Будда смеётся

             Единственным горящим окном в их доме было окно в комнате Хенджина. Три часа ночи — или ближе к четырем… вторые сутки подряд. Хенджин перечитал всю эту гору бумаг одиннадцать раз — и на двенадцатый, дойдя до середины, начал клевать носом. Он и до этого клевал — и пару раз уснул, сидя за обеденным столом. На полчаса или на час. Потом поднимался, быстрыми и большими глотками выпивал давно остывший чай, давился бутербродом с сыром — и уходил обратно в свою комнату. Мать пару раз пыталась вызволить его оттуда — но Хенджин или делал вид, что не слышал, или притворялся спящим. Не отвечал ей. Может, мать думала, что это связано с отъездом отца обратно в Нью-Йорк — может, в голове у Хенджина были какие-то другие мысли… Говорить об этом они бы все равно не стали, а Хенджин — не стал бы делиться тем, чем он был озабочен второй день. Безмолвная эстафета — никто не хотел ее прерывать. В учебные годы Хенджин играл в баскетбол: сначала — в школьной команде, затем — в колледже. Бросить пришлось на четвертом курсе — нагрузка не позволяла заниматься чем-то помимо самой учебы. Хенджин перестал играть, но стал бегать по утрам и хотя бы через день делать зарядку. Потом случился Оливер, выпускной, переезд… и стало не до этого. Почти две недели он сидел без особых движений. Но сейчас, в четвертом часу ночи, резко поднялся из-за стола, нашел на полке спортивные штаны, футболку, кепку, чтобы заправить под нее отросшие волосы, и вышел на улицу — прохладную, полуночную, темную. Наверное, он был один такой — странный, раз решил побегать ни свет ни заря. Сил на это особых не было — за все это время он едва ли съел три бутерброда и выпил с десяток стаканов чая. Но тяжесть в голове оказалась сильнее — и ее нужно было вытрясти. Чтобы перенастроиться. Сменить волну. Освежиться — морально. И окинуть бумаги новым, не затуманенным взглядом. На пристани, куда Хенджин добежал, по-прежнему пахло тиной и рыбой. Ржавые пришвартованные лодки покачивались на волнах — от воды тянуло дневным теплом. Хенджин присел на обломок немного по-противному скользкого бревна, вытянул гудящие в бедрах ноги и, уперевшись руками, запрокинул голову. Ни одной звезды — облачно. Растянутая вата на небе. Мысли, стихшие на эти сорок минут, застенчиво и очень робко стали вновь появляться в его голове. И все-таки, два кота — черный и белый — это просто персонажи комикса — или какое-то тайное антиправительственное послание?.. Хенджин подумал об этом так, не то чтобы всерьез… Но он помнил, в какое время жил — и знал, в каком мире жил Феликс и все остальные обиженные и угнетенные. Можно было бы и дальше носить очки с розовыми стеклышками, слушать маму и папу и не обращать внимания на то, что происходило снаружи… но… Так вот, — Хенджин тряхнул головой — два кота: черный кот и белый кот. Два кота-космонавта. Кот по имени Кис и кот по имени Фил. Хенджин старался вспомнить, знал ли он кого из политических деятелей с похожими или созвучными именами… Вот только политикой Хенджин особо не увлекался, и думать в этом направлении оказалось бессмысленно. Пока что, по крайней мере. Что дальше?.. Белый кот и черный кот — могло ли это быть призывом к дружбе между белыми и цветными людьми? Если и могло — не натравило ли это на неё парочку озлобленных расистов, пожелавших доказать обратное? Звучало как идея — и где-то в записях Хенджин видел пометки Феликса о том же самом. Что еще? Влияние климатических изменений на миграцию птиц — но здесь Хенджин вообще не видел никаких связей с политикой или расизмом. Значит, его — за компанию? Хенджин вновь тряхнул головой — нет, должна быть связь. Еще раз: коты в космосе и миграция птиц. Если котов можно было бы хоть как-то связать с хоть чем-нибудь, то диссертацию о климатических изменениях и птицах — нет. Ничего, за что можно было бы зацепиться. Ничего, за что можно было бы стать для кого-то неугодным и нежелательным. Только если комикс о котах — не просто юмор, а миграция птиц — не просто исследование. Либо совпадение, либо не хватало еще одной переменной. Хенджин слишком дотошно изучил записи — и не мог упустить что-то из виду. Хенджин всегда погружался в текст, мог видеть его структуру, мастерски читал между строк и видел скрытые смыслы. И, если он не успел растерять свой навык меньше, чем за месяц после выпуска, выходило, что ничего экстраординарного в записях не было. Добровольное исчезновение — как говорила полиция. Но логика Феликса — по всему — говорила, что так не бывает. Домой Хенджин вернулся пешком — не стал бежать. Сел на крыльцо, прислонившись плечом к балясине, и снова глубоко задумался — о котах и птицах. Мысли уже не были такими хаотичными и сбивчивыми — но все еще не выстраивались в один стройный ряд повествования. Тяжелый вздох раздался в утренней тишине — Хенджин, поколебавшись, все же встал, отряхнул штаны и, стараясь сильно не шуметь, зашел в дом.       Утром — то есть ближе к шести часам — Хенджин пересекся с матерью в кухне. Та явно не ожидала увидеть его в такую рань, даже растерялась слегка: — Джин-ни? — Я. — Ты какой-то бледный. — Не выспался. — И от тебя… пахнет, — снизив громкость. — По́том. — Бегал. Сейчас в душ пойду, только воды попью. Мать не успела предложить ему позавтракать — Хенджин, залпом осушив стакан, утерся и, ничего больше не говоря, поволок ноги в ванную комнату. После пробежки он свалился в кровать — прямо так, в одежде, лицом в сбитую подушку. Проспал около получаса — и проснулся от сухости, стянувшей горло. Старался не думать о стопке бумаг, стоявшей на углу стола. Хотя бы час — чтобы подзабыть и сесть за чтение снова. С пустой головой. Хенджин продолжал горбиться над столом — мать уже вернулась с работы, попыталась вызволить его из комнаты под предлогом ужина, который — к слову — обещал готовить сам