Таяние по пунктам

Три недели совместной жизни в пентхаусе Башни "Зенит" протекали в странном, синкопальном ритме. Как два маятника разных часов, которые только-только начали подстраиваться друг под друга, но еще не нашли общий такт. Алфедов проснулся в 5:45, как обычно. Его спальня была погружена в предрассветный полумрак, окрашенный в холодные сине-серые тона. Он не включал свет, привыкшим движением протянул руку к тумбочке, где лежал его телефон. Никаких уведомлений. Никаких сообщений от Джаста. Он встал, босыми ногами коснувшись прохладного пола из полированного бетона, и направился в ванную. Его отражение в зеркале было знакомым до мельчайших деталей: белые ресницы, голубые глаза с едва заметными тенями под ними (несмотря на восемь часов идеального сна), безупречная кожа. Индустрия называла его "эталоном холодной красоты". Он же видел просто хорошо функционирующий продукт. Душ он принимал почти ледяной — привычка, выработанная годами, чтобы сохранять тонус кожи и ясность ума. Вода, ударяясь о его плечи, казалась почти теплой по сравнению с той внутренней температурой, которую он поддерживал. К 6:30 он был одет в простые серые тренировочные брюки и белую майку, готовый к часовой йоге в домашнем спортзале на нижнем уровне. Проходя мимо закрытой двери спальни Джаста, он на секунду замедлил шаг. Из-за двери не доносилось ни звука. Джаст, по всей видимости, еще спал. Его график был хаотичным: иногда он вставал на рассвете, чтобы провести видеоконференцию с Азией, иногда засиживался в своем кабинете далеко за полночь. Спортзал был оснащен по последнему слову техники, но Алфедов использовал только коврик для йоги и тишину. Его практика была медленной, медитативной, направленной не на силу, а на контроль. Каждое движение, каждое дыхание — под полным управлением. Здесь, в тишине утра, он собирал себя воедино, готовясь к дню, который, как он знал, будет полон объективов, чужих взглядов и необходимости быть безупречным. В 7:45, вернувшись в кухню, он застал там Джаста. Тот сидел за островом, уткнувшись в планшет, на котором быстро мелькали графики и цифры. Перед ним стояла огромная чашка черного кофе и тарелка с остатками чего-то, похожего на омлет с перцем и сыром. Джаст был уже одет — темный костюм, но без пиджака, рубашка с двумя расстегнутыми верхними пуговицами. Его волосы были слегка влажными, как будто он только что вышел из душа. Рога, как всегда, не скрытые, блестели при свете подвесных ламп. — Утро, — пробормотал Джаст, не отрываясь от экрана. Его хвост, обвитый вокруг ножки высокого стула, слегка подрагивал — признак концентрации. — Доброе утро, — ответил Алфедов, направляясь к кофемашине. Он приготовил себе эспрессо, без сахара, без молока. Просто горькая, обжигающая жидкость, которая должна была запустить его мозг. — Ты всегда так… тихо двигаешься? — спросил Джаст, наконец подняв на него глаза. Золотистые зрачки сузились от света. — Я даже не услышал, как ты вошел. — Привычка, — сказал Алфедов, прислонившись к стойке. Он чувствовал себя немного неловко в своем спортивном костюме рядом с уже собранным Джастом. — Не хотелось мешать. — Ты не мешаешь, — Джаст отложил планшет и потянулся, и его плечи издали тихий хруст. — У меня через полчаса звонок. Ты сегодня свободен? — Съемки для "Vogue" с трех до семи, — ответил Алфедов. — А потом ужин с креативным директором нового бренда косметики. — Со Стеллой Ван? — уточнил Джаст, и в его голосе прозвучала легкая насмешка. — Она известна тем, что за ужином подписывает контракты на салфетках. Будь осторожен. Эл кивнул, удивленный тем, что Джаст вообще в курсе его расписания.  — А ты? — Совещания до пяти. Потом нужно заехать на вернисаж нового художника — семья спонсирует галерею. Там будут нужные люди, — он допил кофе и встал. — Может, встретимся потом? Выпьем что-нибудь. Чтобы обсудить… детали выходных. — Выходных? — переспросил Эл. Джаст улыбнулся, и его клыки, чуть более острые, чем у обычного человека, блеснули.  — Концерт филармонии в субботу. Наше первое публичное появление как пары. Разве твой менеджер не прислал информацию? — Прислал, — Алфедов вспомнил об этом. Концерт в пользу восстановления исторического органа. Исключительно респектабельное мероприятие, куда невозможно попасть без персонального приглашения. Идеальное место для дебюта. — Я думал, мы просто появимся вместе. — Мы появимся вместе, сфотографируемся, пообщаемся с нужными людьми, — Джаст поправил манжету рубашки. — Но чтобы выглядеть естественно, нам нужно… репетировать. — Репетировать? — Алфедов не мог скрыть легкое недоумение. — Да. Знать, о чем будем говорить, как будем взаимодействовать. Чтобы не было этих неловких пауз, которые пресса потом разберет по косточкам, — Он подошел ближе, и Сноу снова почувствовал его запах — сегодня с примесью цитрусового одеколона. — Мы же профессионалы, Алф. Давай отнесемся к этому как к проекту. Этот тон — деловой, слегка отстраненный — должен был успокоить Алфедова. Но почему-то вызвал обратный эффект. Легкое раздражение, как иголка под кожей. — Хорошо, — сказал он. — Когда репетируем? — Сегодня, когда оба вернемся. Если не слишком устанешь от Стеллы. — Я не устану. Джаст снова улыбнулся, на этот раз шире.  — Отлично. Тогда до вечера, муж. Он взял пиджак со спинки стула и вышел, оставив после себя запах кофе, кожи и того неуловимого электрического заряда. Алфедов остался стоять с остывающим эспрессо в руке. Проект. Да, конечно. Именно так им и следовало к этому относиться. Так почему же слово "муж", произнесенное тем бархатным голосом, отозвалось в его груди странным, тихим эхом?

***

Съемки для "Vogue" проходили в гигантской лофт-студии, переоборудованной под зимний лес. Повсюду — искусственный снег, голые ветви деревьев, покрытые инеем из соли и клея. Температура в павильоне была опущена до 12 градусов, чтобы пар от дыхания моделей выглядел естественно на фотографиях. Алфедов работал на автомате. Он знал каждую позу, каждый взгляд, каждый микроповорот головы, который хотел от него фотограф. Он был холстом, на котором команда рисовала концепцию "Одинокий зимний дух". Гримеры подкрашивали его кожу, делая ее еще белее, почти сияющей. Стилист поправлял на нем драпированное белое пальто из кашемира. — Идеально, Алфедов! — кричал фотограф, щелкая затвором камеры с пулеметной скоростью. — Теперь взгляд вдаль! Задумчиво! Как будто ты ждешь кого-то, кто никогда не придет! Эл смотрел в точку над камерой, представляя пустоту. Это было легко. Он так и жил — в ожидании чего-то, что, возможно, и не должно было случиться. Во время перерыва к нему подошел Секби, его давний менеджер и, возможно, единственный человек, с которым он позволял себе быть немного менее формальным. — Неплохо сегодня, — сказала он, протягивая ему термос с имбирным чаем. — Но ты немного… скован. Проблемы? — Нет проблем, — автоматически ответил Алфедов, делая глоток горячей жидкости. — Как там твой… новый статус? — Секби понизила голос, хотя вокруг и так никто не слушал. — Статус в порядке. Мы появляемся на концерте в субботу. — Я знаю. Пресса уже судачит. "Лед и пламя: первый выход в свет самой странной пары сезона". У "Vanity Fair" уже готов материал, ждут только фоток, — он посмотрела на парня изучающе. — А как ты? Правда? Алфедов задумался. Как он? Он жил с привлекательным, умным мужчиной, который относился к нему с вежливым, деловым уважением. У них не было конфликтов. Они не мешали друг другу. Это было… удобно. И невыносимо пусто. — Все соответствует контракту,» — наконец сказал он. Секби вздохнул.  — Алфедов, я знаю тебя семь лет. "Соответствует контракту" — это твой способ сказать "я ненавижу ситуацию, но буду терпеть". Он не стал отрицать. Секби был прав, но лишь отчасти. Он не ненавидел ситуацию. Он ее не понимал. И это было хуже. — Просто будь осторожен, — тихо сказал Секби. — Семьи Энди… они не такие, как твои. У них другая энергетика. В прямом смысле. — Я справлюсь. — Я знаю. Ты всегда справляешься. Съемки закончились без двадцати семь. Алфедов отказался от предложенного ужина со Стеллой Ван, сославшись на усталость. Отчасти это была правда. Но больше ему хотелось вернуться в пентхаус. К странному, новому, непредсказуемому, что ждало его там.

