Будда смеётся

             День начался не с тетради — и не с утра. Хенджин, привычно пролежавший с открытыми глазами часов до пяти, поднялся с кровати, глядя в одну точку на стене, и вдруг решил, что ему срочно нужно к алтарю. Это был внутренний порыв — так что Будда, добро ему улыбаясь, принял Хенджина в гости. Хенджин ни о чем не просил — не медитировал даже, просто сидел напротив буцудана и неосозннано зеркалил улыбку Будды. В голове было пусто — и, наверное, к лучшему. Не молитва — а бессознательная попытка перенять его мировоззрение. Будда в алтаре никуда не спешил, ни о чем не тревожился — он просто жил. Наблюдал за обитателями дома. Бессловесно помогал им — на такие же бессловесные просьбы. Даже на те, о которых они не думали. Хенджин не думал — и впервые это получалось у него без насилия над собой. Завтрак Хенджин сделал сам — и для себя, и для матери. На ее немой вопрос пожал плечами: — Было время. Она не стала допытывать — поблагодарила за заботу и, собравшись на работу, уехала. Хенджин отвлекся на уборку — и в доме, и в саду, хотя там они практически не проводили времени. Решил осмотреть фонтанчик — и, с некоторой жалостью улыбнувшись, понял, что он декоративный. Подмел вымощенные камешками дорожки, подергал ягоды с кустов, попугал ворон, приглядывающихся к яблоне, и, сходив за тетрадкой, устроился в тени дерева. Расчертил лист на несколько колонок. В правой он выписал факты с бумаг, в левой — свои доводы и размышления. И не пытаясь найти решение, думал о смысле их исчезновения. И о том, как мог быть причастен к этому сам Феликс. Потому что главной загадкой оставались не птицы и не коты-космонавты, а он. И его недосказанности. Феликс мог быть причастен как прямо, так и косвенно — и обдумать нужно было все варианты. Первая идея, посетившая Хенджина, была о насильственной стороне. Что если Феликс, который, допустим, не знал об их романтической связи, случайно увидел их вместе в компрометирующих обстоятельствах? Может, он любил Кэрриган, может, они состояли в отношениях более близких, чем просто дружественных — и та предала его, изменила с Кристофером? Тогда мотив — месть и злость. Учитывая характер Феликса… Хенджин мотнул головой; думать о Феликсе плохо ему не хотелось, но оставить этот вариант не проработанным Хенджин тоже не мог. Если Феликс — виновник их исчезновения, то где бы он мог с ними расправиться? Город Хенджин знал плохо, но предполагал, что и здесь были укромные места. Болото, река, лес — что-то из этого. Однако в записях дела, по которому Феликс проходил подозреваемым, было сказано о его невиновности. Алиби. Уезжал по работе в другой штат. Друзья Феликса — Майкл и Кевин — не выглядели как люди, которые могли бы совершить подобное… но в тихом омуте. Так что и их Хенджин не стал списывать со счетов. В любом случае, пусть это и было гипотезой — такой вариант развития событий казался Хенджину более человечным и глубоким; он выходил за рамки политики и расизма. А что-то Хенджину подсказывало, что дело если и связано с этим, то лишь косвенно, и что смысл их исчезновения был в другом. Этот вопрос Хенджин хотел бы задать Феликсу напрямую, но не мог решиться. Кевин дружелюбно улыбался ему, — видимо, разобрался с налогами — был необычайно разговорчивым, смеялся с завсегдатаями, с назойливо жужжащим над ухом Итаном. Хенджин сидел за стойкой, пил чай, ждал Феликса. Они не договаривались о встрече, но Хенджин надеялся на то, что он придет. Ему казалось, что иначе быть не могло. — Как твое ничего? — вдруг поинтересовался Кевин, подвигая небольшую миску со сладостями. — Для тебя купил. А то чай без всего пьешь. — Спасибо, — Хенджин растерялся. Но взял конфетку-леденец, закинул ее в рот. — Правильно говоришь: ни-че-го. — Совсем-совсем? — Мне нужен Феликс. Ну, чтобы объединить усилия… — и чтобы расспросить его и узнать что-то новое, но об этом Хенджин распространяться не стал. — Он не говорил, придет сегодня или нет? — Он почти никогда не говорит, придет он или нет. Остается только ждать. И Хенджин ждал — вплоть до десяти часов вечера, когда находиться в баре из-за шума и запахов стало невозможно. Пришлось выйти на улицу, подышать свежим воздухом. В паре метрах от Хенджина стояла очередная компания — Мейя, о которой когда-то говорил Кевин, Селестия, пришедшая не в свой рабочий день, серолицый мужчина, дымивший самокрутку, и молодой парнишка, которому, казалось, даже восемнадцати лет еще не было. Хенджин отошел в сторону, к бочке, залез на нее, достал из поясной сумки свернутую тетрадку и принялся перечитывать свои же записи. Новых мыслей не было — так что Хенджин с головой погрузился в версию с «Феликсом-злодеем». Эта версия была самой запутанной — и интересной. Хенджин не был следователем или детективом — он неожиданно открыл в себе писательский талант. Он творил эту историю, вкладывая в нее все знания, которые получил за двадцать один год жизни. Весь его литературный багаж находил свое место — и Хенджин, не прерываясь, исписал четыре листа мелким, отрывочным почерком с непривычным наклоном в левую сторону. Отчего-то сердце забилось быстрее — и на лбу выступил пот усердия. Казалось, и время потеряло свой ход — и только в момент, когда кто-то хлопнул его по плечу, Хенджин вернулся в реальность. Спешно закрыл тетрадь. — Кевин сказал, что ты ждешь меня. Хенджин дергано кивнул: — Да-да… хорошо, что ты пришел… — Что это ты там калякаешь? — с прищуром. — Письмо любимой? Хенджин прищурился точно также: — Нет. Пишу версии. — Интересно. Какие? Если Феликс действительно был злодеем — Хенджин не мог говорить о своих подозрениях напрямую. Но что если сказать об этом как бы в шутку?.. — Чего молчишь? — подгоняя к ответу. — Да так, подумалось, что ты все-таки — главный злодей. А дальше — полет фантазии… Феликс, не торопясь, достал из кармана клетчатой рубашки пачку сигарет. Прикурил: — О как. — Да ладно, я шучу, — Хенджин даже постарался ему улыбнуться. Спрыгнул с бочки, положил свернутую тетрадку обратно в сумку и, заведя руки за спиной, перекатился с пяток на носки. — Хорошее у меня настроение сегодня. Охота пошутить. Феликс не менял своего выражения: — Расскажи хоть, я «гений-злодей» или «злодей понарошку»? — О, ты как Тартюф. — Мольер что ли? — Да. — Не читал. Хенджин развел руками: — Зря. Хорошая пьеса. — Обязательно, если будет время… — Феликса что-то гложило. — Нет, ты все-таки серьезно думаешь, что это я? — не выдержал. Без злобы — но с таким диким разочарованием, что Хенджину на секунду стало совестно. — Боже… хорошо, — сделав глубокую затяжку — и выдохнул Хенджину прямо в лицо. — Я послушаю эту версию. Говори. Ультиматумом. Хенджин поморщился от табачного дыма, отвернулся в сторону, чтобы не дышать ядом, но уйти от ответа не смог. — Ну и?.. Феликс сознательно загонял его. Это не была просьба — это была ловушка для Хенджина, в которую он, понимая это или нет, попался: — У меня есть сюжет, — начиная издалека. Нащупывая границы. — Сюжет, в котором ты — не убийца и не похититель. Но злодей. — Ближе к сути. Холодно так. Хенджин сжимал пальцы в кулаках: — Ты — причина, — теряя маску — принимая, что все это больше не игра. — Причина, по которой они ушли. Ты стал камнем преткновения — и они не стали терпеть. Ты говорил, что они — твоя названная семья. И не уточнил, что конкретно ты имел в виду… я о том, что ваши отношения могли быть на уровень выше… дружеских, — стараясь подбирать слова. Лицо Феликса не менялось. Хенджин прочистил горло: — Может, вы с Кэрриган изначально были в более тесных отношениях… но Кристофер всегда был рядом, и внимание Кэрриган могло перейти к нему. Не знаю, как конкретно это вышло, но ты узнал об их связи, и тебе сорвало крышу… Или проще: ты задушил ее ревностью, может, и не без повода, но это вынудило их обоих уйти. И оставить тебя. Феликс даже рот не открыл. — Ты сказал, что они не могли бы поступить так с тобой… но это об иррациональном, о том, что ты хочешь принять за правду. Я не знаю, что конкретно ты скрываешь, но это очевидно… — и, не получив ни одного слова в ответ, ни одного тяжелого вздоха или упрека, Хенджин поджал губы: — Извини. Я склоняюсь к версии, что они ушли добровольно. Вместе. От тебя. Хенджин не знал, откуда в нем взялась эта уверенность — но чем больше времени он проводил за изучением дела, чем больше анализировал его, как литературовед, тем больше ему казалось, что версия с Феликсом как причиной трагедии — если не единственно верная, то хотя бы одна из. Феликс продолжал молчать — и молча испытывал его прямым, неморгающим взглядом. Сигарету он зажимал между иссохших губ, потрескавшихся в уголках, и с ее кончика вальсировал вниз пепел. Хенджин молчал тоже. Все, что он хотел