Хенджин, предложила вместе посмотреть телевизор, поговорить о чем-нибудь. И это пространственное «что-нибудь», отвлеченное от темы, о которой Хенджин действительно хотел бы поговорить, только больше отдаляло его от матери и от желания вести с ней хоть какие-то беседы. Так что Хенджин, сославшись на увлекшее его прочтение новой книги, остался в комнате. Снова перед ним были коты, птицы, числа — и места, которых он не знал. Были немногочисленные сведения от таких же немногочисленных свидетелей, которые, впрочем, не давали никакого толка, были «отписки» от полиции, были заметки Феликса на полях листов… И все. Хенджин закрыл папку, отложил ее в сторону и, уставившись в окно перед собой, сложил руки на груди. Прошло почти полгода… с момента исчезновения двух переменных в деле Феликса. Полгода — много или мало? Оставались ли шансы найти их живыми? Или хотя бы мертвыми?..       Еще несколько дней протянулись в мучительных раздумьях — и на пятый, поздно вечером, Хенджин собрался с оставшимися силами и покинул дом. Мать поинтересовалась, конечно, куда он в такое время направился, но у Хенджина был выдуманный повод: вечерняя пробежка на берегу. Тогда она успокоилась, подумав, верно, что Хенджин потихоньку, но привыкает, возвращается к прошлой жизни… А у Хенджина, казалось, начиналась новая. Не такая, какую он себе представлял, но она точно была лучше, чем беспокойства о собственном прошлом. В пятничный вечер людей в баре было больше, чем Хенджин думал увидеть. Он еле к стойке пробрался — напоролся на кого-то, наступил на ногу, неловко извинился, поклонившись, и, когда незнакомец неприкрыто засмеялся, поспешил поскорее скрыться с его глаз. Дурацкие привычки дурацкого воспитания. Не все азиаты в Америке были воспитаны по такому канону. — Привет. Из-за стойки. Кевин, разливающий по стопкам. — Привет, — Хенджин не смог присесть на стул — все были заняты. — Феликса видел? — Пару дней не было. Его работа душит. Но, может, сегодня придет. Обещал в ночь поработать. Здесь, в смысле. В баре. Хенджин покивал — неоднозначно: — Если увидишь Феликса, скажи, пожалуйста, что я его искал… — и засобирался выйти наружу, может, походить по улице, вдруг они бы встретились?.. — Если хочешь, можешь в подсобке посидеть. Транжирить запасы водки ты точно не будешь, да? — предложил Кевин. — Мышей там нет. Можешь книжку почитать, там целая полка. — Ну… — Хенджин пожал плечами. — Если он обещал прийти… — Обещал, обещал… Не всегда, правда, свои обещания сдерживает. Но это Феликс, я привык. Хенджин поколебался, но все же не удержался, чтобы не утолить интерес: — А что, он часто так делает? — Не сдерживает обещания? Ну, касательно подработки в баре — часто. Но я же сказал: его работа душит. Основная, то есть. Так что я правда не в обиде… — Что-то еще? — Что? — Другие обещания? Кевин призадумался: — Обещал как-то мне миллион долларов на день рождения подарить… и, сам понимаешь, не сделал этого. Хенджин тихо, еле слышно хмыкнул. — Вы подружились? — спросил Кевин, открывая очередную бутылку. Навряд ли то, что произошло, можно было бы назвать зарождающейся дружбой. — Не знаю. Нет. — Тогда зачем он тебе понадобился? Знал ли Кевин о том, что мучало Феликса? Хенджин пожал плечами: — Может, я чокнулся. — Ого, — посмеялся бармен. — Впервые вижу человека, который целенаправленно ищет общения с Феликсом… это… странно, вообще-то. Его обычно избегают. «Да что с ним не так?» — так и крутилось на языке, но Хенджин его — метафорически — прикусил. — Он не особо общается с кем-то… Майкл, я… и, мне кажется, это весь список его друзей. Не считая младшей сестры. «Было еще двое» — мысленно ответил Хенджин, но вслух произносить этого не стал. — Нет, общается-то много с кем, — продолжал Кевин, — но друзей мало. Знаешь, обычно американцы каждого своего мало-мальски знакомого называют «другом». Феликс не такой. Хенджин понимал и это — в этом они с Феликсом были схожи. — Я что-то разболтался… — Кевин вдруг прервал свой разговор о Феликсе. — Пойдешь в подсобку? Тут даже воздух алкогольный. И указал головой на дверь с потертой табличкой. Хенджин, поблагодарив, отправился туда. Свет — тусклый. Помещение — тесное, заполненное коробками с бутылками. Постеры какие-то, плакаты, вырезки на стенах — и полка, забитая книгами. Обшарпанные, почти разваливающиеся в руках — Хенджин взял одну наугад, аккуратно держа за корешок. «Доктор Живаго». Хенджин не удивился бы, будь эта книга из библиотеки Феликса. Но почитать не смог — издание на итальянском языке, которого Хенджин не знал. Поставил книгу обратно, беглым взглядом посмотрел другие — и, не найдя ничего, что могло бы его заинтересовать, сел на пол в углу, обняв колени руками. Глаза прикрыл. Устал. Но думать не перестал — так настойчиво Живаго лез к нему в голову. Эту книгу Хенджин тоже читал — и тоже на первом курсе. Плохо ее помнил, правда, потому что в тот момент она его особо не заинтересовала — но что-то вырисовывалось, однако — расплывчато, какими-то оборванными линиями и штрихами. Хенджин приоткрыл глаза — и посмотрел в стену через ресницы. Начал вспоминать лекцию господина Федорова — кусками. «Этот роман — вершина творчества господина Пастернака». Хенджин мысленно мотал дальше. «Во многом роман автобиографичен». И еще дальше. «Господин Пастернак в одна тысяча девятьсот двадцать первом году эмигрировал в Германию — в связи с болезнью отца». Не то… «В Советском Союзе печатать роман «Доктор Живаго» не торопились — из-за неоднозначных, по их словам, мнений господина Пастернака о событиях революции одна тысяча девятьсот семнадцатого года». Хенджин дернул головой. «В пятьдесят восьмом году господину Пастернаку была вручена Нобелевская премия, однако на его родине данное известие восприняли с негодованием и даже с упреком, так как по-прежнему считалось, что роман «Доктор