***

Джаст вернулся первым. Когда Алфедов вошел в пентхаус, он услышал джаз — что-то медленное, меланхоличное, с саксофоном — и увидел свет в гостиной. Джаст стоял у панорамного окна, спиной к комнате, с бокалом вина в руке. Он снял пиджак и галстук, рубашка была расстегнута на несколько пуговиц. Его хвост медленно раскачивался в такт музыке. В этой позе он казался… задумчивым. Почти уязвимым. Алфедов откашлялся. Джаст обернулся. На его лице не было привычной полуулыбки. Он выглядел усталым. — Привет, — сказал он. — Как съемки? — Обычно. Как вернисаж? — Льстиво, скучно, продуктивно, — Джаст сделал глоток вина. — Я купил одну картину, чтобы поддержать художника. Какую-то абстракцию в синих тонах. Напоминает твои глаза. Эл почувствовал, как по его щекам пробежал легкий жар. Он снял пальто. — Ты сказал что-то про репетицию. — А, да, — Джаст оживился, его усталость словно испарилась. Он подошел к столику, где стоял ноутбук. — Я составил краткое досье на ключевых гостей, которые будут там. Плюс возможные темы для разговоров и темы, которых следует избегать. Эл подошел ближе. На экране был документ с фотографиями, биографиями и пометками. Все четко, структурировано. Это было впечатляюще. — Ты все это… сам подготовил? — У меня есть ассистент, но стратегию я продумываю сам, — сказал Джаст. Он посмотрел на Алфедова. — Садись. Давай пройдемся по списку. Они просидели так больше часа. Джаст говорил о людях, которых они могут встретить: о старом промышленнике, который ненавидит современных художников, о его жене, помешанной на благотворительности, о молодом композиторе, который будет капризничать, если его не похвалить. Он знал не только факты, но и нюансы — кто с кем в ссоре, у кого финансовые проблемы, чей сын только что попал в скандал. Алфедов слушал, задавал вопросы, делал заметки в своем телефоне. Это было похоже на подготовку к сложным переговорам. И в то же время… нет. Это было похоже на то, как партнеры готовятся к выступлению. Как команда. — И последнее, — сказал Джаст, закрывая ноутбук. — Физический контакт. Алфедов поднял глаза от телефона.  — Что? — На публике. Нам нужно будет иногда касаться друг друга, чтобы выглядеть естественно. Неловко, если мы будем стоять в метре друг от друга, как два чужака. — Что ты предлагаешь? — Стандартный набор: легкое прикосновение к спине, когда представляем кого-то. Рука на руке, если будем смеяться над шуткой. Возможно, ты можешь поправить мой галстук, если он, как будто случайно, развяжется. Эл молча смотрел на него. Это звучало так… рассчитано. — Ты не согласен? — спросил Джаст, и в его голосе снова зазвучала насмешка. — Боишься, что твое ледяное прикосновение меня обожжет? — Я не… — Алфедов остановился. Он не знал, что сказать. — Мне просто не нравится игра. — Вся наша жизнь — игра, Алф. Просто правила у всех разные, — Джаст встал и подошел к бару. — Вино?  — Нет, спасибо. Джаст налил себе еще. Он вернулся и сел на диван рядом с Элом, но не слишком близко. — Давай попробуем. Практика. — Прямо сейчас? — Почему нет? — Джаст повернулся к нему, положив руку на спинку дивана. Его золотистые глаза в полумраке комнаты казались светящимися. — Представь, что мы на концерте. Я только что представил тебя важному клиенту. Ты улыбаешься, киваешь. И я, чтобы подчеркнуть нашу близость, кладу тебе руку на поясницу. Вот так. Его рука, теплая даже через ткань рубашки Алфедова, легла чуть выше его талии. Прикосновение было легким, почти невесомым, но парень вздрогнул, как от удара током. Не от неприязни. От неожиданности. От того, как это тепло проникло сквозь слои его самоконтроля. — Видишь? Не так страшно, — сказал Джаст, но его голос прозвучал чуть тише. Он не убирал руку. — А если я хочу поправить твой галстук? — спросил Сноу, его собственный голос показался ему хрипловатым. — Пожалуйста, — Джаст слегка наклонился вперед. Алфедов поднял руку. Его пальцы, всегда холодные, коснулись шелкового узла