сказать, — он сказал. И он чувствовал, что это тронуло что-то внутри Феликса, и это осознание ощутилось бы как победа, если бы ее привкус не был таким горьким. — Я разочарован, — спустя полминуты тишины. — Мне казалось, что ты более вдумчив. А ты опустился до банальной версии «любовного треугольника». Клише. Хенджин все еще не мог разжать пальцев: — Это просто версия, — принимая победу-поражение. Феликс пожал плечами: — Ладно… — абсолютно равнодушно и исчерпывающе. — Пусть будет так. Бросив окурок в сторону и втоптав его в асфальт, Феликс, не говоря ни слова, ушел в бар. Грохнули двери. Хенджин остался стоять под мутным светом фонаря — но внутренне боролся с желанием рвануть за Феликсом и одновременно с этим хотел провалиться под землю. Со стыда или нет — но щеки жгло, и пальцы никак не хотели распрямляться. Словно тело не могло принять крушение, которое его разум уже осознал. Больше Хенджин не думал о «банальном любовном треугольнике». Он вообще ни о чем не думал последующие два дня — единственное, что он делал, это читал, бегал до пристани и сидел напротив Будды. Не вопрошал и не искал ответов — принял, что ему нужно очиститься, стереть все из своей памяти и начать заново. Построить, сформировать, собрать, продумать, расставить — заново. — Можно я с тобой? — голос матери. Хенджин коротко кивнул. — Тоже хочется… — не договорила, чего именно. Протянула Хенджину ладонь — и он вложил в нее свою. Мягко сжал. Женщина прикрыла глаза: — Благовония с жасмином? — Да. Нашел в чемодане. — Мне они очень нравятся. — Последняя палочка. На этом короткий разговор был закончен. Хенджин тоже закрыл глаза — и слыша внутри протяжное «о-ом», идущее из глубины, вдруг почувствовал умиротворение, которого ему так не хватало. Будто и не было ничего — ни Оливера, ни переезда, ни Феликса, ни дела. Ничего не было — а то, что было, догорало с последней жасминовой палочкой. Дышать стало легче. — Я очень сильно тебя люблю, — нарушая тишину. — Мне стыдно за то, что я не разделяю с тобой твою боль… я эгоистка. — Ты не эгоистка, — не размыкая век. — Я не злюсь. Я уже говорил тебе. — Эгоистка, — настаивая на своем. — Я должна была выслушать тебя. Если не отец — то хотя бы я. — И без моих слов было ясно, что случилось. — Мне бы хотелось выслушать тебя… но мне страшно. Словно если ты не говоришь об этом напрямую — значит, этого не было. Хенджин выдохнул: — Это — было. — Я знаю, — одними губами. Почти беззвучно. С горьким сожалением. — Мне очень жаль, Джин-ни. — Не бери в голову, мам. Было — и было. Не страшно. — Прости меня. Хенджин сжал ее ладонь крепче: — Мне не за что тебя прощать. Пожалуйста, перестань. И она замолчала. Хенджин не видел — но чувствовал собственной кожей, как по ее щекам потекли слезы. Сделать с этим ничего не мог и не хотел — она должна была прожить эту боль так, как велело ей тело. Хенджин не имел права вмешиваться.       Вернуться к делу Хенджин решил не с бумаг — он переступил через себя, через страх и боязнь, черед стыд — и пришел в бар в один из пятничных вечеров. Мать утром предупредила, что приедет домой поздно, так как у одной из коллег был день рождения, так что Хенджин без опаски мог задержаться в баре часов до одиннадцати вечера. Но и здесь, как оказалось, тоже был праздник — и тоже чей-то день рождения. Громко играла музыка, все шумели и стучали бутылками, пахло алкоголем и сигаретами. Хенджин прикрыл нос рукавом, пробираясь через толпу людей к стойке. Кевин еле справлялся — и если бы он был один, наверняка бы взвыл. По лицу было видно. — Привет, Хенджин, чай сделаю позже, — сразу же произнес Кевин, даже не смотря в его сторону. Хенджин скромно встал около угла бара: — Мне не к спеху. Кто-то празднует день рождения? — Да, — бармен кивнул в сторону. — Джонни. Ему сегодня тридцать пять. Юбилей. По лицу Джонни — того самого серого и угрюмого мужчины — не было понятно, что у него праздник. Он был отстраненным, будто и не причастен к происходящему. — Что-то он не особо воодушевлен… — У него всегда такое лицо. — Почему? — Так русский же. Хенджин нахмурился: в колледже у них было два преподавателя по истории литературы и основам редактуры текста из Союза — господин Федоров и господин, чью фамилию Хенджин не выговорил бы даже в мыслях — и обоих Хенджин никогда не видел с такими кислыми лицами. Они не улыбались постоянно, но все же были людьми более оживленными. Джонни, на которого Хенджин смотрел, выглядел так, словно скоро сляжет в гроб. — Не хочешь помочь? Рук не хватает, — предложил Кевин. — Я заплачу. — Мне не сложно помочь. Все равно буду ждать, когда придет… — кто именно — не договорил. Кевину и без того было понятно — и он как-то загадочно улыбнулся, не сдержал смешка. — Что такое? — Ничего… проходи за стойку, бери стаканы, — Кевин открыл дверку. — Краны поворачивать умеешь? — Наверное? — Хенджин непонятливо глянул на бармена. — Не думаю, что это очень сложный механизм. — Ладно-ладно. Слева — темное пиво, посередине — светлое, справа — эль. Разберешься? — Надеюсь, — Хенджина малость, но обидело такое мнение о его способностях разливать пиво по стаканам. — А где… — Феликс? — догадливо. — Да тут где-то… — То есть, ты сначала запряг меня помогать, а потом сказал, что Феликс здесь? — Ты сам сказал, что тебе не сложно. Хенджин вздохнул: — Ладно. Но где Феликс? Кевин снова улыбнулся. Хенджин никак не мог понять: — Да что такое? — Ликс, — и, не сдержавшись, рассмеялся. — Ну я же говорил, что тебя никто не узнает!.. К Хенджину с недовольным лицом повернулся какой-то желто-оранжевый цыпленок — и только спустя пару секунд пришло осознание, что это — Феликс. Он действительно был похож на цыпленка — так что Хенджин отзеркалил улыбку Кевина. — Оливии стало скучно, — оправдываясь. — Я выступил добровольным подопытным. — Тебе идет, — хотя Хенджину все еще было смешно. — Это выглядит… мило. — Пошел ты, — но Феликс не поверил. — Я всегда могу перекраситься, а вы как были гнилыми яблоками — так и останетесь. — Точно! Яблочный ликер! — спохватился Кевин и быстро смылся в подсобку. Так они остались вдвоем за стойкой — и вернулось напряжение, от которого оба убежали в последнюю встречу. Феликс буквально сверлил, испытывал Хенджина своим взглядом, и это заставляло Хенджина прирастать к полу. Кто-то настойчиво просил темного пива. — Заказ, — услужливо напомнил Феликс, отворачиваясь в сторону. Наконец-то. — Вызвался помочь — не отлынивай. Хенджин молча делал заказы — в основном люди просили темное пиво, иногда — эль. Проблем с разливом не было никаких — и Хенджин даже не мешался под руками у Кевина и Феликса, попробовал себя в роли официанта, чтобы помочь Мейю и Селестии, работающим вместе в этот загруженный день. Понемногу привык к шуму, к обстановке, к людям вокруг — и не заметил, как стрелки на часах приблизились к полночи. А он все еще не поговорил с Феликсом — и пусть плана у него не было, но была цель. Им обоим нужно было начать все с начала. — Ура! Все напились! — искренне обрадовался Кевин, когда людей у стойки поубавилось. — Если кому-то нужно домой или тоже хочется выпить — не смею больше задерживать. Феликс повесил тряпочку на крючок, взял с соседнего свою кепку, чтобы скрыть желто-оранжевое нечто на голове, и, пожав руку Кевину на прощание, поторопился уйти. Хенджин дернулся следом: — Погоди! — Что? — каменным тоном. Хенджин споткнулся о свою же ногу — хорошо, что Кевин успел подхватить его под руку. — Нам бы поговорить… — О чем? Об очередных тупых гипотезах? — Нет, я… — Хенджин остановился. И запнулся снова — но уже словесно: — Слушай, — подбирая чуть ли не буквы. — Я теперь озабочен задачкой, которую ты подкинул. И я не могу перестать о ней думать. — Поздравляю? — Ты не можешь со мной так поступить, — не скрывая обиды. — Нельзя просто взять — и начать игнорировать меня после всего этого. — Так говоришь, будто я чем-то тебе обязан. — Ты не обязан… но это некрасиво с твоей стороны. — Вот как… — Феликс поправил кепку — и натянул козырек почти что на глаза. — Получается, это я во всем виноват. — Не перевирай мои слова… — Давайте вы будете разбираться на улице? — вмешался Кевин. — Тут люди уши греют. Феликс развернулся — и быстрым шагом направился к выходу. Хенджин, не забыв о своей ветровке, рванул следом. Но на улице тоже были лишние уши — однако Хенджин, не обращая на них внимания, крикнул Феликсу в спину: — Если ты уйдешь сейчас — это будет означать только одно: ты — сдался! Феликс даже не обернулся. — И нельзя так по-свински относиться к людям! Я же старался! — продолжал кричать Хенджин, чувствуя, что кричит в никуда. — Я хотел помочь — и до сих пор хочу!.. — срывая голос. — Забудь про Гуссерля, забудь про треугольник, без проблем! Если тебе не нравится моя гипотеза — хорошо, я найду другую! Только, твою мать, остановись — и послушай меня!.. — почти отчаянно. И Феликс остановился. Может, так ему запекло в затылке от взгляда Хенджина, что ноги сами перестали идти, может, стало стыдно. Хенджин не знал наверняка — но когда Феликс направился прямо на него, не поднимая глаз, Хенджин был готов к удару. К физическому — кулаком в лицо, к словесному — плевку в душу. — Чего ты хочешь от меня? — сквозь зубы. — Чтобы я упал перед тобой на колени и бил в благодарностях лоб о землю? — Нет. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы ты работал вместе со мной — а не втыкал мне палки в колеса. — Если твой крохотный мозг не способен сложить два-плюс-два — чем я могу помочь? — смотря из-под козырька. — Я выдал тебе всю необходимую информацию. Я ищу семью. И если слово «семья» для тебя — это пустой звук, то тут ничего не попишешь. — Именно потому, что я знаю, что может означать «семья» — я прошу уточнений, — сходя на шепот. Зеваки в курилке поглядывали в их сторону. — Ответь мне на мой вопрос. Честно. Феликс смотрел снизу-вверх — но Хенджину казалось, что он возвышался над ним на две, а то и на все три головы: — Они были вместе, — не переставая скалиться. — И я был — вместе с ними. Эта деталь была нужна тебе для твоей теории? Хенджин сжался в размерах: — В том смысле, что вы… — В том смысле, что я создал эту семью — и потерял ее. Они любили меня — и любили друг друга. И я любил их — обоих. Вот, что это значит. Хенджин ощутил, как сердце забилось в глотке: — Это было так сложно?.. Не желая разозлить — но Феликс разозлился. Его веснушчатые щеки раскраснелись, взгляд почернел настолько, что Хенджин не видел радужки — и в момент, когда ладонь приблизилась к лицу, Хенджин, сам того не ожидая, произнес: — Бей. Тихим, смиренным голосом. Но рука Феликса повисла в воздухе — так и не решившись на пощечину. Хотя Хенджин услышал ее фантомный звук — и внутри все замерло. Никогда прежде никто не смотрел на него с такой злобой — и это отчего-то успокоило: — Ненависть прекращается не ненавистью, — тихо и четко, — а ее отсутствием. Таков закон. Феликс мотнул головой, опуская руку, и, поджав губы, отвернулся в сторону. Только так смог сказать: — Извини. Абсолютно искренне, без подоплеки, без двойных смыслов. Но Хенджину после этого слова стало больно чуть ли не физически. Как кость в горле — в очередной раз. Ответить бы: «Не бери в голову» или что-то в этом духе, как Хенджин делал всегда, но косточка помешала. — Но ты все равно узколобый, — возвращая прежнее выражение лица. — И прекращай делать из меня монстра. Ты ни черта не знаешь. Феликс не торопился уходить — и Хенджин дерзнул: — Расскажи мне. Сам от себя не ожидая. Феликс не ответил — схватил острыми пальцами за локоть, сжал и буквально потащил за собой. Зеваки в курилке переглянулись. Гостиная, в первый раз показавшаяся Хенджину хорошей и даже уютной, встретила его чуть ли не могильным холодом. То, что Феликс почти что бросил его на диван, на момент выбило Хенджина из колеи. Еще через мгновение — на колени упала стопка бумаг. Или она была настолько тяжелой, что Хенджина буквально припечатало к дивану, или Феликс кинул ее со всей дури. Каждое его движение — резкое, угловатое, грубое. Словно Феликс желал причинить ему боль: — Открывай. Смотри. Хенджина парализовало — он уставился на Феликса, боясь одновременно и смотреть на него, и отвести взгляд, и руки ощутились иссохшими ветками, способными сломаться от одной только мысли о движении. — Смотри! — скомандовал. — Ты просил — я рассказываю! Это было не совсем то, что имел в виду Хенджин — но глаза у Феликса дико блестели, и сидел он прямо напротив, готовый в любой момент похоронить Хенджина в этом диване заживо. По крайней мере, самому Хенджину так показалось — потому он не стал открывать рот и объяснять свою просьбу. Вместо этого — открыл папку, в которой поначалу совсем ничего не понял. Рисунки. Графитным карандашом, черной, синей шариковой ручкой; и аккуратные — и сделанные, может, за пару минут, не больше. Иногда — надписи в уголках листов — спешным, едва разборчивым почерком. С наклоном влево. Пролистав какую-то часть рисунков, до Хенджина, ошеломленного во всех смыслах упавшим на него грузом, не сразу дошло, что большая часть надписей и заметок была на испанском языке. Он украдкой глянул на Феликса, но тот больше не смотрел в его сторону, вперившись неживым, почти мертвым взглядом в стену. И тогда Хенджин позволил себе вчитаться. Поначалу — по паре слов; он чувствовал себя вором, который пытался украсть чужую тайну. Не вчитывался особо. Но когда записей стало больше — а буквы начали плясать в неровных строчках, Хенджин остановился. И прочел полностью — с трудом пробираясь сквозь эти дебри. — Чего молчишь? — неожиданно бесцветно. И так и не повернувшись в сторону Хенджина. — На рисунки смотрю, — не раскрывая всей правды. — Это тот самый комикс Кэрриган? — Черновые варианты. Ни один так и не дошел до печати. — Она знала испанский? — Они с семьей переехали из Агуа-Приета. Испанский — ее родной язык. — А ты? — Что — я? — Знаешь испанский? — Пару фраз, — словесно отмахнувшись. — Ты? — Нет… но я в колледже изучал латынь. А испанский, английский, французский и итальянский многое у нее позаимствовали… есть похожие слова, но перевести я не смогу. Нагло соглав. Почувствовав, как вспотели ладони, державшие папку. Как сердце поднялось к горлу. Хенджин не знал, по какой причине он не сознался. Феликс не обратил внимания: — Ясно. — Думаю, это пометки для комикса… ничего важного. — Наверное. Слова о сюжете комикса действительно были в этих записях — большая их часть. Но последний отрывок текста, который Хенджин прочитал, наводил на странные мысли — здесь были и птицы, и коты. Но в сюжете птицы не играли важную роль — они иногда появлялись на фоне, где-нибудь в небе, но не являлись главными героями. И — Хенджин честно признался в этом сам себе — некоторые заметки выглядели слишком зашифровано, как для ремарок. Они не объясняли — и только больше вводили в заблуждение. Хенджин закрыл папку: — И все равно… это не совсем объясняет мне то, как вы… — Рядом с тобой лежит подушка, — перебил Феликс тихим голосом. — И мне ничего не стоит взять ее — и придушить тебя. В шутку. Вроде бы. Хенджин — от греха подальше — переложил подушку за свою спину: — Нет, правда… давай спокойно. Я уже здесь. Ты уже решился на то, чтобы поделиться со мной информацией, которую я не знаю. Расскажи от своего лица. Не через Кэрриган или Кристофера, — и, успев пожалеть о сказанном, спешно добавил: — Пожалуйста. Я клянусь, я не буду воображать из себя судью. Не мне решать, кому, как и с кем… жить. Никакой агрессии со стороны Феликса — лишь голая, истощенная боль. Сгорбленный, уставший, практически серый на лицо — он, все же повернувшись к Хенджину вновь, постарался собрать себя. По крупицам. Хенджин не торопил его. — Можно мне опустить часть, в которой зарождается наша связь? — хотя разрешение ему вряд ли было необходимо. — Я не смогу внятно объяснить, как это произошло. Оно просто случилось… — с еле уловимой интонацией оправдания. Хенджин не лез. — Почти пять лет… мы жили так. И не было ничего, что могло бы развести наши пути. Это просто невозможно. Хенджин не стал переубеждать в обратном. — Я никогда не встречал людей более понимающих, чем они. И я никогда и никого не понимал лучше, чем их. Поэтому я знаю, что они не стали бы уходить добровольно — не предупредив меня. А я не сделал ничего плохого, что могло бы вынудить их сделать это. Вот только птицы-коты не давали Хенджину покоя. Мысли путались. И в голове — шумело. — По этой причине я не верю в версию полиции. Но и рассказать им всего я не могу. Надеюсь, ты понимаешь, по какой причине. Что-то Хенджин явно прослушал — сам не сразу осознал, как выпал из реальности. На минуту, две или пять — но Феликс закончил свой рассказ и продолжать его не планировал. Хенджину не хватило смелости сознаться, что он потерял нить повествования — и нагло пропустил практически все мимо ушей. — Я все еще Тартюф?.. — Нет, — мотнув головой. — Ты… не злодей. Я вижу, что тебе правда… больно. На этот вывод Феликс лишь хмыкнул — плечами пожал, опустив голову, и молчаливо согласился, что — да, больновато. — Мне жаль. — Не говори таким скорбным тоном. Они не мертвецы. По крайней мере — пока не доказано обратное. — Я не имел в виду ничего такого… — Ли-и-икс! — заставляя вздрогнуть. — Я дома! Оливия. Феликс, как по щелчку пальцев, выпрямился, выглядывая в коридор, и голос его больше не звучал так разбито: — Ты же хотела остаться у Роуз? — Ее мать снова вспомнила, что ненавидит меня, и мне