Ветер и Генерал

Ночь Небесной столицы была пронзена тысячью огней. Праздник фонарей в разгаре: разноцветные бумажные светильники плыли по темной глади озера, словно рассыпанные самоцветы. Ши Цинсюань, восседал на резной беседке у воды, веером погоняя к себе струйку прохлады. Его изящные пальцы перебирали яшмовую чарку, но взгляд, обычно лениво-блуждающий, сегодня был прикован к одному месту. Рядом, неподвижный и строгий, сидел Му Цин. Прошли уже месяцы с тех пор, как ветер перемен переменил и их сердца. Вся та неистовая энергия обожания, что Ши Цинсюань когда-то расточал Мин-сюну, а ныне всё также горячо любимому другу, теперь безраздельно принадлежала Му Цину. И вместе с вниманием перекочевала и одна, давняя, почти детская причуда. — Цин-эр, — томно протянул Ши Цинсюань, наклоняясь так близко, что его дыхание шевелило прядь волос на виске Му Цина. — Ну посмотри, какая ночь! Вся в шелках да улыбках. А ты… весь такой грозный и твердый, словно собираешься не праздновать, а на поле брани выйти. Представь, как бы ты сиял, облачись в парчу цвета зари, распусти эти прекрасные волосы… Му Цин не повернул головы. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за огни, в темноту. —Нелепости, — отрезал он коротко, как всегда. Его отказы были привычны, как смена времен года. Сначала — резкие и обрывистые, потом — просто молчаливые. Цинсюань уже научился читать в этом молчании не отторжение, а некую внутреннюю, несгибаемую твердыню. Он вздохнул, смирившись, и уступил. Он и представить не мог, что эта твердыня готовится пасть. Когда пир был в самом разгаре, а вино лилось рекой, воздух у беседки внезапно заколебался. Появилась фигура в струящихся одеждах сине-алого цвета, от которых исходило едва уловимое свечение. Легкая, словно облако, она скользнула через толпу, оставляя за собой шепот и шокированные взгляды. Незнакомка подошла к самому краю беседки, где сидел Цинсюань, и без единого слова опустилась на шелковую подушку рядом с ним. Повелитель Ветра замер с полуподнятой чаркой. Его глаза, всегда такие живые и насмешливые, округлились от изумления. Перед ним сидела женщина неземной, ледяной красоты. Черты лица были до боли знакомы — те же высокие скулы, прямой нос, упрямо сжатые губы. Но смягченные, окутанные дымкой нежности, которую придавали им тонко подведенные тушью глаза и алые, как спелая хурма, губы. Длинные, смоляные волосы, всегда собранные в тугой пучок генерала, теперь ниспадали водопадом по спине, перехваченные лишь серебряной заколкой в виде цветка сливы. Это был Му Цин. Его Му Цин. Шум вокруг стих. Даже ветер, казалось, перестал дуть, затаив дыхание. Все смотрели на Генерала Сюаньчжэня, Бога Войны Юго-Запада, в шелках и с украшениями в волосах, сидящего с невозмутимым, почти вызывающим видом рядом с ошеломленным Цинсюанем. — Ты… — прошептал Ши Цинсюань, и голос его предательски дрогнул. Его веер бессильно упал на колени. Му Цин повернул к нему лицо. В его глазах, всегда таких суровых, плясали отражения фонарей и едва уловимая искорка — вызова? Смущения? Нежности? —Ты столько раз просил, — тихо, но отчетливо произнес он. Его привычный, резкий баритон смягчился, став низким и мелодичным. — Надоело слушать твои нытье. И тогда Ши Цинсюань рассмеялся. Это был не его обычный легкомысленный смех, а глубокий, идущий из самой грусти звук, полный безмерного облегчения и счастья. Он протянул руку и осторожно, как драгоценность, коснулся кончика шелкового рукава Му Цина. — Да, — выдохнул он, и его глаза сияли ярче всех фонарей на озере. — Надоело. И правильно сделал, что надоело. Он больше не смотрел на огни, на других небожителей, на весь мир. Весь этот сверкающий праздник теперь был лишь фоном для одного-единственного человека, который, презрев условности и собственное незыблемое достоинство, пришел к нему в облике, о котором он так долго мечтал. И в этом жесте Цинсюань прочел больше, чем в тысяче признаний: безграничное доверие и любовь, столь сильную, что она была готова на любую, даже самую безумную, жертву.