Живаго» является антисоветским». Хенджин дергал ногой. «Одним из рабочих названий романа является строка из откровения Иоанна Богослова, двадцать-один-четыре: «Смерти не будет», те же слова звучат в стихотворении автора «Гефсиманский сад». Ольга Фрейденберг в своем письме господину Пастернаку признавалась: «Твои слова о бессмертии — в самую точку», так как генеральная идея романа, если можно так ее назвать, основный позыв, мотив произведения — историческая проблематика, связанная с земной жизнью, человеком в потоке истории. Господин Веденяпин говорил так: «Надо сохранять веру в бессмертие». Роман господина Пастернака действительно — бессмертен». Хенджин сверлил стену взглядом. «История и личность, поток времени… сознательно — человек живет для себя. Бессознательно — он является инструментом истории… частью исторических событий». Скрипнула дверь. — Чего ты здесь? — озадаченно. От Феликса. Хенджин вдруг, вырванный из своих мыслей, вздрогнул — и поспешил встать на ноги: — Тебя ждал, — выдал как на духу. И слегка смутился. — Не в смысле, что как собака ждал… просто… ждал. Феликс неопределенно повел плечом: — Ну, я пришел. Я сегодня в ночь работаю. — Знаю… Кевин сказал, — торопливо добавил. — Хорошо… будешь тут сидеть? Хенджин вышел из подсобки вслед за Феликсом. Народа не поубавилось — казалось, только больше людей привалило. Время близилось к девяти часам вечера. — Бессмертие… — сорвалось с его губ. Тихо, не слышно почти. Однако Феликс, вставший за стойку вместо Кевина, все равно нахмурился: — Что? Вместо подколок и шуток. И Хенджин — продолжил: — Одним из рабочих названий «Доктора Живаго» было «Смерти не будет». Идея бессмертия… ну, не физического. А идейного бессмертия. В голове у Хенджина кишели мысли. Феликс смотрел на него с нескрываемым недоумением: — Ты о чем?.. — Как у господина Пастернака в его истории. Он же и создавал… роман-бессмертие. Он постоянно на это ссылался. Там же строчка из откровения Иоанна Богослова… — и замолчал. Но всего на пару секунд: — Я о том, что, может, мы ищем не людей — а идею, ради которой они исчезли?.. Я говорю о том, что… — Ты там нахерачился что ли? — перебил Феликс. — А говорил, что не пьешь… — Я и не пил… — стихая. Сел на освободившийся стул. Люди от стойки рассосались по углам и шумным компаниям. — Сок будешь? — словно Феликс не желал больше слушать эти бредни — по крайней мере, тон его показался Хенджину холодным и отстраненным, может, отчасти циничным. И тогда Хенджин, нахмурившись, произнес: — Мне пришла мысль… И Феликс вновь его перебил — бесцеремонно: — Очень мило. Ты просидел в подсобке почти час для того, чтобы вывести из материалов дела — литературный вывод?.. Я дал тебе факты — да, не самые, конечно, содержательные, и все же, и ты сделал из них… Тогда перебил Хенджин — не вспыхнув спичкой, нет, но показав зубы: — Факты на бумаге — это буквы! — говоря об очевидном. — Я — читаю слово! Я складываю слова в предложения, предложения — в текст! Это — моя работа! — гневным шепотом. — Ты математик, ты должен понимать такой простой алгоритм. Без теории твои факты — белый шум! Феликс склонился к нему через стойку: — Твой вывод звучит как бред бабки-прорицательницы. Хенджин отпрянул — но договорил с очевидным оскалом: — Ты хочешь их найти — или хочешь доказать, что все вокруг — идиоты, а ты — один-единственный правый?.. Феликс промолчал. Хенджин — видимо — снова палил из пушек по несчастным воробьям: — Ты сам сказал, что здесь нужен мой язык. И какого черта теперь ты его отвергаешь?.. На это Феликс промолчал тоже — отвернулся к полкам с алкоголем, взял ром, коробку гранатового сока, стопку и граненый стакан… Поставил на стойку, налил себе, Хенджину, придвинул сок к нему — все еще молча. Хенджин, также не говоря ни слова, отпил немного. — Хорошо, — прорезался голос Феликса. Он отошел в сторону, к вешалке со своими вещами, достал оттуда тетрадь, положил перед Хенджином. — Это, — указал на нее взглядом, — мои цифры, — затем — указал взглядом на чужой стакан, — это — твоя гипотеза. А это, — и на свою стопку, — наша цель. Докажи мне, что между всем этим есть связь. Не в теории — а на деле. На практике. Докажи мне, что ты видишь эту связь — и убеди меня в ее правдивости. Конкретика, Хенджин. Хенджин насупился. — Найдешь — сможем говорить дальше, — бросая вызов, — нет — тогда не связывай свои литературные бредни с моими математическими доводами. Хенджин смотрел Феликсу прямо в глаза — без стеснения. Не отводя взгляда — долго, дотошно, зло. И выдал — спустя секунд тридцать молчания: — Они все находятся в одной плоскости. Это факт. Оспоришь? Выражение Феликса было нечитаемым. — Общий жизненный мир. По Гуссерлю. Действительный, окружающий нас мир. Мир, в котором мы живем. Не только личная жизнь человека, но и общественная, а значит — общая. Общая — историческая. Я доказал? — При помощи философии? Философия вообще — не наука. — Да много ли математику известно?.. Феликс фыркнул — и взял свою стопку: — Математика — факт. — Литература — паттерн. Философия — связующее. — Философию невозможно познать научными методами. — Как и саму жизнь. Ты вновь мыслишь формулами и теоремами, Феликс. Мир не состоит из них. — Хорошо, — но Феликс не сдавался, пусть и смиловался. — Но плоскость — это общее условие. Покажи мне связь. Докажи, что перемещение одного предмета или взаимодействие с ним ведет к неизбежному изменению другого предмета. Не говори о пространственной связи. Покажи на примере. Хенджин, не переставая смотреть в глаза Феликса, взял свой стакан — и вылил немного сока в его стопку: — Вот тебе — на примере. Что-то изменилось, да? — Изменилось, — неожиданно спокойно ответил Феликс. — Ты испортил мой ром. Хенджин фыркнул: — И чтобы ты знал, Гуссерль познавал социальную сторону науки. И то очевидное и значимое для людей — есть основа объективности. Наука — осознание. Осознание — жизненный мир. А ром твой — и без моего сока был дерьмом. — Видимо, я сторонник сциентизма. — Прими к сведению то, что истина может рождаться из опыта и интерпретации. И моя интерпретация — не беспочвенна! — уже с некоторой детской обидой из-за непринятия. Феликс — почему-то — улыбнулся. Одним уголком иссохших губ: — И все же, портить мой ром — вандализм. — Ну так не пей. Я тебя не заставляю. Я всего лишь показываю тебе, что математика — одна из составляющих в более широкой системе. — Ты — невыносим. Теперь — почему-то — улыбнулся Хенджин. Также — одним уголком губ: — Вперед ногами — все вполне себе выносимы. Вот с этим сложно было поспорить — Феликс и не стал. — А вы, ребята, все там же, на том же месте… — прокуренным голосом. Майкл. Он сел на соседний стул, приставив костыль к стойке, и кивнул на бутылку рома. — Мне тоже плесни, приятель. — Ты оплатил свой предыдущий долг? — Феликс поменялся в выражении — стал будничным, рабочим. Таким, каким он должен быть здесь и сейчас. Хенджин отвел взгляд, заскользил пальцами по поверхности начищенной стойки. Задумался. — Есть три места, Феликс, куда я не пускаю посторонних: душа, очко и бумажник. Плесни, я сказал, не делай мне мозги… — и глянул на Хенджина. — Ты этому уже их сделал, как я понимаю… — Кто кому… — риторически. Но все-таки налил ром. — Как твоя нога? — учтиво. — Ого! Ты об этом вспомнил! — прищурившись. — Так приятна твоя забота, Феликс! — Нет, правда, как она? — от Хенджина, подавшего голос. Робко. — Не так болит? — Не так, но все-таки болит… я скорее жив, чем мертв… Но ничего, все там будем, — каким-то неуместно радостным тоном. — А чипсы? — обращаясь к Феликсу. — Тебе какие? — Какие дашь, мне все равно! — Могу никакие не давать. — Тю-ю-ю! — Майкл нахмурился. — Сырные давай! Они оба опрокинули по стопке, Майкл бессловесно попросил еще, а Хенджин, вдруг почувствовав себя лишним, тихонько слез со стула. Он не хотел прощаться или назначать новую встречу — потом бы пересеклись. Тогда, когда у обоих уложится в голове… — А я смотрю на него — и понимаю, Ликс, чего ты вдруг решил Хенджина терпеть… Хенджин, пусть обращались не к нему, не смог не остановиться. Нахмурился — также, как нахмурился Феликс: — О чем это ты? — Они похожи. Чем-то. Не знаю, чем конкретно, может… Выражение Феликса внезапно сделалось тяжелым, почти железным, нечитаемым: — Не похожи, — сквозь зубы. Но Майкл фыркнул: — Еще как похожи!.. И не по той причине, что оба — азиаты. Этот тоже по-английски уходит… ну хоть бы слово сказал на прощание! — поворачиваясь к Хенджину — и смотря на него с негодованием. — Где твое воспитание, дружок?.. Хенджин был застан врасплох — и не из-за замечания Майкла. Из-за Феликса, неморгающим взглядом глядящего на него. То ли со злобой, то ли с ненавистью, то ли с непониманием… или со всем вместе. Хенджин не стал догадливо спрашивать, кого имел в виду Майкл — и, неуклюже поклонившись, как бы по старой привычке, ушел. Ни слова не сказав.       Мать сорвала с настенного календаря листочек — и так наступило тринадцатое июня. Очередная пятница. Хенджин безэмоционально мешал в тарелке с молоком хлопья-колечки, смотрел куда-то мимо телевизора и старался ни о чем не думать. Мать не лезла к нему — знала, что бесполезное это занятие, неблагодарное. И Хенджин — наверное, впервые за всю жизнь — был благодарен ей за это. «Они похожи» — неутихающей, заевшей пластинкой. «Не похожи» — остро, почти болюче. Хенджин его не знал — каким, то есть, он был в жизни. Хенджин знал по бумагам, записям, малочисленным показаниям… но даже Феликс о нем не говорил. Ни о нем, ни о ней. Кем вообще они приходились Феликсу — и почему Феликс полгода жил их поисками? На эти вопросы, как и на все другие, у Хенджина не было ответа. Он отложил папку с бумагами на полку, загородив ее своими тетрадями и тонкими книжками в мягком переплете, словно старался убрать с глаз, подзабыть ее, чтобы с чистой головой вернуться к ней позже. Но даже так, не видя бумаг, все равно думал — засыпал с этими мыслями и просыпался с ними же. Думал про котов-космонавтов, про мигрирующих птиц, про политику, в которой особо не смыслил, про расистов, про Феликса… и мимоходом — про выпускной, работу отца, Оливера, переезд, баскетбол и вечерний бег до пристани. И все это странно и как-то очень неестественно мешалось, переплеталось между собой тугими морскими узлами, которые не то чтобы разорвать — даже разрубить было бы невозможно. Хенджин ворочался в кровати — и днем, когда ложился после обеда, и вечером, когда, утомленный солнцем, как бы отдыхал после прогулки в саду, и ночью, когда должен был спать. В бар Хенджин не приходил, с Феликсом встреч не искал — но и Феликс, знавший, где жил Хенджин, не наведывался к нему ни утром, ни днем, ни вечером, ни ночью. Хенджину думалось, что — все, кончилось их недолгое сотрудничество. Подумал, что Феликсу больше не нужна его помощь — и хорошо, наверное, отвязаться от обязанностей, хорошо, наверное, перестать думать не о своих проблемах, хорошо, наверное… а что-то детское, что-то обидчивое в его натуре жаждало чужого признания. Головой — Хенджин понимал, что это глупо, что признание такой высокомерной выскочки — как Феликс — ему не нужно, не сдалось, не за чем… но детское-обидчивое грызло, обсасывало косточки, требовало, чтобы Хенджин ощутил свою значимость. Детское-обидчивое жаждало признания — такого, чтобы утереть нос себе. Чтобы утереть нос отцу, матери. Чтобы утереть нос самой жизни — так несправедливо и жестоко обошедшейся с ним.       