пришлось уйти, — беззаботным тоном. — Я жрать хочу. Как псина подзаборная, — Оливия мелькнула в дверном проеме. — Ты готовил что-нибудь? Феликс встал с места, зачесал волосы пальцами, передернул плечами — и покинул гостиную. Хенджин не проронил ни слова. — Картошка? — Картошка. — Опять? — Извини, у нас тут не шведский стол и даже не ресторан эконом-класса. — Ли-и-икс! — Не нравится — не ешь. Или готовь еду сама. — Мне некогда! — А мне разве есть когда готовить? Я тоже дома не часто появляюсь. — Это все школа твоя дурацкая. — Это все гулянки твои дурацкие. — Эй! У меня каникулы после сессии! Имей совесть!.. Хенджину не хотелось подслушивать семейные разговоры — и он почти что встал, чтобы тихо покинуть их дом, но внезапно появившийся в гостиной Феликс одним вопросом буквально пригвоздил его к полу: — Ужинать будешь? Без привычной злобы — устало, выдохшись от постоянных споров. Хенджин не успел ответить. — Ой, у тебя гости? Это мистер Белые носочки? — Оливия, — осаждая. — Прекрати. Он тебе не друг, чтобы так с ним разговаривать. — Ой-ой-ой! — не воспринимая слова брата всерьез. — Он жрать идет или нет? Феликс глубоко вдохнул — и медленно выдохнул, прикрыв глаза. — Я не хочу смущать вас, — наконец подал голос Хенджин. — Пойду домой. — Некрасиво отказываться! — донеслось из кухни. — Брат готовил, старался! — Ну хватит, — у Феликса не осталось никаких сил на то, чтобы спорить еще и с ней. — Заткни свой рот картошкой, — на корейском. — Очень вкусно, кстати! Спаси-и-ибо! Хенджин все еще топтался на месте. — Не останешься? — Поздно уже. — Награда за испытание. Ты увидел меня сломленным — и теперь можешь остаться на картошку. Она невкусная, к слову, Оливия врет. Хенджин мотнул головой: — Я все-таки домой. Мама тоже наверняка на ужин ждет. — Как знаешь, — уговаривать не стал. А Хенджин — не решился остаться. Он не был готов к такому уровню близости — бытовому, семейному. Феликс тихо закрыл за ним дверь. Без прощаний. Когда Хенджин вернулся, матери дома еще не было — и это обеспокоило его. Решил дождаться — и заодно, чтобы занять руки, приготовить что-нибудь на утро. В голове путались мысли — о деле Феликса, о своем собственном и о матери, которая все никак не возвращалась. Времени было около двух часов ночи. — Она обещала вернуться раньше… — говоря с самим собой. — Так где же?.. Накинув на плечи джинсовку, Хенджин вышел на крыльцо. В небе поблескивала луна, дорогу освещали теплым светом фонари. Хенджин походил туда-сюда, заведя руки за спину, но вскоре остановился посреди тротуара; мать шла с другого конца улицы, держа что-то в руках, и ее заметно пошатывало. Хенджин нахмурился — не понял сначала. А когда она подошла ближе — заметил, что в руках у нее была недопитая бутылка. И запах — алкогольный. Хенджин мотнул головой: — Что случилось?.. — Ничего, — она старалась говорить четко, бодро — но язык все равно предательски подводил. — Я выпила. — Это я вижу… Мы же не пьем. — Сама не знаю, как так получилось… Хенджин, придерживая ее под руку, помог дойти до дома — и переобуться помог, и снять верхнюю одежду и даже помыть руки. Бутылку Хенджин оставил на крыльце. — Извини… я заставила тебя волноваться? — Немного. Ты не говорила, что будешь пить. — Меня угостили очень вкусным коктейлем… и я только на третьем стакане поняла, что он с водкой, — она постаралась посмеяться, чтобы сбавить градус напряжения, но вышло паршиво. Хенджин все еще хмуро на нее глядел. — А потом — вино сунули… уже открытое. Я его не пила, если что. Хенджин вздохнул: — Ладно… иди умойся, а я пока тебе крепкий чай заварю. — Спасибо, — она аккуратно, чтобы не показаться навязчивой, провела холодными пальцами по его щеке. — Ты очень хороший мальчик, Джин-ни. Я рада, что ты вырос таким. Хенджин не стал отрицать — но и соглашаться не спешил. Он поджал губы, будто в извинении, и промолчал. Мать ушла в ванную комнату — и пока ее не было, Хенджин, стараясь не обращать внимания на дрожь в руках, делал для нее чай. И несколько бутербродов. О том, что произошло, он поговорит с ней завтра — а перед сном не будет грузить. Но наутро пересечься с матерью не получилось — Хенджин, неожиданно для себя самого, проспал до часу дня и проснулся только из-за того, что услышал, как что-то билось об окно. Вновь подумал — веточка. А потом вспомнил, — с трудом, правда, потому что спросонья тяжело было соображать — что однажды так делал Феликс. Хенджин поднялся, прошаркал до окна — и увидел оранжево-желтое нечто. Проморгался. Открыл окно: — Ты чего здесь забыл? — Почему ты все еще спишь? Одновременно. — Что-то случилось? — Ты можешь выйти? Или пустить меня? Хенджин протер глаза — надеялся, что спал еще. Но нет — Феликс никуда не делся. — Что-то срочное? — Как думаешь, если я пришел? — с явным раздражением. — Открой мне дверь. Поговорить надо. Феликс и впрямь был раздраженным, пусть и пытался особо этого не показывать. От него пахло табаком за километр — Хенджину даже нос пришлось прикрыть, чтобы не чувствовать этот аромат так явно: — Проходи, — показывая в сторону кухни. — Чай будешь? — Буду, — буркнул Феликс, стягивая кроссовки. — У тебя можно курить? — Нет! — нахмурившись. — И в саду и на крыльце — тоже нельзя!.. Феликс вдохнул, выдохнул — и последовал за Хенджином в кухню. — Что-то по делу? — Хенджин стоял к нему спиной, пока наливал воду в чайник и одновременно с этим чистил зубы. — Нет. Майкл. — Что с ним? — напрягшись. — Слушай… я не должен вообще рассказывать посторонним… — Феликс присел на стул, смотря Хенджину в затылок. — Но из всех людей, которых я знаю, ты — самый адекватный. Наверное, мне нужна твоя помощь… опять. Хенджин с щеткой во рту обернулся, не переставая хмуриться. Бессловесно спрашивая: «Что такое?». Феликс, стуча пальцами по столу, жевал нижнюю губу — нервно: — Старик за старое взялся. Курить начал. — Не сигареты, я так понимаю?.. Феликс отвел взгляд: — Крэк-кокаин. Год не курил — сорвался. Хенджин, все еще с трудом воспринимающий действительность после резкого пробуждения, поначалу отвернулся к раковине, сплюнул пасту, утерся и поставил щетку в стаканчик. Потом — вспомнил про чайник, зажег конфорку и достал из навесного ящика два стакана. Молча. Чай, банку сахара, ложки… и только тогда, когда чайник начал кипеть, спросил: — А чем я могу помочь?.. — растерянно. — Заберу у него наркотики? — Нет, — Феликс дергал ногой, отбивая неровный ритм по полу. — Поговори с ним. Как человек извне. Меня и Кевина он слушать не станет. — Человек извне?.. — переспросил Хенджин. — Что это значит?.. — Извне — значит, из нормального мира, адекватного. Не нашего. — Вот как… — не зная, что чувствовать. Чайник засвистел. — Тебе какой? — возвращаясь к бытовому. — Любой, — не в силах успокоить нервы. — Без сахара. — Хорошо… Все действия Хенджина ощущались им самим как что-то деревянное, твердое, негибкое; руки не слушались, пальцы не могли сжиматься и разжиматься — и он чуть не облил себя кипятком, когда взял чайник. Ругнулся — под нос: — Черт… — Аккуратно, — Феликс встал с места, чтобы помочь. — Давай я. Феликс взял рукавичку, чтобы не обжечься, и сам разлил кипяток по стаканам. Хенджин, как декорация, стоял рядом — и не шевелился. Наблюдал только — не осознавая в полной мере. В его кукольном голубом домике никто и никогда не говорил о таких вещах. Это не просто сбивало с толку — это лишало дара речи. — Я не заставляю, — Феликс поставил чайник обратно — и только сейчас посмотрел ему в лицо. — Если ты откажешься — я пойму и не стану настаивать. Ты не обязан, я понимаю это. Я и без того… напряг тебя. — А что я должен ему сказать?.. — пропуская слова Феликса мимо ушей. — Я никогда не встречался с людьми, у которых есть зависимость… — А как же я? — с невеселым смешком — и невеселой улыбкой. Хенджин окоченел: — Ты?.. — Курить хочется… я про сигареты говорил. На наркоту мне все равно… — Феликс сделал небольшой глоток, чтобы смочить горло, и продолжил: — Мы не знаем, где Майкл. Когда я зашел к нему сегодня утром, то обнаружил только следы преступления. Ничего больше. Спросил у соседа, но тот сказал, что не видел его… а я знаю только одно место, куда он мог направиться — и, если честно, я совершенно не хочу идти туда один. Кевин не может оставить бар. Табаком пахло — и витиеватый пар поднимался вверх. Хенджин смотрел на него — не завороженно, но пристально, словно мог найти в нем ответ. Феликс не говорил больше — все еще стоял напротив, опустив голову, и в его позе — сгорбленной, уставшей — читалось то самое: «Не хочу идти туда один». «Но почему?» — осталось не озвучено. Хенджин видел чужое напряжение, скопившееся в забитых острых плечах, в линии позвоночника, выпирающего под бледновато-желтой кожей, в