Проект «Морнингстар»

***

Мир состоял из пикселей и громких, натужных восторгов в комментариях. На экране ноутбука, холодно светившемся в полумраке однокомнатной квартиры, плясали яркие, кислотные цвета. Девушка по имени Алекс скривила губы в гримасе, которую можно было бы назвать улыбкой, если бы в ней была хоть капля тепла. Вместо этого был жесткий, сведенный судорогой отвращения контур. Ее пальцы, тонкие и цепкие, с белыми костяшками от сжатия, пролетали по клавишам, выпечатывая очередной комментарий под видео с анализом восьмой серии второго сезона «Отеля Хазбин». «Идеализм, доведенный до клинического идиотизма. Принцесса-неудачница, которая решила, что ее слезливые песенки и вера в человечность (точнее, грешников) спасут мир. Пафос, размазанный по стенке дешевой анимацией. И эта Вегги…» Она не дописала мысль, ударив по Enter с такой силой, что клавиша жалобно щелкнула. Девушка откинулась на спинку стула, ее взгляд, острый и колючий, как осколок стекла, блуждал по потолку, усеянному трещинами. Она ненавидела «Отель Хазбин». Страстно, иррационально, почти физиологически. Эта ненависть была для нее отдушиной, единственной эмоцией, которую она позволяла себе испытывать в полную силу в этом сером, предсказуемом мире. Мире, где она была никем — еще одним айтишником в еще одной компании, еще одним номером в отчете, еще одним призраком в метро в час пик. Сериал был для нее не просто плохой анимацией. Он был воплощением всего, что она презирала: наивной веры в «лучшее в людях», слепого самопожертвования, прощения, раздаваемого направо и налево, как дешевые конфетти. И его героиня, Чарли Морнингстар, была катализатором этого презрения. Дура. Слепая, восторженная дура, растрачивающая наследие великого, пусть и адского имени на утопический проект по спасению душ, которые того не стоили. Особенно та Вегги. Клоунша с ангельской кровью. Одна мысль о том, как эта принцесса обжималась с ней, уделяла внимание, прощала ее за любые поступки, заставляла Алекс сжимать зубы до боли. Она знала канон до мелочей. До конца второго сезона. Знание было ее крепостью, ее оружием против скуки. Она могла часами спорить на форумах, разбирая каждую логическую нестыковку, каждый идиотский поступок Чарли, каждый провальный план. Она выстраивала в голове альтернативные сценарии, холодные и эффективные. «Если бы она использовала власть, а не слезы. Если бы она напугала, а не уговаривала. Если бы она помнила, что она — Морнингстар, а не социальный работник». Вечер наливался густой темнотой за окном. Алекс механически доедала доставленную лапшу, глаза снова прилипли к экрану. Шло очередное видео — фанаты ликовали по поводу «развития отношений» Чарли и Вегги после победы над Адамом. Кадры их дуэта, их нелепых «нежных» взглядов. Ее тошнило. «Восстановленный отель. Победа. Всеобщая любовь. Идиллия, построенная на пепле былого величия», — прошипела она в пустоту. — «Они празднуют, что выжили. А что они завоевали? Ничего. Только право и дальше быть посмешищем. Морнингстар… сравняли с грязью». Эта фраза отозвалась в ней особенно остро. «Сравняли с грязью». В ее собственном мире она чувствовала себя точно так же — незаметной, разменной, униженной абсурдом бытия. Но там она не могла ничего изменить. А здесь, в этой вымышленной вселенной, ошибки были такими очевидными, глупость — такой кричащей. Она чувствовала яростное, праведное желание все сломать. Переписать. Заткнуть всем этим идиотам глотки, показать, каким на самом деле должен быть ад. Каким должен быть настоящий правитель. Головная боль, тупая и навязчивая, застучала в висках. Не в первый раз за последнюю неделю. Постоянный недосып, энергетики, этот фонтан бесполезного гнева. Девушка потянулась к банке с кофе, сделала глоток. Горькая, холодная жидкость обожгла горло. На экране Чарли, сияя нелепой улыбкой, тянулась к руке Вегги. «Дура», — последняя мысль перед тем, как мир поплыл. — «Безнадежная, жалкая дура…» *** Боль была первым, что вернулось. Но не головная, а острая, пульсирующая в запястье. Словно туго перетянутая вена. Затем пришло ощущение — холодной, твердой поверхности под