Но наступило пятнадцатое число, воскресенье, в которое Хенджин — хотел он того или нет — должен был съездить с матерью в продуктовый магазин. И еще куда-то… Хенджин прослушал — не до этого было. — Ты выглядишь очень задумчивым, — аккуратно произнесла мать, когда они оказались в салоне джипа. — Что-то читаешь? — «Преступление и наказание». — Это кто написал? — Господин Достоевский. Мать не читала русскую литературу — ей больше были по душе французские книги, в особенности — старые: Руссо, Вольтер, комедии Бомарше, драмы Расина и Корнеля… их Хенджин тоже знал — но особой страсти к ним не питал. Ему казалось, что французы любили драму ради драмы — а у немцев и русских, по его мнению, получалось зреть в корень проблемы, и страдания их не были напускными. — Может, стоит уже выучить язык? — Для чего? — Чтобы читать в оригинале. — Ты «Фигаро» тоже в переводе читала. — Ну, — она пожала плечами, — я и не книжный червь. Я так, ради интереса и развлечения. Хенджин находил эту беседу бестолковой, ведущейся ради того, чтобы вестись. Потому уставился в открытое окно. Погода не была такой безжалостной, как до этого; прохладная, немного осенняя. — Не хочешь погулять сегодня? Погода прекрасная, — продолжала мать. — Можем сходить в парк. Посмотрим на уточек в пруду. — Я вечером — бегать. — Ну, до того, как уйдешь. Времени еще полно. Хенджин не хотел — планировал в действительности провести день за чтением чего-нибудь отвлеченного, а поздно вечером — на пробежку. До пристани, там посидеть, и обратно. — Я думал, ты проведешь свой выходной для себя. — Мы давно не гуляли вместе. Но если не хочешь — я не заставляю. Хенджин все еще не хотел — но в голосе матери прозвучала та самая нотка хрупкого, срывающегося отчаяния. Хенджину не нравилось ее слышать. Он правда их любил — и мать, и отца — и ему не хотелось чувствовать себя… неблагодарным. Не хотелось принимать эту правду. Неблагодарный. Ни отец, ни мать никогда не называли его так. Но Хенджин чувствовал, чуть ли не кожей, физически, что они думали о нем именно так — не-бла-го-дар-ный. «Мы делаем это все для тебя» — сказал отец в мае, когда помогал им собирать чемоданы. «Для тебя и для твоей безопасности» — добавила мать, укладывая обмотанную прочной тканью трипитаку на дно чемодана. «Мы не хотим, чтобы это повлияло на тебя» — продолжал отец — твердым, сухим голосом. «Ты ни в чем не виноват». Хенджин сдержался тогда, не стал показывать, что ему больно. Не стал говорить, что он — виноват. Не стал доказывать обратного. В нем все еще боролись два чувства — глупая, болезненная привязанность и горячая, озлобленная обида. Он оправдывал Оливера — не перед ними, а перед самим собой. Оправдывал — надеясь на то, что так просто получилось. Но так не просто получилось; Оливер всегда был таким. И Хенджин всегда закрывал на это глаза. — Может, хочешь поесть сегодня вредной еды? — мать прервала поток мыслей. — Я бы не отказалась от острых крылышек и картошки-фри. — Давай, — безразлично. — И ванильное мороженое в стаканчике… — покивала головой. — Тебе нравится с сиропом, — не спрашивая. — Я никогда не понимала этого. Это слишком приторно. — И зубы потом болят, — без сил поддерживая разговор ни о чем. — Ты помнишь свой первый выдранный зуб? — женщина не скрыла улыбки. И Хенджин, искоса глянув на нее, неосознанно улыбнулся тоже: — Это была идея отца. — Иногда мне кажется, что он ставил на тебе опыты… — со смешком. — То шатающийся зуб веревочкой к дверной ручке привяжет, чтобы выдернуть, то начнет учить тебя с тарзанки прыгать в воду… — Зато я научился плавать. — Наверное, у него тоже детство в одном месте играло. Хенджин пожал плечами. — Я рассказывала тебе, как он сделал мне предложение? — Не помню. Нет, наверное. — На Хэллоуин. Он нарядился в вампира… притом — очень стремного… и пришел голосить серенады под моим окном в общежитии. Ночью. Я болела в тот день, у меня была высокая температура, жар, бредни… и я увидела его в окно — и чуть не упала в обморок. Думала — все, доболелась. — Он правда так сделал? — Он был шутником. Ужасным. О том, куда все это делось, Хенджин расспрашивать не стал — хмыкнул, болезненно улыбаясь, и снова отвел взгляд к окну. — На твою выписку он тоже хотел прийти в костюме вампира. Я не помню, как уговорила его не делать этого… представляешь? Отец-вампир на фотках из роддома. — Это было бы забавно. Поход в продуктовый магазин был недолгим. Потом — мебельный. Нужно было купить на замену два стула — старые при переезде покоцались, и матери не нравилось, как они выглядели. Хенджину было все равно — он на стульях сидел, а не глазел на них, но спорить не стал. Потом — поход в «КФС». Острые крылышки, картошка-фри, кока-кола и два мороженых в рожке. Потом — парк, озеро и уточки. Скамейка чуть поодаль, приятный ветерок и шум из маленьких кафе. Мать, устало выдохнув, уложила свою голову на плечо Хенджина и, указав пальцем на пруд, спросила: — Правда они милые? — Утки? — Да. Хенджин неопределенно ответил: — На день Благодарения ты так не говоришь. — На день Благодарения готовят индейку, — она посмеялась. — Ты не различаешь? — Что это — птицы, что индейка — птица. — Ты только что ел крылышки. — Ты их ела. Я съел только мороженое. — Разве?.. — растерянно. — Я одна съела целое ведрышко? — Ты не заметила? Мать тихонько посмеялась: — Я была такая голодная… — Я обещал готовить ужин. Извини. — Я знаю, что ты тоже устаешь. Умственная работа выматывает. Хенджин рассеянно покивал: — Наверное.       