сухих, потрескавшихся губах — и в пальцах, касающихся ручки стакана. Хенджин вдруг резко понял: это была не просьба — и, возможно, даже не страх, не опасения Феликса. Это был тест — на принадлежность чужому миру. Это был шанс доказать, что Хенджин — не извне. Даже если он мало, что понимал, мало, что видел — за пределами голубого кукольного домика. — И что это за место? — взяв стакан и присаживаясь на стул. Голос Хенджина прозвучал тихо, почти шепотом. — Притон? — Нет, — Феликс не спешил садиться рядом — он оперся о кухонный стол и наконец взял кружку, — но это за городом. Не то, чтобы далеко… но и не очень близко отсюда. Хенджин кивнул: — Хорошо. Я пойду с тобой. — Только оденься как-нибудь… по-бомжатски. Чтобы не выделяться. — У меня есть старые запачканные штаны, в которых я делал ремонт дома. Пойдет? — Пойдет, — с легким смешком. Облегченно. — Если они еще и рваные — вообще прекрасно. — У них есть дырка на коленке. — Супер. Чай они допили в тишине. Завтракать Хенджин не стал — не хотелось особо. Единственное, что он сделал, — это оставил записку для матери: «Пошел гулять, вернусь поздно. Еда в холодильнике. Я на тебя не злюсь. Люблю, Хенджин» — и, переодевшись, вышел на улицу, где Феликс, отойдя от его дома, уже дымил сигаретой: — Ты говорил, что не пьешь. — О чем ты? — закрывая входную дверь на ключ. — Вино. На пороге. Хенджин только сейчас о нем вспомнил: — Не мое. — Тебе подкинули? — Нет. Маму угостили, — Хенджин взял бутылку, чтобы выкинуть ее в ближайший мусорный контейнер. — Но она тоже не пьет. — Початая же. — Не знаю. Может, кто с улицы проходил и открыл. Феликс не стал допытывать — пожал плечами и глубоко затянулся, выдохнул — в сторону от Хенджина: — На автобусе поедем. Дорога займет час-полтора. — В одну сторону? — В одну, да. Делать нечего — Хенджин согласно кивнул, и они пошли по улице до станции. Минут двадцать — и за это время Феликс успел выкурить еще три сигареты. Хенджину казалось, что он сам пропитался этим запахом. Но ничего против не говорил — не ему решать, как другим бороться с нервами. — Ты деньги на проезд взял? — спросил Феликс тогда, когда они уже стояли на остановке. Хенджин проверил карманы рубашки: — Что-то наскребу… — Ладно, я оплачу. Сам же позвал. Миллионами Хенджин не сыпал — не работал потому что. Были какие-то сбережения, оставшиеся во время работы в пиццерии, какие-то карманные, которые выдавал отец, — на проезд точно бы хватило, по крайней мере, в одну сторону. Хенджин что-то не подумал о том, что ему понадобятся деньги на проезд. Из головы вылетело. — Наш автобус — двести пятый. По расписанию будет через восемнадцать минут. — Ждем. На станции, помимо них, было несколько людей — не самой приятной наружности, поэтому Хенджин держался поближе к Феликсу. Морщился от табачного дыма, но терпел — лишь бы не чувствовать себя небезопасно. Чем бы помог Феликс в случае чего — Хенджин не знал, но так было спокойнее. — Нервничаешь? — догадливо спросил Феликс, искоса поглядывая на незнакомцев. — У меня есть с собой перочинный ножик. Так, на всякий. — Успокоил… — Ну, мало ли. Но я не думаю, что что-то произойдет… место, конечно, не самое благодатное, но и не притон. Кафешка. — Кафе? — переспросил Хенджин. — Что Майклу делать в кафе? — Так оно мексиканское… я не то, чтобы очень доверяю стереотипам всяким… но, сам понимаешь, это статистика. Мне, как математику, глупо на нее не полагаться… ну, и слухи. Слухи ходят, да. Майкл сам пару раз проболтался. — Слухи… — только и обронил Хенджин. — Разве слухи, как иррациональное, сходятся с твоей научной натурой? Феликс фыркнул: — Извини, но в случае опасности мне приходится полагаться на иррациональное точно также, как и на рацио. У меня нет выбора. — Звучит как мучительный парадокс. — Ты даже представить себе не можешь, сколько в нашей жизни мучительных парадоксов… «В нашей жизни» — о чем конкретно говорил Феликс? Хенджин все еще — после разговора в кухне — искал какой-то подвох; отделял ли Феликс «нашу» жизнь от жизни Хенджина — или говорил о пространственном, временном потоке? Хенджин отвлекался на эти мысли — нехотя, но только они помогали ему оставаться на плаву и не поддаваться панике. — Но я также слышал, что в этом кафе подают самые вкусные в Штатах кесадильи и буррито. Пробовал когда-нибудь? — Нет… мы с семьей чаще едим корейские блюда. Или иногда уличный фастфуд, если нет времени поесть нормально. — Оливия тоже любит корейскую кухню… она недавно готовила кимчи. Просто, но вкусно. На том короткий и не очень содержательный разговор был окончен — автобус подъехал к остановке, неприятной наружности люди зашли первыми, а Хенджин последовал за Феликсом в самый конец салона. Автобус простоял еще несколько минут перед тем, как тронуться. Хенджин смотрел в окно — и совсем скоро, как они выехали со станции, привычный городской пейзаж сменился на длинную, серую дорогу, похожую на ту, что Хенджин проезжал с матерью, когда они переезжали. — Я все-таки прочитал «Тартюфа», — неожиданно подал голос Феликс. — Мы с ним вообще не похожи. — Да, не похожи. Ты не злодей. — Правда так думаешь?.. Сомневающимся тоном — словно Феликсу было важно услышать от Хенджина правду. Хенджин смотрел в окно — и так, не глядя на Феликса, произнес: — Правда. Феликс — Хенджин уцепил это краем глаза — кивнул: — Хорошо, — и, помолчав, добавил: — Спасибо. — И мне искренне жаль, что у тебя все так… сложилось. Феликс хрустел пальцами: — Я все равно не прекращу их поиски — даже если все будут убеждать меня в том, что они ушли добровольно… даже если это действительно так. — Я помогу, — поворачиваясь к нему лицом. — Постараюсь хотя бы. Феликс — впервые за все время — улыбнулся: — И за это тоже — спасибо. Ехали по прямой — практически все время. Желто-серые пейзажи, сухость — и насильно подавляемое Хенджином чувство тревоги. До конечной доехали только они вдвоем, и водитель, показываясь в зоне видимости, громким прокуренным басом известил: — Приехали. Вытрухаемся. Феликс потянул Хенджина за рукав — и повел за собой. Погода менялась — солнце, которое было видно в городе, здесь — заплывало облаками. Становилось пасмурно — и было прохладнее. Хенджин застегнул пуговицы до горла. — Куда конкретно идти — я точно не знаю… но сориентируемся, — Феликс снова закурил. — Не переживай. Мы не потеряемся. — Ты говоришь об этом так вовремя… Феликс хохотнул: — Боишься? — Опасаюсь, — поправил Хенджин. — Я здесь никогда не был. — Да я тоже… так, только если проездом. Но подумай о буррито — может, это тебя воодушевит?.. — Я не очень люблю мясо. — Тогда — о кесадильях. Они без мяса. Хенджин, сунув руки в карманы, мотнул головой: — Вообще есть не хочу. — Кофе попьешь. Феликс шел чуть впереди — будто бы знал, куда идти. Но вокруг не было ни людей, ни чего-то существенного — не работающая почта, несколько закрытых ларьков и автозаправка. — Спрошу на заправке, может, кто адрес подскажет. Хенджин ждал снаружи, уперевшись спиной в стену. Небо становилось еще серее — и, возможно, в скором времени собирался пойти дождь. — Нам прямо, — Феликс появился словно из ниоткуда. — Просто прямо — там будет единственное кафе. «Веселый мексиканец». Не проглядим. Но мексиканец оказался невеселым — судя по выгоревшей вывеске. Лампочки на ней не светили — и все выглядело как-то запустевше, будто и не было здесь никого уже лет десять. Однако — внутри, за окнами, Хенджин увидел людей. Не так много, но они все же были. В основном — мексиканцы и, по всей видимости, редкие путешественники. Небольшая парковка обнаружилась за зданием — две «шевроле», старый пикап «форд» и четыре мотоцикла. Рядом с одним из них стояла девушка — пыталась прикурить, но ее зажигалка не хотела работать. — Помочь? — Феликс, когда они подошли, протянул ей свою. Та, не благодаря, склонилась над огоньком. — Ты местная? — А по мне не видно? — и хохотнула. — Местная. — Не подумай ничего лишнего… мы ищем друга. Видела здесь темнокожего старикана с тростью? Он еще прихрамывает на левую ногу. Девушка не задумалась — так фыркнула: — Черножопых здесь не водится. Это наша территория. Феликс — Хенджин видел — напрягся до кончиков ногтей: — Окей… — но в спор вступать не стал — хотя ему хотелось. — Так ты видела или нет? — Нет. Я только пришла… спросите у Беллы, она за кассой стоит. Может, она кого-то припомнит… Феликс отошел от нее — и Хенджин, все это время стоявший поодаль, услышал от незнакомки на испанском: «Чудики». Хмыкнул — но не громко. И пошел за Феликсом. — Черножопые, блять, — ругался Феликс себе под нос. — А мы с тобой, наверное, китаёзы. — Не принимай близко к сердцу, Феликс. — Было бы к чему принимать… — отмахнулся тот. — Какая из них Белла? Все на одно