щекой. Влажной. Липкой. И запах. Резкий, медный, знакомый до тошноты — запах крови, смешанный со сладковатым ароматом дорогих духов и чем-то еще… серным, едким. Алекс застонала, пытаясь открыть глаза. Веки казались свинцовыми. Когда ей наконец удалось заставить их работать, мир предстал в размытых, плавающих пятнах. Яркий, слишком яркий свет. Блеск. Блеск золота, хрусталя, белоснежного фарфора. Она лежала ничком на кафельном полу невероятных размеров, отделанном черным мрамором с золотыми прожилками. Под ее щекой растекалась алая лужа, теплая и вязкая. Паника, острая и животная, вонзилась в мозг ледяным шипом. Она рванулась, пытаясь вскочить, но тело не слушалось, было чужим, неправильно сбалансированным. Она перекатилась на спину, задыхаясь, уставившись в ослепительную хрустальную люстру, свисавшую с потолка, расписанного фресками с изображениями грехопадений. Где я? Что случилось? Ее взгляд упал на руку, ту самую, откуда исходила боль. И сердце на мгновение остановилось. Это была не ее рука. Рука была тоньше, изящнее, с длинными, идеально ухоженными пальцами с маникюром в черной гамме. На запястье красовалась тонкая золотая цепочка, а теперь на нее налипали капли и мазки еще свежей, алой крови. Но не было раны. Алекс с ужасом водила пальцами другой руки по запястью. Кожа была целой, неповрежденной, лишь слегка липкой от крови. Ни пореза, ни царапины, ни следа укола. Но кровь была повсюду — на руках, на белой, почти ослепительной блузке (какой ужасный вкус), на бордовом пиджаке, на таких же цвета штанах, на мраморном полу. Она замерла, пытаясь осмыслить абсурд происходящего. Чья это кровь? Откуда она? Она подняла глаза, медленно осматривая помещение. Роскошная ванная комната, больше похожая на дворец. Позолота, зеркала в витых рамах, огромная ванна в виде раковины. На полочках — безумно дорогие кремы, духи в хрустальных флаконах. И на одном из зеркал, на уровне ее лица, размазанный кровавый отпечаток ладони. Ее ладони. Это тело исторгло эту кровь само? Самопроизвольно? Без раны? И тут ее взгляд упал на собственное отражение в другом, чистом зеркале. Длинные светлые волосы с розовой прядью. Большие, наивно-широко распахнутые алые глаза, сейчас полные не ее паники, а чужого, животного ужаса. Черная помада и тушь, смазанный следами… слез? И эта дурацкая, детская прическа с хвостиком. Чарли Морнингстар. Алекс почувствовала, как ее, нет, желудок Чарли сжимается спазмом. Она отползла к стене, ударившись спиной о холодный мрамор, и сквозь спазмы в горле выдавила: «Нет. Нет-нет-нет-нет». Это был кошмар. Галлюцинация от переутомления. Самый дурной, самый нелепый сон. Она зажмурилась, изо всех сил стараясь проснуться. Проснуться в своей убогой квартире, за своим ноутбуком, с привычной головной болью. Но когда она открыла глаза, перед ней по-прежнему была роскошная адская ванная, ее новое отражение в зеркале и лужа крови под ногами. Шок начал отступать, уступая место волне всепоглощающего, белого от ярости гнева. Это была не ее ярость. Это была ярость, копившаяся неделями просмотра сериала, годами презрения к собственной жизни, и теперь она нашла выход, сфокусировавшись на одном объекте — на этой тряпке, на этом теле, в которое ее заточили. «Тупая… истеричная… дура!» — выкрикнула она хрипло, срывающимся, чуть более высоким, чем ее собственный, голосом. — «Что ты наделала?! Что это за дешевая драма? Резала вены? Пыталась привлечь внимание своей жалкой подружки?» Она встала, пошатываясь, и подошла к раковине, с силой дернув кран. Ледяная вода хлынула потоком. Она с яростью стала смывать кровь с рук, с лица, плеская воду на окровавленную блузку. Отражение в зеркале смотрело на нее глазами, полными слез, но ее собственная душа в этих глазах горела холодным, безжалостным огнем. Ее мысли лихорадочно работали. Кровь без ран. Это Ад. Магия. Демоническая природа. Или… или истерика этой идиотки была настолько сильной, что физически проявилась через ее сущность? Она — принцесса Ада, душа, связанная с этим местом. Ее эмоции… Алекс выключила воду и ухватилась за мраморную раковину, стараясь удержать в голове обрывки