Семнадцатого июня, рано утром, Хенджин еще до подъема матери на работу ушел из дома. Сначала — на пробежку. Потом — ноги повели его к бару. Вряд ли в половине седьмого утра он был открыт для посетителей, но, может, Кевин или Феликс работали в ночь и еще приводили бар в порядок. Хенджин дернул двери — закрыты. Рядом — ни души. Расписанная бочка, на которой когда-то сидел Феликс. Хенджин тоже на нее присел — не ждал, что Феликс объявится, но и уходить сразу же не планировал. Прошло много дней с тех пор, как они виделись в последний раз — и много дней, которые Хенджин провел в анализе работы, переданной ему Феликсом. Что имелось? Две переменные, пропавшие из уравнения. Итог — безуспешные поиски. Хенджин ничего не знал ни о нем, ни о ней. Не знал, кем они приходились Феликсу. Не знал, почему Феликс их искал. Не знал, почему они исчезли. Не знал, что — или кто — заставило их или помогло им это сделать. Были ли связаны с этим коты-космонавты, птицы, политика, расизм и бессмертие — Хенджин тоже не знал. Да, полиция говорила: «Добровольно ушли». Да, Феликс в это — не верил. Хенджин был сторонним наблюдателем — и понимал, что ему нужно стать ближе к этому делу, чтобы добраться до сути. Скреблось внутри, сжималось — хотелось знать, не скрыл, не утаил ли чего Феликс, все ли он дал в его руки, не было ли какой информации, которая могла бы перевернуть все с ног на голову?.. Хенджин не имел права требовать от Феликса чего-то — но Феликс сам сказал о том, что здесь нужен язык Хенджина, сам пришел к нему с просьбой… и по этой причине, получалось, Хенджин мог бы аккуратно уточнить… Хенджин провел около закрытого бара около сорока минут, если верить наручным часам, никого не дождался, не увидел ни одного знакомого лица — и, спрыгнув с бочки, направился домой. Решил, что наведается сюда вечером — и если не у Феликса, то у Майкла или Кевина узнает что-нибудь новое. Хенджин вернулся ближе к восьми часам вечера. У бара, на углу, стоял серолицый мужчина, которого Хенджин видел пару раз, и курил. По запаху на табак похоже не было. Курил, смотрел словно в никуда, уперевшись плечом в кирпичную стену, и то и дело дергал край своей рубашки. Хенджин прошел мимо. В этот день в баре людей почти не было — может, потому что вторник, может, потому что не самое позднее время. За стойкой — Кевин. Понурый какой-то — не сразу заметил даже, как Хенджин обратился к нему: — Все в порядке? — Не могу с налогами разобраться, а Феликса как назло нет… — Кевин механически протирал стойку. — Обещал мне помочь… — И снова не сдержал своего обещания? — догадливо. Кевин посмеялся — но без особого веселья: — Да. — А Майкл где? — У него нога разболелась, так что он дома тусует крайние дни… сок будешь? Хенджин отрицательно мотнул головой: — Не хочется. — Может, чаю тебе заварить? Отказываться во второй раз стало неудобно, так что Хенджин согласился: — Если не сложно. — Пустяки, — Кевин оставил тряпку на поверхности стойки. — Сейчас я, сгоняю чайник поставить. Последи тут пока, чтобы никто водку не утащил. Хенджин снова согласился — кивком. Обернулся на посетителей бара, выискивая взглядом Феликса, но того — верно сказал Кевин — как назло нигде не было. Но отчего-то Хенджин верил, что Феликс обязательно явится. — Вот, выбирай, — вернувшийся из подсобки Кевин поставил перед Хенджином целую коробку с разными видами чая. — Есть молочный улун. Не заварной он, конечно, не такой вкусный, но чем богаты… — Улун звучит круто. — Ты тоже какой-то безэмоциональный. Майкл сказал, что вы с Феликсом в последнюю встречу как-то… не повздорили, но явно друг друга недопоняли. Хенджин фыркнул: — Я вообще ничего плохого не сделал. — Феликс рассказал тебе о своей маленькой трагедии, да? — Да. — И что думаешь? Хенджин нервно застучал пальцами по стойке: — Ничего определенного. Обрабатываю несколько вариантов — в том числе и полицейский. — Просто ушли? — У меня было бы больше мыслей, если бы Феликс поведал мне, кем ему приходятся Кэрриган и Кристофер, — и, выждав паузу, спросил: — Ты знаешь? Кевин, подперев голову рукой, отвел взгляд: — Не уверен, что я могу рассказать тебе все, что мне известно… Раз Феликс тебе об этом не говорил… — Просто скажи, они были близки? Кевин кивнул: — Достаточно близки, чтобы Феликс сошел с ума из-за этого. Хенджин даже не подумал, прежде чем спросить: — Ты же знаешь, где Феликс живет? — Конечно, знаю. Он мой друг… — Кевин не сразу понял. — Так, стоп, ты хочешь к нему в гости наведаться? — Почему нет? — Не знаю, хорошая ли это идея… — Феликс вообще однажды за мной проследил. Так что это будет честно. — Око за око — и мир ослепнет, Хенджин, — неловко посмеялся Кевин. — Я не собираюсь ему мстить. Я просто хочу, чтобы он рассказал мне больше. Он сам попросил о помощи, — на этих словах Хенджин понизил тон: — Он сам пришел ко мне и признался, что ему нужен мой язык. Потому что его математическая прагматика дала сбой. Кевин размышлял — долго, наверное, мучался, метался между «другом» Кевином и «наблюдателем» Кевином. — Я не скажу, что ты назвал мне адрес. — А то Феликс не поймет… — Он может подумать на Майкла. — Еще лучше, — со смешком. — Кажется, чайник кипит. Я сейчас. Неоднозначный ответ. Хенджин не терял самообладания — и терпеливо ждал, когда Кевин созреет. — Кем он работает? — Феликс? — Да. — А самому как кажется? Нервный ходит, злой… — Кевин придвинул к Хенджину стакан ароматного улуна. — Ежится постоянно. — Он же математик. Разве математики не все такие? — Слава богу, у меня в поле зрения только один такой гений. Хенджин смочил горло: — У него есть высшее образование? — Есть, конечно. Он при каждом удобном случае им кичится. — Не вижу в этом ничего зазорного. — Ну да… — Кевин хмыкнул. — Я еле восемь классов окончил. Дальше не пошел учиться. — Что так? — Не мое. И нигде не учат, как разговаривать с людьми по душам. Так что я занялся самообразованием. — Психология? — Хренология, Хенджин. Делать мне нечего? Я людей спаиваю, какая, к черту, психология?.. Оба посмеялись — но так, вымученно. — А с налогами мне все-таки надо как-то разобраться… — задумчиво произнес Кевин. Достал из ящика бумагу, ручку, что-то написал. — Да, надо бы… — и как бы невзначай подсунул эту бумажку Хенджину. Быстрый, почти воровской жест. — Скоро по счетам платить, а у меня не сходится ничего. Намек был понят — и бумажку с наскоро написанным адресом Феликса