лицо… — Феликс, — осаждающим тоном. — За кассой, она же сказала. Женщина, которая выглядела минут на десять моложе своих лет, разливала сок по стаканам. Иноземцев она заметила сразу — и, не отвлекаясь от работы, грубо спросила: — Кто такие? — на испанском, конечно же. Феликс поджал губы. — Наверное, она спрашивает, кто мы, — Хенджин старался звучать озадаченно. Феликс глянул на него: — Думаешь?.. — Не уверен… — На испанском не бум-бум? — догадливо спросила Белла — судя по бейджику. — Ясно… Я спросила: кто вы такие? — Залетные… путешествуем тут по окрестностям, — начал Феликс, но тут же был прерван Беллой. — Путешествуете по окрестностям? Дураки что ли? — оскорбление договорила на испанском. Хенджин поджал губы — понимал потому что: — Мы потеряли нашего попутчика… Мужчина с тростью. Темнокожий… не видели его? — Негров тут нет, — нахмурилась Белла. — А если бы и был — надолго бы не задержался. Феликс — Хенджин чувствовал это своей собственной кожей — потихоньку закипал: — Ясно… спасибо за информацию. — Может, кофе хотите? — Белла неожиданно улыбнулась. — Буррито? На этом вопросе в животе у Хенджина предательски заурчало — и Феликс, заметивший это, стушевался: — Кесадильи есть? Мой друг не ест мясо. — У нас как в Греции — все есть! Принимаю ваш заказ? — Да, давайте… — Займите свободный столик. Будет готово через двадцать минут. Я позову! — И кофе, пожалуйста. Джин, ты будешь? — обращаясь к Хенджину не по его имени. Очень предусмотрительно. — Или чай? — Чай. Любой. — Принято! Они отошли к столику, к которому их отослала Белла, и грузно свалились на стулья. Феликс стучал пальцами по столу, смотря в окно, а Хенджин, запрокинув голову, краем уха слушал то, о чем говорили местные. Так, на всякий случай. — Наверное, Майкл мне наврал. Специально… он очень дальновидный говнюк. Знал, что сорвется — и дал мне эту наживку. Урод. — Думаешь? — не глядя на Феликса. — «Тут не бывает негров», ты сам слышал, — цитируя Беллу. — А он знал, что если сорвется, я побегу его спасать. Хенджин сложил руки на груди — задумчиво произнес: — Ну-у-у… может, он и не хочет, чтобы кто-то его спасал. — Ты сам себя слышишь? — Феликс не злился на него, но раздражался. — Он знает, что я и Кевин, как его самые близкие друзья, ни за что не оставим наедине с проблемой. Он меня облапошил. — Мы продолжим его искать… может, где-то в округе. Спросим у кого-нибудь еще… не зря же приехали. — Ну, поешь зато. Ты не завтракал? — Нет. — Значит, не зря приперлись… Феликс замолчал — Хенджин продолжал подслушивать чужие разговоры. Ничего такого — просто хотел засорить чем-нибудь эфир, чтобы не было так тоскливо. — Я его убью, — тихо, шепотом. — Как только найду — сразу в табло дам. Чтобы неповадно было. — Это очень… агрессивная забота. — Он другую не заслуживает. Хенджин на это ничего не ответил. Феликс беспрерывно стучал пальцами. — Кофе, чай и две кесадильи! — раздался голос Беллы. — Забирайте! Феликс поднялся с места и пошел за заказом. Хенджин, выпрямив спину, тоже глянул в окно — на парковке, помимо незнакомки-хамки, теперь находилось еще несколько человек — двое мужчин. Хенджин сначала поднапрягся, но вскоре понял, что они явно знакомы — девушка смеялась, пока они говорили о чем-то. — Твоя кесадилья — и моя, которую я не просил… — Феликс поставил поднос. — Но да ладно, я уже оплатил. — Я потом верну. — Я угощаю. Снова притихли. Есть хотелось, но в горло не лезло — однако Хенджин все равно попробовал, и аппетит разыгрался с первым укусом: — И вправду… вкусно. — Неплохо, да, — раздраженный Феликс не мог оценить трезво и в полной мере. — Но кофе — паршивый. — Можешь взять мой чай. — Не, пей-ешь. Голодный же. Я потом воды куплю… — и, прищурившись, склонился к Хенджину через стол, шепотом поделился: — Эти двое, за нами, постоянно глядят в нашу сторону и переговариваются… — Ну, мы тут как диковинный экспонат для них, — пожав плечами. — Не думаю, что они каждый день видят китаёз. Феликс цокнул: — Уж не знаю… давай побыстрее удочки мотать. Не нравится мне здесь. Хенджину тоже здесь не нравилось — но он старался размышлять рационально: если бы что-то было не так, он бы давно выхватил пару фраз из чужого разговора… Но ничего такого завсегдатаями сказано не было. Потому и переживать было не о чем — но убедить в этом Феликса Хенджин, конечно же, не мог. — Ладно, это действительно вкусно, — Феликс отвлекся на еду. — Я ел мексиканскую кухню раньше, но это… хоть рецепт иди и спрашивай. — Не уверен, что с тобой поделятся. — Нет, конечно же. Еще чего… Хенджин хотел ответить что-то на это — но вдруг напрягся, заслышав некоторые слова позади них. — Ты чего?.. — Зуб болит, — сразу же придумав отговорку. — Ничего такого… А сам — продолжал подслушивать. Феликс видел, что Хенджина беспокоил не зуб: — Ты понимаешь их?.. — Нет… я не знаю испанского… просто показалось, что услышал что-то знакомое. Говорил же, я латынь знаю. — Мементо мори? — со смешком. На грани срыва. Хенджин фыркнул: — Барба кресцит, капут несцит… — Ты обзываешься? — Нет… — и притих. — Кажется, я наелся… Феликс кивнул: — Хорошо, давай заберем остатки с собой — и дадим по съебам… Тут же мимо их столика прошла молодая официантка — и, ненадолго задержавшись около них, как бы невзначай обронила: — Уходите, вам здесь не рады. Тихо — так, чтобы слышали только они. И ушла дальше — к пожилой парочке в другом конце кафе. Феликсу не нужно было повторять дважды — он сразу же встал, а Хенджин, напротив, как к стулу прирос. — Ты побледнел… — Как думаешь, этот в пидорской рубашке понимает то, о чем мы говорим? Хенджин сглотнул. — Джин?.. — Ага, — и медленно, словно ноги были набиты ватой, поднялся тоже. Больше в горло точно бы не полезло. — Пойдем… Но как только Хенджин сделал несколько шагов, человек, сидевший за столиком позади них, преградил ему путь, выставив вперед ногу: — А чаевые? — с кривой, гадкой ухмылкой. — Я оставил на столе, — перебил Феликс. — Всего доброго… — А чего не доели? Разве не вкусно? — спросил второй — с заплывшим мутной пеленой глазом. Хенджин поджал губы: — Наелся. — Это некрасиво, дружок, — мотнул головой первый — тот, что был покоренастей. — Ты ведь слышал то, о чем мы говорили, приятель? Хенджин постарался сделать максимально сложное выражение: — Прошу прощения, я не понимаю. — Чего ты не понимаешь? — от второго — полуслепого. — Сидел и уши грел все это время… врунишка. — Что-то не так? — вмешался Феликс, закрывая собой Хенджина. — Мой друг чем-то вас обидел? — А этот — понимает или нет? — впрочем, Феликсу никто не ответил — и снова обратились к Хенджину. Хенджин терпел поражение — понимал это и знал, что незнакомцы, давящие на него, смекали тоже. — Засланный, да? — Какие-то проблемы? — Феликс уже не выдерживал. — Если что-то не так — вы можете говорить с нами по-английски. Ни я, ни мой друг не знаем испанского. — Этот, — кивком головы указал коренастый. — Знает. Он все слышал. — Я ничего не… — прокашлявшись. — Не слышал. — Врешь. Феликс дернул Хенджина за рукав: — Пойдем… И сделал шаг — в сторону выхода. Двое поднялись следом: — Куда вы так торопитесь, амиго? — с неприятной улыбкой — чуть ли не до ушей. — Не хотите поговорить?.. — Не горим желанием, — Феликс почти толкнул дверь — но тут дедушка, сидевший в стороне, хрипло словесно остановил их: — Некрасиво так поступать, амиго. С тобой хотят побеседовать. Хенджин видел, как рука Феликса в кармане сжалась в кулак — и он надеялся, что Феликс не трогал нож. — О чем со мной разговаривать? — Феликс, при всем уважении к старшим, не скрывал своей агрессии. — Мы просто мимопроходимцы — а ваши друзья по какой-то причине начали на нас нападать. — На вас никто не нападал, — спокойно продолжал дед. — Просто вы, амиго, подозрительны. — Если ты сейчас же не признаешься, — на плечо Хенджина рухнула чужая твердая рука, сильно сжав пальцами. — Ты и твой дружок останешься здесь — и, скорее всего, навсегда. — Не трогай меня, — не своим голосом. Хенджин дернул плечом. — Не нужно. Не ответная агрессия — а страх. Животный. Инстинктивный. Коренастый склонил голову: — А то что? — Ничего, — забывшись, — просто не трогай меня. — Вот ты и прокололся, дружок, — с недружелюбной ухмылкой. — А теперь — говори: кто вы и откуда. Феликс заметил это тоже — но Хенджин не смотрел в его сторону, потому не мог увидеть, как лицо Феликса, выражавшее недовольство, постепенно сменило несколько других выражений: злость, удивление — и даже разочарованность. Убийственную. — Тебе сказали — убери лапу, — Феликс оказался рядом неожиданно быстро — и резким движением скинул чужую руку с плеча Хенджина. — Не слышишь с первого раза? Грубо — на грани, чтобы получить по лицу. Феликс — такой маленький и нескладный