляя изящной рукой кудрявые волосы, что были собраны в высокую прическу. Серафим повторил жест за ней и еще больше вжался в кресло, когда мимо проходящая дама обдала его потоком прохладного воздуха. Отрицать ведь было бессмысленно, ведь он в тот вечер боялся знакомств с дамами, которые многое расценивают как проявление глубокой симпатии. Дарья Николаевна на том балу провела с ним достаточно много времени, чтобы сложить два и два. Черт. Это пугало. Она сделала правильный вывод о симпатии к ней, как к человеку. Как к необычному человеку и удивительной женщине. Потому что Дарья не была дурнушкой. — К тому же никто из знакомых мне баринов, даже мой отец, царство ему небесное, — Дарья стала покрывать белый холст грунтом механическими движениями, — не говорит с таким истинным удовольствием о своем гувернанте, с таким восхищением и симпатией. Многие из них ненавидят их, м-м-м, иногда, не часто. Поднимите голову, пожалуйста, повыше, да, вот так. Прикину с чем придется работать... — И что вы хотите сказать этим всем? — Серафим поднял голову по просьбе, но ее хотелось опустить и спрятаться в какую-либо норку или укрытие. Плечи все равно выровнялись сами по себе и он сложил руки на груди. — Я не... — Я не осуждаю, Серафим. Мне, честно, наплевать, кто с кем спит. Слово дамы. Сами ведь по слухам знаете где мне приходилось работать. Просто я решила уточнить у вас это, — улыбнулась ободряюще Дарья, выглядывая из-за мольберта и большим пальцем что-то измеряя в пространстве. — Простите, что так, возможно, грубо, но я воспитывалась не только, как барыня и не только дворянским общество. — Да, я... — Серафим набрал воздуха в легкие. Кашлянул. — Я с ним сплю, как вы выразились, Дарья. — У вас ведь есть чувства к нему, но ведь все не так легко? — барин кивнул. Дарья тоже, но больше себе, убеждаясь в своей правоте. — Ох... какие сильные сердечные чувства должны быть, чтобы не поддаться змею-искусителю и беречь верность человеку, с которым невозможны нормальные отношения. — Он мой крепостной. Это все усложняет, но и отпустить я его не могу, — вздохнул он, расслабляя плечи. Стало легче. Дама сочувствующе покачала головой и убрала холст с мольберта. Серафим нервно улыбнулся, опуская чашку на стол. Под синим жилетом бешено колотилось сердце, но, наверное, оно того стоило.

***

— Нет, нет, Андрэ. Правильно ведь через "и" и вот здесь тоже не "о", а "ё", — Теодор ткнул маленькой указкой в слово "жызнь" и "жолтый". Андрэ везде эти буквы путал. Особенно букву "ы", которая прикрепилась ко всем словам, когда он научился ее правильно писать еще в поместье. — Я знаю, но ты говоришь через букву "ы", почему писаться не может? — возмутился француз, набирая на кончик пера дорогие чернила. Теодор подпер рукой подбородок, улыбнулся и покачал головой. Синие гардины были открыты и в кабинете, в котором проходило занятие, было светло. Выдался солнечный, но холодный день и от камина далеко отходить вовсе не хотелось. Андрэ царапал пером на бумаге цельные предложения, которые диктовал его гувернант. И под чутким руководством старался делать как можно меньше ошибок. Теодор на этот раз предпочел для занятия строчки из новомодной книги английской литературы в русском переводе. —..."уверяю вас, вы теряете о мной время", — тихо читал гувернант. — Андрэ, запятая после "уверяю вас". Скажешь почему? — Вводит слово? — вопрошающе заявил француз. — Да. Вводное слово, ты прав, — кивнул Теодор и продолжил мягким голосом: — "которое могли бы провести"... Андрэ поднял перо, чтобы вновь мокнуть его в чернильницу и выглянул на улицу всего на миг отвлекаясь от прописи. Поднял глаза на дом напротив и застыл с пером в руке. Он заметил в кресле, в окне напротив, знакомые очертания спины и одеяний. Андрэ сощурил разные очи — вдруг показалось, — но тот самый синий жилет, который надевал Серафим с утра, спутать было невозможно. И пышные кудри русого цвета, и затылок, который он видел, нежась в постели рядом. Да и зрене у него всегда было вполне себе достойное. Жаловаться не приходилось. На листе расползлась чернющая клякса. Француз вздрогнул и взглянул на Теодора, который немало был удивлен замешательством ученика. — Андрэ, все хорошо? Ты бледен, ужасно бледен, — беспокойно спросил гувернант, ненавязчиво касаясь плеча. — Хорошо... я задумался, — стальным голосом молвил Андрэ, выхватывая новый лист бумаги из кипы других. — Продолжаем? Когда позже Теодор покинул квартиру, перед этим предложил не один раз помощь Андрэ, которому пришлось напомнить, что он все еще врач, пусть и в неволе, француз засел у того самого окна. Он надеялся, что бредит от вспыхнувшей с новой силой ревности и от странных чувств. Такая глубокая тоска вдруг