галстука Джаста. Он чувствовал тепло его кожи через ткань, ритм пульсации на шее. Он медленно, будто действительно поправляя, провел пальцами по галстуку. Шелк был гладким, почти скользким. Джаст замер. Его дыхание стало чуть более шумным. Алфедов поднял взгляд и увидел, что золотистые глаза пристально смотрят на него. В них не было насмешки. Было что-то другое — любопытство? Изумление? — Не плохо, — наконец выдохнул Джаст. Его рука все еще лежала на пояснице Алфедова. — Но нужно быть увереннее. Ты делаешь это, как будто разминируешь бомбу. — Ты для меня и есть бомба, — неожиданно для себя сказал парень. В комнате повисла тишина. Даже джаз из колонок казался приглушенным. Джаст медленно убрал руку. Он откинулся на спинку дивана, его лицо стало нечитаемым. — Правда? Алфедов пожалел о своих словах. Но отступать было поздно.  — Ты непредсказуем. Теплый. Энергичный. Ты можешь… растапливать. А я не знаю, что происходит, когда лед тает. Джаст смотрел на него долго-долго. Потем его губы тронула не улыбка, а что-то более мягкое, более грустное. — Я тоже не знаю, Алф. Я знаю, что происходит, когда пламя встречает лед. Оно гаснет. Или лед превращается в пар. Ни один из вариантов не кажется идеальным. Он допил вино и поставил бокал. — Думаю, на сегодня репетиции достаточно. У нас еще есть время до субботы. Он встал и направился к своей спальне. На пороге обернулся. — И, Алф? — Да? — Спасибо за честность. Это… ценно. Он ушел. Алфедов остался сидеть на диване, все еще чувствуя на пояснице тепло того прикосновения, а на кончиках пальцев — память о шелке и коже. Он подошел к окну. Город горел огнями. Миллионы жизней, миллионы историй. И где-то здесь, в этой башне из стекла и стали, начиналась их с Джастом странная, неловкая, пугающая история. И впервые за долгое время Алфедов не просто наблюдал за миром со стороны. Он чувствовал себя его частью. Уязвимой, живой частью.

***

Следующие дни прошли в странном танце. Они завтракали вместе, когда графики совпадали. Обсуждали деловые новости, светские сплетни, иногда — книги или выставки. Джаст оказался на удивление начитанным в современной философии, а Алфедов — знатоком истории искусства. Они находили точки соприкосновения в неожиданных местах. Однажды вечером Алфедов вернулся со съемок, промокший под осенним дождем. Джаст, работавший в кабинете, вышел, услышав, как тот входит. — Ты выглядишь, как промокший кот, — заметил он. — Иди греться. Я закажу суп. — Не нужно… — Я уже заказываю. Ты же знаешь, я не терплю возражений в вопросах комфорта. Через полчаса они сидели на кухне, перед ними дымились тарелки с тыквенным крем-супом. За окном лил дождь, внутри было тепло и… уютно. Алфедов не мог подобрать другого слова. — Спасибо, — сказал он, и это прозвучало искреннее, чем он планировал. — Не за что. Мне самому хотелось супа, — отшутился Джаст, но его хвост, обвитый вокруг ножки стула, мягко подрагивал — признак, как уже заметил Алфедов, удовлетворения. Они говорили о пустяках. О том, как изменился город за последние годы. О том, насколько утомительны светские мероприятия. И постепенно, не замечая как, перешли к чему-то более личному. — А тебе никогда не хотелось все бросить? — спросил Джаст, разминая пальцами стебель бокала. — Уехать куда-нибудь, где тебя никто не знает? Алфедов задумался.  — Нет. Не хотелось. Это моя жизнь. Я не знаю, какой была бы другая. — Я знаю, — тихо сказал Джаст. — Она была бы скучнее. Менее комфортной. Но, возможно… проще. — А тебе нравится простота? Джаст усмехнулся.  — Нет. Я ненавижу простоту. Она меня утомляет. Но иногда… иногда устаешь от постоянной сложности. Алфедов смотрел на него. На этого демона, который говорил об усталости так же, как любой смертный. В этом была какая-то обнаженная правда, которая тронула его сильнее, чем любое проявление силы. — Я понимаю, — сказал он. И Джаст посмотрел на него так, будто эти два слова значили больше, чем все комплименты мира.