Хенджин сунул в карман джинсов: — Обязательно разберешься с налогами. — Ага, если кто-нибудь приведет сюда Феликса… Чай Хенджин все-таки допил — и, оставив несколько долларов за сок и чай, поднялся с места: — Спасибо за гостеприимство. В который раз. — Это взятка? — указывая взглядом на купюры. — Нет, это чаевые. Кевин для приличия помотал головой, но деньги в кассу все равно положил. Хенджин шел навстречу очередной конфронтации — и, не опасаясь, хотел столкнуться с ней лицом к лицу. Он был готов к поединку — интеллектуальному, математически-литературному, может, даже к тому, что Феликс ударит его. Адреналин, азарт — и кипящая в жилах кровь. Сердце не просто билось — а стучало по ребрам, ритмично, быстро, подгоняя Хенджина, заставляя сорваться с шага на бег. В этот момент Хенджин вдруг почувствовал себя таким живым, что из глаз сами собой потекли слезы. Это было так глупо — и он посмелся бы, если бы не бежал, как марафонец. Свет в чужом доме горел. Сам дом — в противовес представлениям Хенджина — был хорошим, не похожим на пристанище отшельника. Хенджин бы даже сказал, что дом выглядел уютно — не самый новый, конечно, не свежевыкрашенный, но да — хороший. Хенджин сверился с бумажкой — адрес тот. Так что он, быстро поднявшись по крыльцу, бесцеремонно затарабанил в дверь: — Феликс! — и громко позвал. — Это Хенджин. Открой! Дверь открыл не Феликс — девушка, очень на него похожая, но не он сам. Она посмотрела на Хенджина с недоумением, в котором буквально читалось то же самое недоумение, которое Хенджин наблюдал пару раз во взгляде Феликса, и само додумалось, что она — его сестра. Майкл упоминал. Или Кевин. — Феликс дома? — Ты кто? — не отвечая на вопрос. — Почему ты стучишь в нашу дверь как умалишенный? Хенджин стушевался: — Извини, я не хотел пугать… мне очень нужен Феликс. — Ты не похож на школьника… Хенджин опешил: — А я должен быть на него похож? — А кто еще прибежит к Феликсу поздно вечером с такими воплями?.. Хенджин не знал. — Феликс проверяет тетради, — но в дом пропустила. — Подожди здесь. Я скажу, что к нему пришли… Хенджин, да? — Да. И если он скажет гнать меня взашей — напомни, что ему нужен был мой язык. Девушка нахмурилась — и Хенджин снова стушевался: — Не в прямом смысле. В переносном. — Ладно… — не переставая странно смотреть на Хенджина. — Передам. Хенджин стоял в коридоре, сунув руки в карманы, и не мог не топтаться на месте. Готовность и заряженность на поединок улетучивалась — но намерение Хенджина оставалось прежним. — Он сказал гнать тебя. — Ты напомнила про язык? — Боже… — поморщилась. — Феликс! — и крикнула куда-то в комнату. — Хенджин просил передать, что тебе нужен его язык! — Какая мерзость! — донеслось из глубины дома. — Гони его нахер! — Гони сам! — недовольно. — Почему я вообще должна быть вашим почтовым голубем? У меня своих дел полно! — и, попросив Хенджина снять обувь, наказала: — Будете кидаться стульями — не попадите, пожалуйста, в зеркало. Оно старое. Семейная реликвия. И, не дожидаясь ответа, ушла, поднявшись по лестнице на второй этаж. Хенджин, замешкавшись, все же прошел в гостиную. Феликс и не думал смотреть в его сторону — был занят. Сгорбившись над столом, как и Хенджин бо́льшую часть своего времени, разбирался в тетрадях. Но — вероятно — не в тех, в которых бы хотел, потому что на его лице отображалось то ли отвращение, то ли негодование… то ли все вместе. Хенджин переминался с ноги на ногу, стоя в одних белых носках, без тапочек, и Феликс, лишь искоса, украдкой бросивший на него взгляд, неожиданно фыркнул: — Беленькие носочки. Как по-американски. — Почему она сказала, что я школьник? — Хенджин осматривал гостиную. Тоже — хорошую. Приличную. Не такую, какую представлял увидеть. Зеркало и вправду было — недалеко от Феликса. Видно, что старое, — по раме было понятно — но красивое. Оно не вписывалось в жизнь Феликса. Да весь этот дом… — Ты видишь, чем я занят? — вопросом на вопрос. — Вижу. — Ну и? — все-таки посмотрел — прямо в глаза. Но через стекла очков его взгляд не казался таким проницательным. — Так ты учителем работаешь? — Нет, я по доброй воле каждый свой день говорю о математике… — Лето же. Каникулы. — Ага, а некоторым детям поступать в следующем году. Курсы длятся до середины июля. Хенджин все еще не доставал рук из карманов: — И… ты по этой причине не пришел помочь Кевину подсчитать налоги? — Боже, — Феликс взвыл. — Кевин… он сказал тебе, где я живу, — констатация факта. Хенджин не стал отрицать — просто промолчал. — Я завтра к нему приду. Это все? — Что — все? — непонятливо. — Все, за чем ты сюда пришел? Хенджин мотнул головой. Но снова — не ответил. — Вломился ко мне в дом, напугал сестру, — продолжал Феликс. — Выставил меня идиотом — со своим языком… — Ты сам так сказал. — И что, ты мне до конца дней будешь это припоминать? — Нет, — Хенджин не чувствовал себя ни на йоту свободнее, но постарался достать наконец руки и не выглядеть таким закрытым. — Я пришел, чтобы… — но слово не находилось. Помочь? Утереть нос? Хенджин снова мотнул головой: — Ты не принимаешь мою гипотезу? — О бессмертии? Иди к черту, Хенджин. Эзотерический бред. — Ты же понимаешь, что я говорил об этом не как о чем-то прямом? — Извини, в видах метафор не разбираюсь, — и уткнулся в тетради. Что-то в них черкал. — Это не метафора. — А что? Хенджин не знал наверняка — но заставил себя говорить так, как думал: — Это грань — между твоим математическим миром и жизнью. Повседневной. Той, которая окружает всех нас… — Я все еще сторонник сциентизма, — пробубнил Феликс. — Знаю. Но это же не единственно верная точка зрения, да? Математические расчеты не сошлись, твоя система дала сбой — и… — Есть что-то новое, что ты можешь мне рассказать? — перебил. — Или опять будешь зазывать в секту сторонников Гуссерля? — Нет, — не так