Гамбит вальта

Впервые Вару прочитал о так называемом Пике, одном из самых известных гроссмейстеров 1963 года, в газете, когда ему было пятнадцать. В той статье была всего одна фотография мужчины: он смотрел прямо в камеру, сложив руки на груди, а перед ним стояла шахматная доска. Правда, настоящим именем этого человека был Василий, а Пик всего лишь шахматное прозвище, под которым он вошёл в историю. Вару больше всего запомнился его взгляд: холодный, прямой и серьёзно угрожающий, такой, каким часто описывали русских гроссмейстеров. Тогда Вару впервые посетили две мысли: нужно выучить русский язык и вспомнилась фраза его знакомого - «русские едят американцев на завтрак». И Вару захотелось узнать, действительно ли это правда. В строчках было написано: «Василий Багров, либо же известный нам Пик, снова победил в мировом чемпионате, доказав, что достоин первого места среди всех гроссмейстеров мира». Вару показалось, что это написано довольно сухо по сравнению с тем, как журналисты обычно писали о нём самом. Однако ему это понравилось. Особенно понравился страх, неожиданно появившийся внутри при взгляде на суровое лицо мужчины. Он ощущал свою слабость, словно даже сквозь бумагу и строчки его уязвимость становилась очевидной. А ведь шахматы были смыслом его жизни. Ему стало досадно, его собственный потолок был полом другого. Сам факт, что оба они имели статус гроссмейстера, уже делал их потенциальными соперниками. Наконец, он перевернул страницу. Какая же это была ирония: следующая статья оказалась посвящена ему самому. Заголовок гласил: «Вару Хартман, Моцарт шахмат, снова возвращается к турнирам, и весь мир ожидает его новых достижений». Обычно Вару любил такие публикации. Он привык к восторженным эпитетам в свой адрес: вундеркинд, гений шахмат, Моцарт игры. Журналисты находили всё новые и новые способы выразить восхищение. Да и сам он не испытывал стеснения: ему нравилось побеждать, особенно когда соперниками были взрослые мужчины вдвое старше него. Это доставляло ему садистское, почти зловещее удовольствие: наблюдать, как их лица искажаются от отчаяния, когда они понимали, что проиграли ребёнку. Но в этот раз всё было по-другому. Он не почувствовал привычного удовлетворения. Наоборот, в груди было досадное, тяжёлое чувство, будто что-то внутри надломилось. Эта страница, посвящённая ему, показалась жалкой и ничтожной по сравнению с той, где писали о Пике. Впервые Вару сел с ним за одну доску чуть позже, когда ему было семнадцать и он вместе с приёмным отцом отправился на турнир в Мехико.