на их фоне — прикрывал собой Хенджина, который, казалось, сжался до размеров молекулы. Феликс не боялся — ни этих двух, ни опасности; или очень хорошо притворялся. Настолько хорошо, что Хенджин не сразу заметил, что у Феликса затряслись плечи. — Что-то ты разтяфкался, дружок, — коренастый сделал шаг вперед — и, приподняв подбородок, чтобы казаться выше, ткнул Феликсу пальцем в грудь. — Это не твоя территория. Феликс стоически не поддался на эту провокацию — и сделал вид, что не заметил острого тычка в грудь: — Никто и не претендовал на вашу территорию. Успокойтесь. Хенджин видел очертания перочинного ножика в заднем кармане джинсов Феликса. Видел — и молился, чтобы Феликс к нему не потянулся. Молился, чтобы они смогли уйти отсюда — невредимыми. Все стихло — Хенджин слышал только то, как билось собственное сердце где-то в горле. Феликс постепенно, но сдавался под напором — Хенджин чувствовал его страх. Ситуация выходила из-под контроля — с каждой секундой. Нужно было срочно что-то придумать… — Да, ты прав — я слышал кое-что, — от Хенджина. На испанском. Тихо, нетвердо. — Что-то про груз, который вы потеряли где-то на границе… — Вот как, — дедушка, до этого сидевший в углу, вдруг поднялся и встал между своими и чужими. Тяжелым, пытливым взглядом смотря в глаза Хенджина. — Почему ты лгал? Феликс окончательно сдулся — и, Хенджин ощущал это кожей, разочаровался в нем. Хенджин не обращал на это внимания — пока что: — Я сказал, что не понимаю вас, только потому, что не хотел проблем. — Что ж… они все равно тебя нашли. — Но есть еще одна причина, по которой я солгал, — Хенджин старался — изо всех сил — выглядеть и звучать так убедительно, как только мог. — Мой друг — бывший полицейский. Отдел по борьбе с наркотиками… я пытаюсь увести его отсюда, чтобы не доставлять неудобств, а вы мне палки в колеса втыкаете. Слова Хенджина на какой-то момент просто повисли в загустевшем воздухе. На него и на Феликса смотрели все, кто был здесь — но больше всего неуютно было под взглядом старика, который, как показалось Хенджину, почувствовал его ложь: — Это не правда. Однако вместе с недоверием и подозрением в его интонации была слышна прагматичная боязнь. Хенджин понизил тон: — Мы оказались здесь случайно, — продолжал настаивать на своем. — Нас никто не подсылал. Именно поэтому я пытаюсь увести моего друга отсюда… Я сам не горю желанием влезать в такие разборки. И мы все еще можем разойтись мирно. Хенджин ставил на кон все. Но у него не было другого варианта. — Уходите, — дед махнул костлявой кистью. — Сейчас же, пока я не передумал. Хенджин кивнул — и, взяв Феликса за руку, повел его за собой. Толкнул входную дверь плечом — и, как только они оказались на улице, получил в спину словесное, но остро-болючее: — Лжец. Феликс дернул рукой, которую держал Хенджин, но не смог вырваться. Хенджин мертвой хваткой стянул пальцами чужое запястье: — Я все объясню… — Лжец! — срываясь на крик. — Отпусти меня! Хенджин отшатнулся, как от пощечины, но лишь сильнее сжал запястье Феликса. Дернул его — на себя — и, склонившись к лицу, чуть ли не с шипением произнес: — Угомонись. Нам нужно уходить отсюда. — Отпусти меня, — Феликс будто и не слышал его. — Отпусти — и пиздуй куда хочешь… Лицо Феликса исказилось в таком отвращении, словно он видел перед собой не Хенджина, а кучу собачьего дерьма. Грязь из-под ногтей. Мусор. Хенджин под его взглядом и впрямь ощутил себя так — дерьмом, грязью и мусором. Это было то, чего ему стоила одна маленькая ложь. — Пойдем, — Хенджин делал вид, что его не задевали ни слова Феликса, ни его выражения. — Пока они не решили передумать. Феликс больше не вырывался — и смиренно шел позади, смотря Хенджину в спину. Дождь начал накрапывать. — Зачем ты мне солгал? — уже заметно тише, без психов. Разочарованно — до глубины души. — Хенджин, зачем?.. Хенджин молчал — и молча вел Феликса за собой по дороге к остановке. У него не было ответа на этот вопрос — потому что он сам не знал о причине. Или не хотел о ней думать. — Мне почему-то показалось, что я могу тебе доверять… — но, прочистив горло, перебил сам себя вопросом: — Что ты им сказал? — Услышал, как они говорили про наркотики, и сказал, что ты — бывший полицейский. И будет лучше, если я уведу тебя отсюда… Феликс нахмурился — поначалу непонимающе, но вскоре — неверяще: — Ты сказал им что, блять?.. И встал на месте. Хенджин, все еще державший его руку в своей, встал тоже: — Первое, что пришло мне в голову. — Ты идиот… — Может, я и идиот — зато нас отпустили без бессмысленно пролитой крови. Давай просто… дойдем уже до остановки и уедем отсюда. Феликс мотнул головой: — Езжай, если хочешь. Я останусь, чтобы искать Майкла. — Это все равно, что искать иголку в стоге сена… — Значит, я сожгу сено — и найду иголку, — Феликс вновь дернул рукой. — Пусти. Не нужно держать меня. Хенджин с трудом разжал пальцы: — Хорошо. Все, не держу. Феликс все еще смотрел на него как на кучу собачьего дерьма: — Ты хотел все контролировать? — О чем ты? — Хенджин стер с лица капли дождя. Постепенно он становился сильнее. Феликс как-то горестно поджал губы: — Обладать знанием, которого у меня нет… Я про записи Кэрриган. — В них не было ничего важного — и я не хотел давать ложную надежду. Феликс неоднозначно хмыкнул: — Можно подумать, у меня хоть какая-то надежда есть… Вдоль дороги они дошли обратно к заправке — там Феликс, сцепившись языками с работником, пытался выяснить, где в этих краях обитали пропащие. Хенджин стоял рядом, в разговор не лез, и думал только об одном: что будет дальше? И был ли у него шанс реабилитироваться в глазах Феликса?.. Феликс с ним больше практически не разговаривал — все то время, что они бродили по округе. Безрезультатно. Это было тяжелее, чем искать иголку в стоге сена. Никто не видел старину Майкла. И Феликс все больше склонялся к мысли о том, что Майкл действительно его надурачил. — Сучонок… — с нервным смешком. Феликс достал из пачки последнюю сигарету. — Если этот урод сейчас сидит у себя дома, объебавшийся наркотой, я ему собственноручно башку откручу. Хенджин сидел рядом. От автобусной остановки отъехал сто восьмой автобус — а двести пятого так и не было видно. — Сколько времени? — Феликс впервые за прошедшие часов семь обратился к Хенджину напрямую. Хенджин глянул на наручные часы: — Двадцать минут одиннадцатого. — Разве не десятого? Хенджин мотнул головой: — Нет. Одиннадцатого. — Черт… — Феликс огляделся по сторонам. — Так мы проворонили последний автобус… Он в девять-тридцать по расписанию… Хенджин весь сгорбился: — Ты хочешь сказать, что мы останемся ночевать на остановке?.. — Нет, я хочу сказать, что нам нужно выйти на дорогу, чтобы ловить попутку… пошли, — махнул рукой Феликс. — Пока еще есть шанс кого-нибудь перехватить… Дождь, стихший пару часов назад, снова начал капать. Становилось холоднее — и легкий, но неприятный ветерок играл в волосах. Хенджину почему-то казалось, что поймать попутку — дело нескольких минут, пустяковое; много ведь кто катался по дороге еще буквально пару часов назад… Но попуток не было — а дождь усиливался с каждой минутой. Рубашка Хенджина промокла насквозь — и тонкая футболка Феликса тоже. Феликс ежился, обнимая себя руками, и качал головой: — Я должен был следить за временем… — как бы в упрек самому себе. — Давай дойдем до заправки — спросим, где можно позвонить. — И кому мы будем звонить? — У моей матери есть машина. Правда, я не знаю, как буду объяснять ей это все… — Хенджин шмыгнул. — Не думаю, что она обрадуется, если узнает, что я куда-то влип… — Сыночка-корзиночка, — фыркнул Феликс. — Не хочу знакомиться с твоей мамой. Мне не нужны лишние вопросы. Хенджин не стал настаивать. — Но до заправки давай дойдем… я видел у них на доске объявлений рекламку с адресом придорожного мотеля. — Придорожный мотель? — У тебя есть вариант получше? — Феликс смерил его самым что ни на есть насмешливым взглядом. — Если твой вариант — это и дальше стоять и мокнуть под дождем, я пас. Выбора не было. Работник заправки, с жалостью на них глядя, предложил кофе, чтобы согреться, но Феликс, взяв рекламку, отмахнулся: — Нет, спасибо. Нам поскорее нужен ночлег. Время позднее. — Я могу вас подвезти. Мне в ту же сторону ехать. Через пятнадцать минут придет мой сменщик, если хотите — можете подождать. Паренек — лет восемнадцати — не выглядел подозрительным. Хорошим выглядел, милым, не вызывал отторжения. Но у Хенджина что-то кольнуло в груди — он дернул Феликса за руку и на ухо произнес: — Давай сами дойдем. Феликс не стал уточнять — и они снова оказались на улице под косым ливнем. Дорога была неблизкая — сорок минут пешком. Оба промокли до нитки. Кеды хлюпали. Хенджин