знаний. Она помнила все. Каждую серию. Каждую дурацкую песню. Каждую неудачу. Победу над Адамом… Отель был разрушен, но его отстроили. Прошел… примерно месяц. Меньше. Они праздновали победу. Все были счастливы. Вегги, должно быть, где-то тут, натягивая свою маску героя. Значит… она в начале второго сезона. Точнее, в промежутке между первым и вторым. Отель стоит. Команда в сборе. Идиллия. Идиллия, которую она возненавидела еще до того, как попала сюда. Ярость стала остывать, кристаллизуясь во что-то другое. Острое. Целенаправленное. Она вытерла лицо пушистым бордовым полотенцем, глядя на свое отражение уже без паники, а с пристальным, изучающим взглядом. Девушка в зеркале смотрела на нее чужими, слишком яркими глазами. Я в теле Чарли Морнингстар. Я знаю все, что произойдет. Я знаю каждого, кто предаст. Я знаю каждую слабость этого мира. Мысль, сначала чудовищная, начала обрастать деталями, превращаясь в нечто иное. В возможность. Эта «дура», чье тело она теперь занимала, пыталась спасать души. Строить утопию. Добиваться признания любовью и верой. И что она получила? Унижение. Насмешки. Ее отель едва не снесли. Ее род, некогда великий и ужасающий, стал синонимом слабости и глупости. А что, если… что, если пойти другим путем? Не спасать. Не убеждать. Не прощать. Властвовать. Восстанавливать. Пугать. Сердце (сердце Чарли?) забилось чаще, но уже не от страха, а от странного, холодного возбуждения. Девушка повернулась от зеркала и обвела взглядом ванную — эту клетку позолоченного безумия. Клетку, которая могла стать тронным залом. Она пыталась изменить Ад песнями и улыбками. Я изменю его силой и страхом. Она хотела, чтобы грешники искупились. Я хочу, чтобы они снова трепетали при имени Морнингстар, но по доброте я все же попробую идею с искуплением. *** Она вышла из ванной, осторожно приоткрыв тяжелую резную дверь. Перед ней открылся длинный, коридор отеля «Хазбин». Все было именно таким, каким она помнила с экрана, только… реальным. Воздух пахл пылью, краской (недавний ремонт), сладкой гнилью и озоном. Где-то вдалеке доносились звуки джаза — натужные, фальшивые ноты. Аластор. Она увидела Вегги. Тошнотворная волна ненависти снова накатила на нее, но теперь она была под контролем. Как острый инструмент. Она прошла по коридору, ее шаги отдавались эхом. Она чувствовала тело — более легкое, более гибкое, чем ее собственное, пропитанное чужой магией, которую она пока не понимала. Но поймет. Обязательно поймет. Из-за угла показалась фигура в строгом костюме. Высокий, элегантный паук-демон с четырьмя руками. Энджел. Его красные глаза-линзы встретились с ее взглядом, и на его обычно звенящим пошлостью лице мелькнула тревога. «Чарли?» — его голос был ровным, но в нем уловилась забота. И удивление. Он увидел пятна на ее блузке. — «С тобой все в порядке? Ты… упала?» Он видел кровь. Он был обеспокоен. Друг этой принцесски как ни как. Алекс (Чарли? Нет, еще не Чарли) остановилась. Она должна была сказать что-то. Что-то милое, обеспокоенное, в стиле прежней хозяйки. «О, это пустяки, Энджи! Я просто… переволновалась!» Но слова, которые сорвались с ее губ, были иными. Голос звучал чуть ниже, без привычной певучей интонации, холодно и четко, как удар лезвия по стеклу. «Со мной все в порядке, Энджел. Незначительный… сбой в системе. Позови Ниффти, пусть приберет ванную на верхнем этаже. И позови для меня Аластора. Мне срочно нужно его видеть. Энджел замер. Его паучьи лапы чуть заметно дрогнули. Он смотрел на нее не как на расстроенного ребенка, а как на… на незнакомца. Это точно не его подруга. В его глазах мелькнул шок. «Чарли…» — начал он осторожно. «Сейчас не время для вопросов, Энджел Даст», — перебила она, и в ее голосе прозвучала сталь, которой не было никогда у прежней Чарли. — «Месяц празднеств окончен. Пора приниматься за работу. Настоящую работу. И… не забудь сказать Аластору, что я жду его». Она видела, как он внутренне содрогнулся при этих словах. Энджел Даст был одним из «успешных» проектов отеля, его звездой. И кошмаром для него же. Прежняя Чарли закрывала на это глаза, веря в его «перемены». «Как скажешь», — наконец выдавил он. В его тоне появилась та почти забытая нота непонимания, которую он забыл, ведь Чарли Морнингстар была его другом, добрым и искренним. Она прошла мимо него, не оборачиваясь, направляясь в сторону своего кабинета. Вернее, кабинета Чарли — вероятно, яркого, заваленного плакатами и недописанными песнями. Этому пришел конец. По пути она услышала знакомый голос, доносящийся из лобби — слегка грубый, заинтересованный, но вскоре мягкий. «...