твердо, но без колебаний. — Теперь я точно знаю, где кончается твоя математическая натура — и начинается твоя жизнь, — он огляделся еще раз, словно стараясь зацепиться за чем-то взглядом. — И я скажу так, как думаю. — Говори, — не бросая вызов, но с некоторой озлобленностью. Хенджин и сказал: — Ты боишься смешать эти две составляющие. Как сок и ром. — Смелое заявление… — Ты дал мне шифр, но спрятал от меня ключ, — продолжил Хенджин. Феликс, казалось, сгорбился над столом еще сильнее — так, что лопатки натянули на себя ткань домашней футболки. Хенджин прочистил горло: — Ключ — это ты, Феликс. Со второго этажа раздался хохот — такой, что в ушах заложило. Потом — торопливый шаг. И сестра, появившаяся в гостиной, схватилась за живот: — Ликс! — не обращая внимания на гнетущую атмосферу — и напряжение, повисшее в воздухе. — Это ты ответил Дереку на письмо? — Какое письмо? — со скрежетом на зубах. Сестра пыталась отдышаться: — Я проверила почту и мне пришел ответ… Ну он же не знает, кто такие Паоло и Франческа, зачем ты его мучаешь?.. Он даже не слышал о том, кто такой Данте! — Чтобы он к тебе не лез. — Потому что он черный? — Потому что он мудак, Оливия. Мой лучший друг и старший товарищ — черный. Девушка не переставала смеяться: — Мне жаль Дерека. — Мне тоже. Сложно жить с мозгом пятилетнего ребенка, когда тебе двадцать один год. — Ты жестокий, — Оливия вытерла слезы смеха. — А ты похож на балеруна из труппы Большого Театра, — вдруг обратилась к Хенджину. — Милые носочки. — Спасибо? — растерянно. Вряд ли это был комплимент. Девушка взорвалась очередным приступом хохота — и все же покинула их, с трудом поднимаясь по лестнице из-за смеха. Феликс проводил ее взглядом старшего брата: — Она долбанутая. Временами. Не обращай внимания. — Зато она знает, кто такой Данте. — Она читала мне «Божественную комедию» вслух. Я заставил. — Зачем? — Чтобы отличала нормальных парней от мудаков, — как само собой разумеющееся. Хенджин хмыкнул: — Можно еще Флобера почитать. «Госпожу Бовари». Там тоже есть мудаки. — Ага, а Эмма — самый главный мудак. Это все? Как бы подводя итог их разговору. Хенджин поджал губы: — Это все — если ты не хочешь сказать мне что-то еще. — Что? — То, чего нет в бумагах. Феликс вдруг закрыл непроверенную тетрадь, встал из-за стола и, сняв очки, протер линзы полой футболки: — А что ты хочешь услышать? — устало. — Правду? — Какую? Думаешь, я их похитил и спрятал в подвале? — Нет, — нахмурился Хенджин. — Просто расскажи мне о Кэрриган и Кристофере. Кто они для тебя — и кто ты для них. Феликс положил очки на стол. Взгляд отвел — куда-то в тетради им уткнулся, брови нахмурил. Отвечать не торопился — и Хенджин, неуютно переминаясь с одного белого носочка на другой, снова сунул руки в карманы. — На что это влияет? — все же ответил Феликс. Вопросом на вопрос. — Если ты хочешь, чтобы я помог тебе — мне нужно иметь чуточку больше исходных данных. Феликс хмыкнул: — Моя семья. Они — моя семья. Этого достаточно? — Не кровно ведь? — Нет. Названная семья. Этого мало? — Достаточно. Феликс кивнул — как бы Хенджину и как бы сам себе. Обошел стол, прибрал беспорядок — и словно ждал, когда Хенджин скажет что-нибудь еще. Или ждал, когда тот уйдет. — Тогда почему ты не веришь в версию полиции? — Они бы не оставили меня, не предупредив. Не поступили бы так со мной. — Ты так уверен? — Да, — как отрезал. Хенджин кивнул тоже — но неоднозначно. Что-то не нравилось ему в интонации Феликса, не нравилось, как тот сжался, будто на допросе, как изменилось его выражение. Вся его фигура — сгорбленная, закрытая, острая. Хенджин засобирался уходить: — Ладно, не буду донимать больше… пересечемся еще. — Пересечемся. На обратном пути Хенджина застал дождь — мелкий, противный, холодный. От асфальта тянуло духотой. Становилось дурно — и никак Хенджин не мог уложить в голове мысли. И предчувствие было, что Феликс все-таки что-то от него скрыл. К записям Хенджин вернулся уже на следующий день. В тихий, спокойный утренний час, когда мать ушла на работу и Хенджин смог остаться со всем этим наедине, он взял чистую тетрадь — и решил, что запишет в нее все, что придет в голову. Даже если это будет абсурдно. Обозначилось несколько версий: политическая, расистская, добровольная и несчастный случай. Это было самое логичное и поверхностное. Инопланетян Хенджин в список не внес, хотя дурная идея была. Каждую из имеющихся версий расписал — как бы это могло быть. Основой для первых двух вариантов все еще оставался комикс Кэрриган о котах-космонавтах. Исследование Кристофера про птиц так и не нашло своего отражения ни в одной из них. По словам Феликса, они были ему семьей — но кем приходились друг другу сами Кристофер и Кэрриган? Феликс не уточнил — так что Хенджин позволил себе додумать. «Кристофер и Кэрриган — тайные любовники». «Кристофер и Кэрриган — жертвы нападения — политического, расистского, случайного». «Кристофер и Кэрриган — жертвы мести Феликса». Последнее не исключалось — так как Хенджин все еще не знал натуру Феликса. Какой природы были их взаимоотношения? «Семьей» можно назвать брата по духу — и человека, с которым делят постель. Феликс не уточнил. Хенджин принимал во внимание все. Феликс выдавал информацию дозированно, словно каждое слово причиняло ему физическую боль. Значит — они действительно были очень близки. Как с Оливией — или нет? «Они бы не оставили меня» — Хенджин слышал слова Феликса эхом. Это не звучало как логичный довод — это звучало как глубоко личное, иррациональное утверждение. Не было ли между ними, в их треугольнике, ревности, обиды или борьбы? Феликс теперь предстал не просто оппонентом — а объектом для изучения. У Хенджина не было поводов ни для доверия, ни для предвзятости, так что он постарался остаться сторонним наблюдателем, сохраняющим голову холодной.