поселилась в сердце, когда ближе к сумеркам силуэт в окне напротив вдруг поднялся. Это был Серафим. Улыбка его сияла. Да так, что на другую сторону улицы в окно все было видно. Незнакомая Андрэ женщина подала для поцелуя ему руку, посмеиваясь с чего-то. Барин скрылся из комнаты. Андрэ выдохнул, смотря на свои вспотевшие ладони. Задернул резко гардины в кабинете и ушел в свою спальню, потушив единственную свечу в комнате. Серафим скоро возвратился в квартиру от Дарьи Николаевны, с котором провел немало времени. Только вот француза, почему-то не застал на привычном месте. Удивился, так как почивать было рано - кукушка в часах едва ли огласила восьмой час вечера. Андрэ нашелся в своей спальне, где, судя по виду дрожащих ресниц, давно крепко спал. Серафим на цыпочках прошмыгнул к нему, чтобы едва-едва тронуть сухими губами его щеку, подпихнуть одеяло и потушить свечу на тумбе около кровати. А потом удалился в свой кабинет, так и не узнав, что когда он покинул комнату, Андрэ открыл глаза и задрожал от нахлынувших эмоций, но второй раз ссорится он не смог бы. Нет. Серафим же сел за стол в кабинете. Вздохнул. Эмоции бурлили и хотелось петь, плясать и... писать. Вдохновение вдруг озарило его и он схватил чернильницу с листами, выглядывая в окно чуть приоткрыв тяжелые шторы. Там, в освещении уличных фонарей, по двору, уложенному брусчаткой, направлялась куда-то Дарья на ночь глядя. Видимо, вновь к трактиру или в кабаре. Барин улыбнулся и записал молниеносно кривые первые две строчки на листе: "А у меня во дворе, Ходит дама с кабаре..."

***

Серафим шагал на другую сторону улицы по знакомому пути к дому Дарьи Николаевны. Очередная встреча ради не столько его будущего портрета, сколько ради общего удовольствия. Дарья была не просто умной девушкой, а еще и прекрасным собеседником, да и товарищем весьма неплохим. Разбиралась в книгах и литературе ничуть не хуже Глеба и Юрия, которые все еще не понимали, что же стоит за отношениями барина и всем известной в Петербурге художницы. Да и Серафим, если честно, не спешил разъяснить ситуацию, так как с новым стихом, над которым он работал, им все станет ясным. По крайней мере, барин на это уповал. Когда Серафим вошел в уже знакомую мастерскую, то заметил как Дарья, сложив руки на груди, что пышно вздымалась из-за стянутого корсета, высматривает невесть кого в окне. Барин приветствовал ее тихо и взглянул на мольберт, где на холсте был готов эскиз его лица. Лицо на полотне показалось ему приятнее, чем оно есть в жизни и в зеркалах. Она вдруг засмеялась и резко повернулась к Серафиму. — Вы это видели, мой дорогой друг? Ваш француз следит за вами, надо же, — художница легко прошлась по комнате, придерживая платье вишневого цвета и указала рукой в кружевной перчатке на окно. — Взгляните-ка на это диво. Барин удивленно поднял брови и проследовал к окну, выглядывая из-за шторы на живую улицу. Первое время бездумно "бегал глазами" по улице, не понимая, что к чему, но затем вдруг наткнулся на знакомый силуэт неподалеку от дома. Андрэ сидел на скамейке в цилиндре Серафима, который ему был большеват и постоянно лез ниже положенного, и скрытно выглядывал из-под газеты. Он кутался в сюртюк от северных ветров столицы, и сам не замечал, что за ним также наблюдают. — Что он там делает? — прошептал барин, будто француз мог его услышать. — Наблюдает. Причем уже не первый день, — хмыкнула Дарья. — Вы не замечаете, но он вас преследует всякий раз, как вы ко мне направляетесь и каждый раз хочет сюда прийти, но, видимо, боится кого-то. — Вы имеете в виду меня, Дарья Николаевна? — Нет, что вы. Я имею в виду себя, но он боится не столько меня, сколько узнать, что я ваша полюбовница. Ему боязно все-таки разбить себе сердце. В этом случае ему будет некуда бежать. Серафим покачал головой и задернул штору. На том разговор об этом и закончили, но Андрэ не собирался успокаиваться. Каждую встречу Дарья Николаевна могла тайно наблюдать из окон своей квартиры, как пытливый француз где-то наблюдает и не может решится. И каждый раз она его понимала, прикрывала штору и продолжала рисовать портрет уже подумывая над другим, который интересовал ее не меньше. Андрэ и правда не решался. Дома старался избегать встречи с Серафимом, который предпринимал попытки поговорить. А когда они случались вел себя холодно и отстраненно, стараясь держать лицо. Француз самолично бежал от ситуации. И однажды все-таки перестал это делать. В тот холодный ноябрьский день, Дарья делала последние мазки темными красками по холсте, добавляя теней угловатому портрету. Серафим наблюдал за огнем в мраморном камине и нервно покачивал ногой. Голова была тяжела от таких же тяжелых мыслей. Огонь не