очень интересная пьеса с тараканами Нифти, у тебя мило вышло…. но может ты займешься уборкой?» Вегги. Она остановилась у резных дверей, ведущих в лобби, и заглянула внутрь. Там была она. В своей красной поло, сидела на диване, смотря на играющих тараканов. Рядом с ней сидела девочка, Нифти, слушая ее с привычной смесью радости и чего-то маниакального. Прежняя Чарли, увидев эту сцену, залилась бы румянцем, засеменила бы к ней, залепетала бы что-то нежное и поддерживающее. Новая же почувствовала лишь ледяную, бездонную пустоту на месте той яростной ненависти. Ненависть — это все еще эмоция, связь. У нее не будет связи с этим инструментом. С этим расходным материалом. Она обернулась, почуяв ее взгляд. Ее глаз встретился с ее алыми. На лице расцвела привычная, снисходительная улыбчка. «А, солнышко! Ты где пропадала? Я тебя обыскалась…» Она замолкла. Улыбка сползла с ее лица, сменившись недоумением, а затем легкой настороженностью. Она смотрел на ее окровавленную блузку, на ее позу — жесткую, собранную, на ее лицо — бесстрастное, холодное, как маска. И особенно — в глаза. В них не было ни любви, ни тоски, ни привычного обожания. В них было пустое, оценивающее пространство. «Сахарок?» — произнесла она неуверенно, привставая. Она не ответила. Она просто смотрела на нее. Семь секунд. Десять. Достаточно, чтобы неловкость переросла в беспокойство, а беспокойство — в первый, крошечный зародыш того самого страха, с которым когда-то относились к ее семье. Потом она медленно, не спеша, повернулась и пошла прочь, к лестнице, ведущей в ее апартаменты. «Чарли, эй, стой! Что случилось? Ты в порядке?» — ее голос донесся сзади, уже без привычной слащавости, с нотой испуга. Она не обернулась. Она поднялась по лестнице, и с каждым шагом чувствовала, как в этом чужом теле укрепляется ее собственная воля. Как страх и ярость превращаются в холодную, непоколебимую решимость. *** Дверь в ее комнату (теперь уже ее комнату) закрылась с тихим, но весомым щелчком. Она облокотилась о нее спиной, закрыв глаза. В ушах еще стоял голос Вегги. В ноздрях — запах крови и пыли. В пальцах — остаточная дрожь от ярости и открывшихся возможностей. Она была в «Отеле Хазбин». В теле принцессы, чье имя стало синонимом провала. Она знала все тайны, все будущие ошибки, все точки давления. Отель стоял. Он был символом ее, нет, их прошлой слабости. Но он же мог стать чем-то иным. Не приютом для кающихся грешников, может только некоторых индивидуумов. Отель станет видимым символом возрождения. Она открыла глаза и подошла к огромному окну, выходившему на вечный, багровый закат Пентаграм-Сити. Город греха, насилия и хаоса. Город, которым когда-то правила ее семья. Теперь же он лишь снисходительно хихикал, глядя на ее «проект искупления». «Дура», — снова прошептала она, но теперь уже без злости. С констатацией. — «Ты пыталась заслужить их любовь. Я заслужу их страх. Ты хотела спасти их души. Я спасу нашу честь и некоторые души. Ты носила имя Морнингстар как детский костюм. Я надену его как доспехи». Она положила ладонь — чистую, без следов крови — на холодное стекло. Где-то внизу, в городе, бушевала вечная вакханалия порока. Где-то в отеле, недоумевая, бродили ее новые «друзья». А здесь, наверху, стояла она. Она не была больше Алекс. Она еще не была Чарли. Она была чем-то третьим. Хищником, попавшим в тело овцы, но помнившим, как пользоваться клыками. Архитектором, получившим в руки груду дурацких, позолоченных кирпичей, и видевшим в них фундамент крепости. Она посмотрела на свое отражение в темном стекле. Губы, лишенные привычной улыбки, медленно растянулись. Это не была улыбка радости, надежды или