***

Суббота наступила слишком быстро. Весь день Алфедов чувствовал легкое, но настойчивое напряжение. Не нервозность — он давно отучил себя от этого чувства. Скорее, предвкушение. Как перед выходом на сцену в новом, неизведанном спектакле. Он провел два часа у стилиста. Костюм — строгий, темно-синий, почти черный в тенях, сшитый на заказ. Он подчеркивал его белизну, делая ее еще более драматичной. Гример лишь слегка подчеркнул скулы и брови, чтобы его лицо не терялось в свете софитов. Когда он вернулся в пентхаус, Джаст уже был готов. Он стоял в гостиной, разговаривая по телефону, и Алфедов на секунду застыл в дверях, рассматривая его. Джаст был в классическом смокинге, но с едва уловимыми нотками бунтарства: вместо бабочки — тонкий черный галстук, часы на кожаном ремешке вместо классических, небольшая, но заметная прядь волос, выбивающаяся из идеальной укладки. И, конечно, рога. Они были тщательно отполированы и блестели в свете люстр, как черный оникс. Он закончил разговор, обернулся и увидел Алфедова. Его золотистые глаза медленно скользнули по нему с головы до ног. — Впечатляет, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Была искренняя оценка. — Ты выглядишь… идеально. — Спасибо, — ответил Алфедов. — Ты тоже. Джаст улыбнулся.  — Готов к дебюту? — Как никогда. По дороге в филармонию в лимузине царила тишина, но не неловкая. Они оба погрузились в свои мысли, время от времени обмениваясь короткими репликами о маршруте или погоде. — Запомни, — сказал Джаст, когда машина подъехала к красной ковровой дорожке, уже заполненной фотографами и репортерами. — Улыбки. Легкие прикосновения. И главное — выглядеть так, будто нам не терпится остаться наедине. Сноу кивнул. Его сердце, обычно такое тихое, забилось чуть быстрее. Дверь открылась. Первой вышла вспышка камер. Потом — шквал голосов. — Алфедов! Сюда! Посмотрите сюда! — Джаст! Как вам замужняя жизнь? — Алфедов! Правда ли, что это брак по расчету? Они вышли из машины. Джаст вышел первым, потом обернулся и протянул руку мужу. Тот принял ее, чувствуя тепло и уверенную хватку. На секунду их пальцы сплелись, прежде чем они встали рядом. И тут началось безумие. Вспышки ослепляли. Вопросы сыпались со всех сторон. Они улыбались, кивали, но не отвечали, медленно продвигаясь по ковровой дорожке к входу в филармонию. Джаст положил руку Алфедову на спину, как и репетировали. Его прикосновение было твердым, направляющим. Алфедов, в свою очередь, слегка наклонился к нему, словно делясь каким-то секретом, и это вызвало новый взрыв вспышек. Внутри было не намного тише. Зал филармонии, отделанный золотом и бархатом, гудел от голосов элиты. Все смотрели на них. Алфедов чувствовал эти взгляды на своей коже — оценивающие, завистливые, любопытные. Их сразу же окружили. Поздравления, вопросы, намеки. Джаст вел себя безупречно: остроумно, легко, с той харизмой, которая, казалось, притягивала людей как магнит. Сноу играл свою роль — более сдержанного, загадочного партнера. Они дополняли друг друга. Во время антракта, когда они стояли у бара с бокалами шампанского, к ним подошел мужчина лет пятидесяти — Диамкей, влиятельный медиа-магнат, известный своим скверным характером и любовью провоцировать. — Джаст, мой мальчик! — его голос был громким, хриплым от сигар. — Поздравляю с приобретением! — Он кивнул в сторону Алфедова, и в его тоне было что-то собственническое, неприятное. — Спасибо, Диам, — улыбнулся Джаст, но его глаза стали холоднее. — Позволь представить моего мужа, Алфедова. — О, я знаю, кто это, — Диамкей уставился на парня оценивающим взглядом. — Ходят слухи, что ваша семья платит ему больше за эту свадьбу, чем он получает за все свои контракты. Это правда? Тишина вокруг них стала громкой. Несколько человек замерли, притворяясь, что не слушают. Алфедов почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Но прежде чем он смог ответить, Джаст сделал шаг вперед, слегка заслонив его собой. — Диам, ты всегда был мастером двусмысленных комплиментов, — сказал Джаст, и его голос был медовым, но с отравленной иглой внутри. — Но в данном случае ты ошибаешься. Ценность Алфедова не измеряется деньгами. И уж точно не деньгами моей семьи. Его ценность — в его безупречности. А это, как ты знаешь, редкий товар в нашем кругу. Диамкей покраснел. Он хотел парировать, но Джаст уже повернулся к мужу, касаясь его локтя. — Дорогой, нам пора занять наши места. Музыка ждет. И он увел Эла, оставив Диамкея и зевак позади. Когда они сели в свою ложу, скрытые от посторонних глаз бархатным занавесом, Алфедов выдохнул. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что. Он мерзавец. И к тому же должен моему отцу крупную сумму, — Джаст посмотрел на него. — Ты в порядке? — Да. Просто… я привык к другому виду нападок. Более эстетическим. — Бизнес-акулы хуже папарацци, — заметил Джаст. — У них зубы острее. Оркестр начал играть. Свет погас. В темноте Алфедов чувствовал присутствие Джаста рядом — теплое, живое, защищающее. Во время особенно тихого пассажа виолончели он почувствовал, как что-то мягкое и гибкое коснулось его запястья. Хвост Джаста. Он обвился вокруг его руки, легкое, почти невесомое прикосновение. Не для публики. Для него. Алфедов не стал убирать руку. Он сидел неподвижно, слушая музыку, чувствуя это странное, утешительное прикосновение, и думал о том, что, возможно, в этой сложной, вымышленной истории начала появляться настоящая, тихая нота.

***

После концерта был официальный ужин. Они снова были в центре внимания, снова играли свои роли. Но теперь между ними появилась какая-то легкость, понимание. Они обменивались взглядами, когда кто-то говорил что-то особенно лицемерное. Джаст тихо комментировал происходящее, заставляя Алфедова скрывать улыбку. Ближе к концу вечера, когда большинство гостей разбрелись по залу, а оркестр играл джазовые стандарты, Джаст вдруг предложил: — Хочешь танцевать? Алфедов удивленно посмотрел на него.  — Танцевать? Это не было в плане. — Иногда нужно импровизировать. Это произведет впечатление. И прежде чем парень успел отказаться, Джаст взял его за руку и повел на небольшую паркетную площадку, где уже кружились несколько пар. Он поставил руку Алфедову на талию, взял его руку в свою. Их тела соприкоснулись. Сноу почувствовал тепло Джаста через слои ткани, твердость его плеча под своей ладонью. — Я не очень хорошо танцую, — предупредил парень. — Просто следуй за мной. Я веду. И они закружились. Джаст действительно хорошо танцевал — легко, грациозно, с врожденным чувством ритма. Алфедов сначала напрягся, но постепенно расслабился, позволив Джасту направлять его. Это было странно и… приятно. Доверять кому-то контроль, даже на такие несколько минут. — Видишь? Не так сложно, — прошептал Джаст ему на ухо. Его дыхание было теплым, пахнущим шампанским и мятой. — Ты много практиковался? — Приходилось. Отец считал, что умение танцевать — важный социальный навык. — Мой отец считал, что важный социальный навык — умение молчать и выглядеть дорого. Джаст тихо рассмеялся.  — Мы могли бы написать книгу о дисфункциональном воспитании элиты. — Она станет бестселлером. Они замолчали, просто двигаясь под музыку. Алфедов закрыл глаза, позволяя себе на секунду просто чувствовать: музыку, тепло, твердую руку на своей спине. Это был момент совершенной, хрупкой гармонии. Когда танец закончился, они стояли еще несколько секунд, прежде чем разъединиться. Вокруг раздались легкие аплодисменты. Они улыбнулись публике и покинули площадку. — Думаю, миссия выполнена, — сказал Джаст, когда они отошли в сторону. — Завтра мы будем на первых полосах. — Да, — согласился Алфедов. Он почувствовал усталость, но