особо согревал длинную комнату, но художнице это было ни по чем. Возможно, барин лишь душевно продрог, ведь одежда на нем была из чистой шерсти и льна. Это все тревога, которую он подхватил, как испанку, у Андрэ, который закрылся в себе и своем мирке. Ему было боязно оттуда выходить, а от того выяснения отношений никакого у них не вышло и они только изредка отстраненно говорили. Андрэ просто хотел застукать Серафима на измене и покончить с этим... А что дальше? Ответа на этот вопрос помутневший ум не искал. Дальше не существовало, ведь он — крепостной. — Вы так напряжены, Серафим. Из-за отсутствия вашего душевного покоя и картина получилась мрачной, — Дарья нахмурилась и вздохнула, осматривая темную гамму портрета. Другим он не получался. — Все еще не хочет с вами разговаривать ваш Андрейка? Сегодня не видела его под окнами... Серафим кивнул на последний вопрос, фокусируя взгляд на руке Дарьи с браслетом из янтаря на тонком запястье. Андрэ предпочитал теперь бунтовать молча, сидя в комнате и не подпуская к своему телу. Не успел барин вспомнить все свои разы, когда он прислушивался, что там, за дверью, как в мастерскую постучали. Дарья спокойно пригласила Мирославу войти. — Дарья Николаевна, там какой-то мужчина с сильным французским акцентом просит его пустить немедленно, так я ж... — тоненьким голосом начала служанка, тупя прозрачные глаза в начищенный ею же паркет. — Так впусти же его, скорей! — художница прервала ее, повернулась и схватила белую тряпку, чтобы вытереть свои руки в багровых красках. Кисточку она оставила в воде в высоком стеклянном стакане. Вода вмиг зловеще окрасилась цветом крови. Но не успела Мирослава возвратиться в коридор, как в мастерскую влетел раскрасневшийся от холода улицы, или от своей злости, Андрэ. Он застыл возле служанки, которая юрко исчезла в ту же минуту где-то за тяжелой дверью. Серафим резко поднялся. Дарья хмыкнула и сложила руки на груди в привычном жесте, наблюдая как двое юношей смотрят друг другу в глаза. Барин видел, как в глазах француза вместо беспокойства и злости появляется тоска. Видимо от того, что не удалось застать барина на чем-то более пикантном с этой женщиной, но ведь этого и быть не могло! Француз думал иначе и выматерился в уме, что план не вышел. Тишина повисла в воздухе. Слышалось только мерное потрескивание деревяшек в огне. — У вас неплохой вкус, друг мой, — нарушила тишину Дарья. — Я знала, что французы краше наших мужчин, но чтоб настолько. Да еще и врач, Бог ты мой. Трофей! Андрэ бросил на нее взгляд. Тяжелый, полный ненависти, но художница никак не отреагировала, ведь подобное поведение не могло задеть столь глубокую душевную организацию. Это только Серафима с его чувственностью цепляло. И то от неравнодушия к своему крепостному. Она лишь удивилась, разглядев цвет глаз француза. И сразу поняла почему же тот вдруг заинтересовал ее новоиспеченного друга. Андрэ шумно взглотнул, опуская руки, которые держал в воздухе, словно готовясь к драке и выдал надрывным голосом: — Друг? Любовница ведь, ты с ней спишь! Ты ходишь к ней каждые дни! Дарья вздохнула, покачав головой и посмотрела на Серафима, который медленно приближался к своему французу, опасливо так и аккуратно. — Андрэ, послушай... Это, — он указал подрагивающей рукой на художницу, — Дарья Николаевна Зарыковская. Мой товарищ и художница, которая любезно предложила мне нарисовать мой портрет. Андрэ пятился от Серафима и не моргая смотрел на него. Как будто обезумевший в отрицательном жесте мотал головой и рвано вздыхал. Туман мыслей, которые он сам себе накрутил, смотря в злосчастное окно днями, вдруг начал развеиваться, а чувство дурацкого положения — усиливаться. Художница как-то понимающе кивнула сама себе и выскользнула из комнаты, бросив тихое: "пойду успокоительный чай сделаю для нашего гостя". — Послушай, ты же сам не хотел со мной говорить, Андрэ, — Серафим старался улыбаться и не хмуриться, протягивая руки для объятий. — Иди сюда, прошу, верь мне... Француз застыл. Стало так душно и так противно, что он внезапно сам сделал шаг вперед, навстречу. Серафим поймал его в объятия и прижал к себе, чувствуя облегчение в душе. Он убаюкивающе сжимал исхудавшее тело и почувствовал, как знакомые пальцы, которые могут быть только у хирурга или музыканта, пробирались к нему за спину по серому жилету. — Прекрати не доверять мне, прекрати, — взмолился барин. — Я знаю, тебе тяжело доверять, но прекрати. Я устал от этих проверок... Андрэ молчал, уложив голову на плече и прикрыв глаза. Молчание - знак согласия? — Похоже, нам стоит серьезно поговорить, — закончил Серафим и отстранив от себя француза взглянув в усталые глаза разного цвета. Последний кивнул.