любви. Это был оскал. Обещание. Первая нота новой симфонии, которая зазвучит не на джазовом саксофоне, а в лязге поднимающихся портьер и глухом стуке шагов по мрамору забвения. «Начинается перезагрузка, отель Хазбин, — тихо сказала она пустому залу. — Начинается эра Морнингстар. И Ад еще вспомнит, каково это — бояться моего имени». *** То, что прежде было «офисом» Чарли Морнингстар, больше не существовало. Алекс (это имя она все еще цепляла как последнюю нить с реальностью) не просто убрала плакаты. Она произвела тотальную зачистку. За одну ночь, пока отель погрузился в тревожный сон, она превратила яркую, хаотичную комнату в строгий, почти аскетичный кабинет. Яркие цвета были изгнаны. Стены, выкрашенные в глубокий, угольный оттенок, поглощали свет. Огромное окно с видом на Пентаграм-Сити теперь было обрамлено тяжелыми бардовыми портьерами, которые можно было наглухо затворить, отрезав внешний мир. Ковер с розовыми сердечками исчез, обнажив темный, лакированный паркет, холодно отдающий эхо шагов. На смену легкому письменному столику пришел массивный дубовый стол, который она создала. На нем не было ничего, кроме черного кожаного блокнота, массивной серебряной печати с гербом Морнингстар и стилизованной чернильницы в форме черепа. Стул за спиной был высоким, с прямой спинкой — троном для наблюдения, а не креслом для мечтаний. На одной из стен, вместо вдохновляющих цитат, висела детализированная карта Кольца Гордыни с нанесенными метками: красными булавками — долги, черными — активы, белыми — потенциальные союзники или угрозы. Это был командный центр, а не творческая мастерская. Алекс стояла посередине комнаты, оценивая результат. В строгом черном костюме с высоким воротником, с волосами, убранными в тугой, низкий пучок (розовая прядь была тщательно скрыта), она выглядела как тень прежней Чарли. Призраком власти, пробудившимся в теле легкомысленной наследницы. *** Он появился без звука. Один миг она была одна, и вот его силуэт уже вырисовывался в дверном проеме, опираясь на микрофон-трость. Аластор. Его вечная, растянутая улыбка казалась сегодня чуть шире, а в красных глазах-статиках плясали искорки неподдельного, хищного интереса. «Великолепное преображение, моя дорогая!» — его голос, искаженный легким радио. Алекс не вздрогнула. Она медленно повернулась к нему, позволив себе легкий, безжизненный изгиб губ в ответ на его улыбку. Это был не ее жест. Это было отражение. Зеркало, поставленное перед другим мастером иллюзий. «Аластор. Я понимаю, дверь — слишком банальный способ входа для такой экстраординарной персоны, как ты?» — ее голос звучал ровно, без прежней певучей интонации. В нем была та же картонная жизнерадостность, что и в его, но лишенная скрытой угрозы. Вместо угрозы в нем читалась холодная констатация. Он вошел, его тень, длинная и искаженная, поползла по темному паркету. «О, формальности только портят аппетит к интриге! А тут, я чувствую, интриги — на целый банкет. Комната, лишенная индивидуальности… или обретшая новую, куда более… острую? Куда подевалась наша сияющая принцесса с ее верой в лучшее? Неужто одна маленькая победа так радикально меняет интерьер… и натуру?» Это был выпад. Испытание на прочность маски. Алекс подошла к своему столу, но не села. Она облокотилась о него, скрестив руки на груди — поза власти, поза вызова. «Натура, Аластор, как и интерьер, должна соответствовать цели. Прежний дизайн был привлекателен, но непрактичен. Он не внушал… должного уважения. А я пришла к выводу, — она сделала небольшую паузу, глядя ему прямо в глаза со статиком, — что в нашем общем пора расставить приоритеты. «Отель Хазбин» как цирк утешительных иллюзий — проект открыт, но не для всех. Теперь это место, где не спасают души, а переплавляют их. В нечто полезное». Его улыбка не дрогнула, но в глазах что-то промелькнуло — одобрение? Любопытство? «Переплавляют? Какое интригующее слово. И в какой именно… металл вы намерены их превращать?» «В инструменты, — четко ответила она. — В щупы для изучения слабостей этого города. В ключи к забытым дверям. В слух и глаза там, куда не ступала нога даже такой