Ещё одна из рода Шелби

«Иногда путь домой начинается с того,

что ты забываешь, куда шёл.»

Утро встретило её туманом и сладковатым запахом гари, который всё ещё преследовал даже спустя два дня после побега. Казалось, огонь въелся в кожу, волосы, лёгкие, и теперь она сама стала частью пожарища, от которого сбежала. Айдан стояла на обочине узкой дороги, прижимая к груди обгоревший документ, как будто он мог согреть. На листе едва читались буквы, но две из них пульсировали в голове, будто сердце, которое она не помнила: Shelby. И следом — обрывок названия: Бирмингем. Слухи, которые она слышала в доме, где её держали, всплывали обрывками:

Бирмингем…туда лучше не лезть…эти чёртовы Шелби…их имя приносит беду…

Если имя приносит беду — значит, оно сильное. Значит, оно её может защитить. И значит, туда ей и надо. Первые дни она шла наугад. Никаких карт, никаких знаний о дорогах — только странная уверенность, что Бирмингем должен быть «там», где воздух пахнет углем и машинами. Она останавливалась у рек, чтобы выпить воды, спала под поваленными заборами, иногда пряталась в копнах сена, когда мимо проезжали фургоны с теми самыми мужчинами, которые обыскивали дороги после пожара. Она знала: её ищут. Знала что ценность она представляла небольшую, но сам факт побега — удар по их гордости. И всё же она шла. Иногда ей казалось, что ноги сами ведут туда, куда нужно. В одном маленьком городке Айдан пыталась найти работу в лавке — хоть какую-то. Но стоило женщине увидеть обожжённые руки и сумку, из которой торчал уголок обугленной бумаги, как та только подозрительно прижала к себе ребёнка и захлопнула дверь: — Убирайся. У нас для таких ничего нет. «Таких». Бездомных. Грязных. Потерянных. Айдан привыкла. Она украла кусок хлеба на рынке — ловко, почти незаметно. Не от голода, а от отчаяния. И когда продавец схватил её за локоть, она впервые сказала вслух: — Меня зовут Шелби. Слова вырвались с её губ как выстрел, а родавец замер. Медленно отпустил руку. И отступил на шаг, будто увидел не девчонку, а лезвие ножа. Айдан не понимала, что именно он увидел — угрозу? фамилию? чью-то тень за её плечом? Но впервые имя стало оружием. Она пошла дальше, теперь повторяя его каждый раз, когда кто-то пытался на неё накричать или выгнать: — Я Шелби. И дверь закрывалась уже мягче. Скитания длились долго. Дни сливались в одно целое: дорога, лужи, холод, редкая еда, редкие люди. Иногда она слышала знакомые голоса, от которых сердце падало в пятки — те, кто выжил в пожаре, продолжали искать. Она бежала, пряталась, снова шла. Но самое странное происходило внутри — будто чем ближе она подходила к Бирмингему, тем чаще она ловила себя на манере говорить, похожей на мужской хрип, на грубую срезанную интонацию. На резком "эй", которое вырывалось само. На привычке ходить чуть впереди, будто оберегая тех, кто позади. То, что она считывала у жестоких мужчин, у которых росла, не объясняло это. Это было..другое. Гораздо глубже. Будто внутри жила память не её. На восьмой день скитаний она увидела дорогу, более широкую, пыльную, ведущую к дымящимся трубам вдали. Небо над горизонтом чернело индустриальным смогом. И вместе с этим смогом в груди появились странные толчки будто сердце узнавало дом быстрее, чем разум. К обеду она вышла на пригорок, откуда открывался вид на огромный город, который гудел, ревел, кипел жизнью. Бирмингем. Она не знала его. Но он знал её. Это чувство было почти физическим, будто город смотрел на неё так же, как она на него. Айдан остановилась, тяжело дыша, и прошептала: — Я пришла... Но ей было страшно. Очень страшно. Потому что всё, что она знала о себе — лишь бумага в сумке и чужое имя на языке. Она тихо, почти шёпотом, сказала то, что за последние дни стало её единственной защитой: — Я Шелби. И шагнула вперёд. Ещё один шаг и её жизнь больше никогда не будет прежней.