приятную. Как после хорошего выступления. Они пробыли еще полчаса, попрощались с хозяевами и направились к выходу. У лимузина их снова ждали фотографы. Джаст, как и при входе, помог Алфедову сесть в машину, и на секунду их лица оказались совсем близко. Вспышки камер осветили этот момент навеки. В лимузине, когда дверь закрылась и они остались одни в тишине, напряжение последних часов начало спадать. — Ты был великолепен, — сказал Джаст, откидываясь на сиденье. Он снял галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Серьезно. Я видел, как ты обработал тетку Раш. Она обычно съедает таких, как ты, на завтрак. — У меня есть опыт общения со сложными клиентами, — улыбнулся Алфедов. Они ехали молча, глядя на мелькающие за окном огни. — Алф, — тихо сказал Джаст. — Там, на танцполе… — Да? Джаст замолчал, словно подбирая слова. — Мне понравилось. Не для галочки. Просто… мне понравилось. Алфедов посмотрел на него. В полумраке салона черты лица Джаста казались мягче, рога — просто частью силуэта, а не символом. — Мне тоже, — признался он. И это была, возможно, самая честная вещь, которую он сказал за весь вечер. Когда они вернулись в пентхаус, была уже глубокая ночь. Они сняли свои костюмы, переоделись в домашнюю одежду и неожиданно оказались на кухне, оба слишком возбужденные, чтобы спать. — Чай? — предложил Алфедов. — Только если он крепкий и не травяной, — ухмыльнулся Джаст. Сноу приготовил черный чай с бергамотом. Они сели за остров, и тишина между ними снова была комфортной. — Сегодня было… хорошо, — сказал Джаст, обхватив руками чашку. — Несмотря на Диамкея и прочих. — Да. Было хорошо. Джаст посмотрел на него. Его золотистые глаза в свете кухонной люстры были теплыми, почти нежными. — Знаешь, я думал, это будет невыносимо. Притворяться. Но сегодня… иногда это не чувствовалось как притворство. Алфедов почувствовал, как его сердце забилось чаще. Он сделал глоток чая, чтобы выиграть время. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду… — Джаст вздохнул. — Я имею в виду, что ты не такой, как я ожидал. Ты не просто ледяная кукла. Ты… настоящий. Даже когда пытаешься быть холодным. — А ты не просто демон, который дышит огнем и заключает сделки, — ответил Алфедов. — Ты… сложный. — Сложный, — повторил Джаст, и его губы тронула улыбка. — Это хорошее слово. Он допил чай и поставил чашку.  — Ладно. Пора спать. Завтра воскресенье. У меня идея. — Какая? — Отдохнуть. Настоящим образом. Без планов, без репетиций. Просто… быть, — он встал. — Хочешь? Эл смотрел на него. На этого человека, который предлагал ему то, чего у него не было годами: простой день. Без обязательств. — Хочу, — сказал он. — Отлично. Тогда спокойной ночи, Алф. — Спокойной ночи, Джаст. Джаст ушел в свою спальню. Алфедов остался сидеть, допивая чай. Он думал о сегодняшнем дне. О танце. О взглядах. О прикосновении хвоста к его запястью в темноте. Он думал о том, что их брак по расчету начинал казаться ему все меньше расчетом и все больше… чем-то еще. Чем-то опасным. Чем-то желанным. Он посмотрел на свою руку, там, где хвост Джаста касался его. Кожа все еще помнила это прикосновение. И впервые за долгое время Алфедов не просто существовал. Он чувствовал. Глубоко, ясно, пугающе. Он поднялся и пошел в свою спальню. Проходя мимо двери Джаста, он на секунду остановился. Из-за двери доносился тихий звук музыки — что-то джазовое, меланхоличное. Он улыбнулся про себя и вошел в свою комнату. Холодную, белую, совершенную. Но сегодня она показалась ему не такой уж одинокой. Потому что за стеной было тепло. И это тепло, возможно, начинало согревать и его. Засыпая, он в последний раз подумал о завтрашнем дне. О дне без масок, без контрактов. Просто день. И мысль об этом наполнила его тихим, трепетным ожиданием, которое было слаще любого чувства, что он знал до этого.