осведомленной персоны, как ты». Она оттолкнулась от стола и сделала шаг в его сторону. «Ты любишь хаос, Аластор. Я это знаю. Но даже самый красивый хаос можно направить. Я предлагаю не разрушать твои развлечения. Я предлагаю дать им… сцену побольше. И зрителей посерьезнее». Он замер, изучая ее. Воздух между ними сгустился, наполнившись незримым противостоянием двух воль. «Вы предлагаете партнерство?» — его голос потерял нарочитую бодрость, став низким, почти ворчащим. «Я предлагаю симбиоз, — поправила она. — Ты получаешь неограниченное поле для твоих… шоу и доступ к ресурсам, которые я начну собирать. А я получаю твою уникальную способность создавать контролируемый хаос и твое… умение убеждать несговорчивых партнеров. Но, — она подняла палец, и в ее голосе впервые прозвучала сталь, — есть условие. Ты — инструмент в оркестре. Самый виртуозный, самый заметный. Но дирижер — я». Аластор засмеялся. Это был не его привычный радио-треск, а низкое, урчащее рычание. «Смелое заявление, принцесса. Очень смелое. А что, если инструмент решит, что ему наскучила партитура?» В тот же миг Алекс почувствовала, как тени в углу комнаты зашевелились, потянувшись к ней, как щупальца. Давление, тяжелое и древнее, обрушилось на нее, пытаясь согнуть, запугать. Инстинктивная магия Чарли внутри нее затрепетала, испугалась. Но Алекс не была Чарли. Она была тем, кто видел его сценарии. Кто знал его слабости — его ненависть к скуке, его потребность в зрителях, его сделку, ограничивающую его истинную мощь. Она не отступила. Вместо этого она впустила в себя холодную, рациональную ярость, которая заменяла ей страх. И направила ее внутрь, в самое сердце чужой магии, пытаясь ухватиться за ее рычаги. Она не знала заклинаний. Но она знала принцип: в Аду воля решает все. И ее воля к власти в этот момент была острее бритвы. «Тогда, — произнесла она сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по ее коже пробегают искры чужой силы, — дирижер сменит инструмент. На менее капризный. Или, — она сделала шаг вперед, прямо навстречу наступающей тени, и тень на миг дрогнула, — устроит такое грандиозное, такое скучное и бюрократическое шоу по утилизации вышедших из строя механизмов, что ты будешь вспоминать этот разговор как приятное развлечение». Она не применила силу. Она ее продемонстрировала. Не магическую мощь — ее у нее не было. Она продемонстрировал абсолютное, ледяное бесстрашие и готовность идти до конца, играя по его же правилам — правилам шантажа, угроз и театральности. Статик в его глазах взорвался на секунду белым шумом. Давление спало. Тени отступили. Аластор склонил голову набок, как птица, увидевшая новый, незнакомый блестящий предмет. «О-хо-хо! — засмеялся он уже своим обычным, пронзительным смехом. — Восхитительно! Просто восхитительно! Какая… неожиданная глубина! Ладно, моя дорогая. Пусть будет по-твоему. Я буду твоим… инструментом. Пока мне интересна мелодия. Но помни, — он внезапно оказался прямо перед ней, его улыбка была в сантиметре от ее лица, — даже лучший дирижер может споткнуться о свою собственную симфонию». «Это риск, который я принимаю, — парировала она, не отводя взгляда. — А теперь, инструмент, у меня для тебя первое задание. Мне нужна информация о всех долгах, которые числятся за семьей Морнингстар, но о которых «забыли» упомянуть в официальных бумагах. Скрытые контракты. Негласные соглашения. Принеси мне их. В качестве демонстрации… твоей полезности, а также собери все, что сможешь о наших постояльцах и принеси мне». Он отступил, делая театральный поклон. «Как прикажете, маэстро. Это обещает быть весело!» И он растворился в тени, оставив после себя лишь легкий запах статического электричества и серы. Алекс опустилась в свое кресло, чувствуя, как дрожат ее руки от напряжения. Она выиграла первый раунд. Но война только начиналась. *** День прошел в холодной, методичной работе. Она принимала «гостей» — демонов, желавших «искупиться». Ее метод был прост и жесток. Она не слушала исповеди. Она задавала вопросы о жизни на земле, о том, кем человек был, что сделал, чтобы попасть в ад и финальным вопросом для