держался чуть позади — и все смотрел Феликсу в спину: тот испытывал его своим молчанием. И это было хуже, чем если бы он высказал все, что думал о Хенджине, ему в лицо. Видимо, у Феликса была какая-то своя тактика наказания. — Это здесь?.. — первым подал голос Хенджин — как только они подошли к невзрачному, серо-зеленому зданию. — Написано же: «Мотель». Глаза разуй. Феликс без опаски двинулся вперед — и толкнул входную дверь. Внутри было не так мрачно и жухло, как снаружи, но Хенджину все еще не нравилось — он чувствовал себя здесь неуютно. — Добро пожаловать! — встретил их добрый на вид пожилой мужчина в ковбойской шляпе. Чуть ли не с объятиями. — Заблудившиеся путники? — Да, да… непогода застала. Переночевать бы, переждать ливень, — Феликс по-свойски облокотился о стойку, за которой стоял старичок. Улыбнулся ему в ответ. — Найдется свободный номерок? Самый дешевый. Можно даже одноместный. — Сейчас посмотрю в книжке!.. — мужчина, нацепив очки, с прищуром всматривался в записи. — Так… вам нужен дешевый номер? — Самый дешевый. Минимум удобств. Бюджет в обрез. — Так-так… есть одноместный без холодильника, телевизора и кондиционера… Двадцатка. Пойдет? — Двадцатка на двоих или на одного? Мужчина поднял взгляд — и только сейчас, по всей видимости, заметил Хенжина: — А, вы с попутчиком… может, лучше двухместный? — Я посплю на полу. — Давайте двадцать пять — и я дам раскладушку. — По рукам, — Феликс обменялся с ним крепким рукопожатием и отсчитал деньги. — А подсушиться есть где? — Я дам вам печку. Она, конечно, старенькая, но за ночь одежду высушит. Хенджин все это время молчал — и даже не смог поблагодарить хозяина мотеля, когда тот, смиловавшийся, за счет заведения принес им в номер и печку, и поднос с горячим шоколадом и двумя булочками. Феликс пытался разобраться с раскладушкой — и попутно с этим жевал булку. Хенджин, не зная, куда себя деть, стоял у стены — как приговоренный к расстрелу. Феликс с ним тоже не разговаривал — и вообще делал вид, словно Хенджина в этой комнате не существовало. Дождь бил в стекла. С раскладушкой Феликс все же разобрался — с горем пополам. По-быстрому заправил ее постельным бельем, лежавшим в небольшом шкафу, и кинул второй комплект на кровать: — Себе тоже застели, — бросил через плечо, не глядя на Хенджина. — Я в душ. В номере «без особых удобств» не было своей ванной комнаты, так что Феликс ушел в общую. И пока его не было, Хенджин, не в силах унять непонятно откуда взявшуюся дрожь в руках, пытался разобраться с пододеяльником. Хотелось поскорее лечь в кровать, укрыться тяжелым одеялом — и уснуть, лишь бы не встречаться с Феликсом взглядом. Чужая холодность доводила Хенджина до тряски. — Водичка теплая, — вернулся Феликс быстро, минут через десять. В руках у него была стопка одежды, которую он поспешил повесить на печку. — Джейк выдаст полотенце. Он пока что не спит, так что поспеши. Хенджин молча кивнул. — Ты не притронулся к еде. — Не лезет. — Съешь, пока окончательно не остыло, и иди греться в душ. Заболеешь же, — без особой заботы, но что-то в интонации Феликса заставило Хенджина отмереть. — Не хватало мне еще с тобой возиться… Хенджин, через силу выпивший горячий шоколад, разломал булку пополам — и протянул половинку Феликсу: — Я столько не съем. Она слишком большая. Феликс пожал плечами — отказываться не стал: — Ну и дурак. Он их сам печет. Вкусные. Хенджин ушел в душевую — и не возвращался оттуда, если верить часам, больше сорока минут. Он надеялся, что Феликс будет спать к тому времени, когда он придет обратно в комнату — вот только Феликс, как назло, сидел на своей раскладушке и почитывал какой-то журнальчик. Хенджин укутался в большое полотенце так, что видны были лишь ноги ниже колен и кончик носа. Свою промокшую одежду он скромно разместил на краю печки. — Не согрелся? — без особого интереса или обеспокоенности. — Не согрелся, — Хенджин, воровато оглянувшись, присел на кровать. — Ложись тогда, чего сидишь? — Не хочется спать… — сна у Хенджина действительно ни в одном глазу не было. — Почему ты выбрал раскладушку? — А как еще? Принцесса должна спать в кровати… — с легким смешком. Перелистнул страничку журнала. — Мы можем поменяться. — Не нужно. Хенджин, забравшись на кровать с ногами, обнял колени: — Извини, — с трудом произнося вслух. — Я не хотел… лгать тебе. — Но сделал это. — Там правда не было ничего стоящего… «птицы летят на восток», «коты пьют шоколадное молоко», «космическая капсула рассчитана на двоих»… это было самое странное, что я помню, но я не думаю, что это может чем-то помочь… — Ну, раз ты решил, что это не важно — значит, так оно и есть… — с показным равнодушием. Не смотря на Хенджина. Хенджин сжался: — Когда мы вернемся, я переведу тебе все, что попросишь. — Хорошо, — пожав плечами. — Переведешь. Хенджин глянул на Феликса искоса — словно и не хотел, чтобы Феликс вдруг глянул на него в ответ: — Мне правда жаль. — Подумаешь… — Феликс закрыл журнал и отложил его в сторону, на тумбу. — Я спать. Выключи свет, когда будешь ложиться тоже. Но что-то не давало Хенджину покоя: — Пожалуйста, не говори со мной так. — Как? — повернувшись спиной. Раскладушка проскрипела. — Так, как ты говоришь. — Как я говорю? — Будто тебе все равно. Феликс хмыкнул: — А мне должно быть не все равно? Хенджин не знал: — Это… ранит. Феликс молчал какое-то время — а потом вдруг вскочил, поднявшись на ноги, и в несколько шагов оказался рядом. Бесцеремонно плюхнулся к Хенджину на кровать — и склонился к его лицу, со странным, возбужденным выражением спросил: — Ранит? — прищурившись. — Я ранил твои чувства?.. Ох, извини меня, пожалуйста, Хенджин. Я, верно, не подумал, что они у тебя есть… — Прекрати, — дрогнувшим голосом. Но больше не нашел, что сказать. Феликс прожигал его взглядом, резал на кожаные лоскутки, вынуждал чувствовать себя самым ничтожным созданием в мире. Хенджин вжимал голову в плечи, стараясь уйти, спрятаться от его глаз, сверлящих лоб, но Феликс продолжал давить: — Знаешь, что действительно ранит? — тихо, едко спросил он. — Доверить кому-то тайну — и получить плевок в душу. Но если — о боже! — тебя задела не та интонация, не тот тон моего голоса — что ж, это правда несоизмеримо. Я такой подлец, да? — Я хочу помочь, — еле слышно. — Я не хотел делать тебе больно. — Но сделал, — констатируя факт. — И ради чего? Ради чего ты мне солгал? Не говори про «ложные» надежды, Хенджин. Бред сивой кобылы. Лучше признайся в том, что ты хотел контролировать информацию. Будь честным. Это не так сложно. Но Хенджин не хотел ничего контролировать — он думал, что так будет лучше. — Вот поэтому ты — лжец, Хенджин. И это хуже, чем быть самым последним подонком на земле. Хенджин сжал губы. — Это была такая глупая, бессмысленная ложь, знаешь? Она не стоила моего доверия. Я правда думал, что из нас может получиться неплохая команда, но ты решил иначе… Феликс хотел сказать что-то еще — резануть побольнее, ткнуть носом, показать, где его место — но Хенджин, вдруг сваливший голову на его плечо и сжавший дрожащими пальцами ладонь, заставил замолчать. Хенджин зажмурил веки, готовый к тому, что Феликс оттолкнет его и зарядит пощечину… Но Феликс, ошеломленный, замер, не говоря больше ни слова. Он будто и не дышал вовсе — пока Хенджин, пытаясь проглотить колючий ком в горле, боролся с желанием разреветься навзрыд. Дождь продолжал стучать в стекла. — И чего ты разнылся? — спустя время. — Как маленький. Хенджин не отвечал — и лишь крепче, до побелевших пальцев, сжимал чужую ладонь. Феликс удрученно вздохнул: — На жалость давишь, да?.. Уже не так гневно — даже снисходительно. Хенджин шмыгнул. — Ну все, прекращай… ненавижу, когда кто-то сопли-слюни разводит… Это мерзко. — Извини… — Я тебе сейчас тресну. Хенджин с трудом, но отстранился — и сразу же уткнулся лицом в собственные колени: — Тресни. — Боже… какой же ты бесхребетный! — Феликс встал с его кровати. — Спи давай!.. — и ушел к раскладушке. Послышался скрип, а затем — щелчок. Хенджин дернулся. — Черт… И несмотря на то, что Хенджину от стыда и чувства вины хотелось провалиться под землю, он не смог сдержать смешок. Феликс чуть не взвыл: — Ебучая раскладушка! — поднимаясь на ноги. — Теперь и за эту рухлядь придется возмещать!.. — Ложись на кровать, — Хенджин протер влажные глаза. — Я все равно не хочу спать. Феликс не стал храбриться — и, пнув ногой поломанную раскладушку, выключил свет и завалился в чужую кровать. Повернулся к Хенджину спиной: — Спи. Иначе завтра как сонная муха будешь. Без примирения. Но Хенджин все равно лег — на самом краю. Смотрел в потолок — наверное, всю ночь, и только к утру смог сомкнуть веки под тихое, но настойчивое «о-ом», гудящее в груди.