всех было «О чем в жизни ты больше всего жалеешь на сегодняшний день?». Тех, кто отказывался или отвечал не про свой грех, врал или пытался улизнуть от ответа, она безжалостно вычеркивала. Тех, кто проявлял хоть каплю изворотливости или истинного раскаяния над своим грехом, помечала как потенциальный ресурс. Отель потихоньку превращался из приюта в настоящий отель. Только некоторые грешники, что проявляли больше изворотливости и кровожадности, вносились в другой список, список для возрождения фамилии Морнингстар. Вегги стала навязчивым фоном. Она металась между попытками «вернуть все как было» и приступами горькой обиды. Алекс игнорировала ее, как игнорируют назойливую муху. До поры до времени. Вечером, когда Алекс возвращалась в свои покои после очередного «отбора», Вегги перегородила ей путь в коридоре. На этот раз в ее глазах не было надежды, только боль и злость. «Хватит, Чарли! Просто хватит!» — ее голос дрожал. — «Я не знаю, что с тобой случилось, но это… это не ты! Моя Чарли не смотрела бы на меня, как на говно на подошве! Моя Чарли не превращала бы наш дом в контору! Где та, что пела со мной? Где та, что верила в нашу… в нас?» Алекс остановилась. Усталость, постоянное напряжение и этот вечный, дурацкий спектакль прорвали плотину. В ней закипело не только ее собственное раздражение, но и чужое, глухое эхо — отчаяние, преданность, любовь той, чье тело она украла. И это эхо вырвалось наружу с разрушительной силой. «ТВОЯ Чарли?» — ее голос прогремел, низкий и резонирующий, не ее голос, голос принцессы Ада, усиленный яростью. Светильники в коридоре мигнули, наполнившись багровым светом. — «Твоя Чарли была идиоткой! Которая позволила тебе вить из себя веревки! Она верила твоим жалким оправданиям, восхищалась твоим посредственным талантом, пока ты за ее прятала тайну, что ангел, сколько у тебя еще их может быть? Она отдала тебе все, а ты подорвала это доверие! Ты — ее главная ошибка! Ее позор! И она, эта дура, даже не могла этого увидеть, потому что была ослеплена тем, что принимала за любовь!» Она не кричала. Она изрыгала слова, и с каждым из них ее облик чуть менялся. Глаза горели алым адским пламенем, светлые волосы отдалились от головы, как от статического заряда, в воздухе запахло озоном и серой. На миг проступили контуры огромных рогов и острый, шипастый хвост — истинный демонический лик Морнингстар, который Чарли всегда подавляла. Вегги отшатнулась, ужас и боль исказили ее черты. «Чарли… что ты…» «Я НЕ ЧАРЛИ!» — прогремело эхо. — «Твоя Чарли умерла! Сгнила от своей слабости и твоего эгоизма! Я — то, что заняло ее место! Я — Морнингстар! И этот отель, и все в нем — теперь МОЕ! В том числе и твоя комната. Освободи ее. Сегодня же». «М-мою комнату? Но… мы же делили…» «Больше — нет, — голос Алекс вернулся к ледяной ровности, но демонические черты медпенно таяли, оставляя лишь бледное, жесткое лицо. — Ты теперь всего лишь сотрудник. Сотрудникам предоставляются отдельные помещения в служебном крыле. Или ты можешь уйти. Выбор за тобой». Вегги смотрела на нее, и в ее глазах что-то окончательно погасло. Все эмоции — обида, злость, надежда — схлопнулись в черную, бездонную пустоту. Она больше не верила, что это ее Чарли. Она увидела незнакомца, монстра в облике любимой. И этот монстр только что выжег в ней все чувства. Она молча, словно побитая собака, развернулась и поплелась прочь, по направлению к их… к своей бывшей спальне, чтобы собрать вещи. Плечи ее были сгорблены, походка — неуверенной. Алекс вошла в бывшую общую спальню следом. Комната, наполненная дурацкими безделушками, совместными фотографиями, остатками недавнего счастья, казалась ей теперь чужой и пошлой. Она молча наблюдала, как Вегги, не глядя на нее, судорожно сгребает свои немногочисленные пожитки в старый чемодан. Воздух был густым от невысказанной боли. Когда чемодан щелкнул, Вегги подняла на нее взгляд. В нем не было ничего. Ни ненависти, ни любви. Только опустошение. «Что бы ты ни была… удачи тебе с этим, — тихо сказала она, проходя к двери. — Похоже, тебе это нужнее, чем мне когда-либо была она». Она вышла. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Алекс осталась одна среди призраков чужой любви. Она медленно обвела комнату взглядом, затем подошла к окну и одним резким движением дернула шнур, распахнув тяжелые портьеры. Багровый свет ада хлынул внутрь, вытесняя уютный полумрак. Она повернулась к комнате, подняла руку и резко махнула ею. Невидимая сила, рожденная не магией, а чистой, сосредоточенной волей к уничтожению прошлого, рванула по комнате. Рамочки с фотографиями со звоном разбились о стену. Мягкие игрушки были отшвырнуты в угол. Дурацкие аксессуары с грохотом полетели в мусорную корзину. Она очищала пространство. Выжигала память. Через час комната была пуста и аскетична, как ее кабинет. Только большая кровать напоминала о прошлом. Этого пока было достаточно. Это было ее пространство. Только ее. *** Поздней ночью, когда Пентаграм-Сити пылал внизу, а отель затих, Алекс стояла в своем кабинете перед картой. В руке она держала серебряную печать Морнингстар. Она прикоснулась ею к центру карты, к изображению отеля, и прошептала, вкладывая в слова всю свою волю, всю свою холодную решимость: «Аластор». Слово повисло в воздухе, не эхом, а призывом, заклинанием, заключенным не в магию, а в чистый авторитет. И он явился. Не из тени, не внезапно. Кислотно-зеленые искры собрались в центре комнаты, сплетаясь в его фигуру. Он появился по зову. Как и было оговорено. «Маэстро, — произнес он, и в его голосе, под слоем привычной иронии, слышалось нескрываемое уважение (или, может быть, просто повышенный интерес). — Вы звали?» Алекс повернулась к нему, не выпуская печати из руки. «Да. Первый отчет о проделанной работе, инструмент. И новый вопрос». Он протянул ей тонкую папку из черной кожи. «Скрытые долги семьи Морнингстар, как вы и просили. Некоторые контракты весьма… пикантны. Включая один, подписанный твоим дорогим папочкой на поставку определенных… «развлечений» для одного из баронов Кольца Похоти. Очень просвещает». Она взяла папку, даже не взглянув. «Принято. А теперь вопрос. Ты знаешь всех и вся в этом городе. Кто из сильных игроков больше всего боится… перемен? Не просто хаоса. А перемены статус-кво. Появления новой, серьезной силы». Аластор замер, его улыбка стала задумчивой. «О-хо. Прямо к сути. Что ж… Кармилла Кармайн, конечно. Она любит порядок, особенно свой. Вокс с его медиа-империей ненавидит все, что он не может контролировать или транслировать. И Зизи, конечно. Новые серьезные игроки — плохо для бизнеса развлечений. Они предпочтут задавить такую силу в зародыше». Алекс кивнула, ее ум уже работал, раскладывая информацию по полочкам, строя новые планы, новые комбинации. «Спасибо. Это все. Можешь идти». Он склонился в еще одном поклоне, но не исчез сразу. «Позвольте поинтересоваться, маэстро… эта новая сила, которую вы собираетесь явить миру… она будет шуметь? Будет ли в ней… драма?» Она посмотрела на него, и впервые за весь вечер на ее губах появилось нечто, отдаленно напоминающее настоящую улыбку. Холодную, предвкушающую. «О, Аластор, — прошептала она. — Будет такое шоу, по сравнению с которым твои прежние развлечения покажутся кукольным театром. Я собираюсь переписать правила этого ада. И начать я собираюсь с того, чтобы все они вспомнили, что значит — бояться имени Морнингстар. А хорошее шоу, как ты знаешь, всегда начинается со страха в глазах аудитории». Статик в его глазах вспыхнул яркой, алой вспышкой восторга. «Восхитительно! Я с нетерпением жду начала!» И на этот раз он исчез по-настоящему, оставив ее одну в кабинете, залитом багровым светом из окна. Алекс подошла к нему, глядя на спящий (или, скорее, бодрствующий в разгуле) город. Первый этап был завершен. Кабинет переделан. Аластор усмирен и вовлечен в игру. Вегги изгнана из сердца и из спальни. Отель начал свое превращение из приюта в крепость. Она положила ладонь на холодное стекло. Отражение смотрело на нее алыми глазами, в которых не было ни капли сомнения, только ледяная, непреклонная решимость. «Отель Морнингстар открывает свои врата, — тихо сказала она городу, своему королевству, своему будущему трофейному залу. — Готовьтесь. Игра началась».