***

Настроение с начала поездки у него было не самым лучшим: неприятный осадок раздражения стоял в груди, словно давил изнутри. Отель оказался отвратительным — сырые, тёмные стены, облупившаяся краска, влажный запах, который въедался в одежду. Еда была настолько ужасной, что он едва мог заставить себя проглотить пару ложек, и приходилось либо ютиться в дешёвых забегаловках, либо переплачивать в приличных ресторанах. Всё это только подчёркивало, как сильно Вару привык за последний год к уважению, комфорту и вниманию — он ведь будущий мировой гроссмейстер, о котором говорят во всех юношеских кругах шахмат. — Вару, может тебе сходить на фольклорику? — предложил отец, натягивая на себя белую рубашку и поправляя рукава. Его приёмный отец, Уильям, мужчина лет сорока пяти, с парой серебристых прядей у висков и приятными чертами лица, выглядел оживлённым, будто бы поездка была для него не испытанием, а отпуском. Подростка раздражало не только состояние отеля. Немало негодования в нём вызывало то, что Уильям с первых же дней начал встречаться с какой-то женщиной местных. Она была его знакомой ещё со школьных времён и, кажется, отец давно хотел увидеться с ней снова. Вару не был против того, что у мужчины появилась личная жизнь, совсем нет, но его бесило, что Уильям возвращался в три часа ночи, громко швырял ключи, падал на кровать и заводил бесконечные разговоры, когда Вару нужно было выспаться для турнира. К тому же эта дама казалась ему странной: слишком громкая, слишком навязчивая и, к его ужасу, с отвратительным чувством юмора. — У меня завтра начинается турнир, мне нужно поработать над эндшпилями, — сухо произнёс Вару, сидя над расставленной шахматной доской. Он даже не переоделся после обеда внизу: лишь скинул пиджак и остался в чёрном жилете, аккуратно расстегнув верхние пуговицы рубашки. — Оставь свои эндшпили, — вздохнул Уильям, но улыбнулся мягко, как умеют только люди, уверенные в своём праве давать советы. Он подошёл со спины и легко потрепал Вару по волосам, отчего тот внутренне вздрогнул от раздражения. — Поработай лучше над собой. Познакомься с какой-нибудь девушкой. Разве в вашем возрасте вы не этим интересуетесь? Вару чуть скривился, но не поднял взгляд. Он двинул ладью, как будто эта фигура могла укрыть его от разговора. — Меня интересует турнир, — холодно заметил он. — И моя репутация. Я не для того тренируюсь по восемь часов в день, чтобы отвлекаться на… фольклорики и девушек. Уильям отошёл к зеркалу. Вару нахмурился. Он редко думал о подобном, а если и думал, то быстро отбрасывал мысли, возвращаясь к шахматам — единственному, что не требовало объяснений. Но и он не мог всю жизнь прятаться за фигурами. Он достаточно давно понимал, что девушки его вовсе не интересуют, в отличие от мужчин. Это был просто факт. И ещё один факт который он до сих пор не сказал об этом отцу. Особенно о том, что девственность он потерял ещё в прошлом году благодаря Куромаку — своему слишком близкому «другу», который, как ни странно, оказался очень терпеливым наставником в вопросах, куда более телесных, чем в советах о том как вести себя на публике. Секс с Куромаку был приятным, честным и без лишних разговоров. Пара раз они даже повторяли это, но ни один из них не пытался превратить происходящее во что-то большее. Просто друзья которым нравилось тело друг друга. — Пап… — тихо начал Вару, обернувшись. Уильям всё ещё стоял перед зеркалом, проверяя, ровно ли лежит воротник, не перекосило ли пиджак. Он бросил взгляд на сына, тёплый, добрый, совершенно безмятежный, и улыбнулся так искренне, что у Вару внутри всё скрутило. Он собирался сказать. Хотел. Слова подступили к горлу, почти сорвались… но улыбка отца, его приподнятая бровь, радость, затуманившая взгляд в ожидании свидания: всё это будто заткнуло Вару рот. Он не хотел рушить этот момент, портить настроение. Да и отец, вероятно, был бы не в восторге, узнай он, что слухи о «необычных вкусах Вару Хармона» оказались правдой. — Да? — переспросил мужчина, поправляя часы и бросая быстрый взгляд на время. — Чёрт, кажется, я опаздываю. Всё, давай. Он наклонился, коротко обнял сына за плечо, даже не заметив, как тот замер в нерешительности, и вышел за дверь с лёгким приподнятым шагом. Вару лишь кивнул ему вслед и тихо пожелал удачи. Комната погрузилась в звенящую пустоту, а шахматист снова повернулся к своей доске. Фигуры стояли в знакомом порядке, но мысли путались, словно кто-то перемешал их так же, как фигуры перед новой партией. Он пытался сосредоточиться, но каждая попытка разбивалась о внутреннее ощущение, будто в груди образовался ком из невыговоренных слов. Наконец он резко выдохнул, отодвинул стул и поднялся. Ни о каком анализе партий сейчас речи быть не могло. Вару повернул голову к окну, на секунду представил шумную улицу, разноцветные огни, людей, которые живут совершенно иной жизнью, и понял, что сидеть в этой душной коробке он больше не может.

***

— Cerveza Corona, por favor… — спокойно произнёс Вару, опираясь локтем о стойку забегаловки. Продавец кивнул, и через пару минут пластиковый стакан с холодным пивом оказался в его руках. — Muchísimas gracias. На улице моросил мелкий, противный дождь, который не прекращался уже час. Поскольку зонта у него не было, да и возвращаться в отель совершенно не хотелось, Вару решил переждать непогоду в ближайшем зоопарке, светившемся мягким зелёным светом и неоновыми вывесками. С каждой новой каплей, стекавшей по его щекам, он чувствовал, как раздражение постепенно отпускает. Особо после одного стакана пива, после двух, а затем и третьего. Страсть к алкоголю появилась у него пару лет назад — возможно, слишком рано, но вкус лёгкого опьянения был для Вару почти спасением: это позволяло на время отключить мысли, притупить тревогу, заглушить бесконечные требования к самому себе. Он, конечно, понимал, что перед турниром пить глупость, почти преступление. Но пиво уже приятно разливалось по телу теплом, и остановиться он не мог. Внутри павильона зоопарка было неожиданно уютно: яркие лампы, много фисташкового цвета в оформлении, словно кто-то решил, что посетителям нужно ощущение спокойствия. Из старого громофона играла приятная, чуть хрустящая мелодия о любви. Вару опустился на длинную деревянную скамью напротив клетки с гориллами. Он никогда не находил их особенно привлекательными: большие, тяжёлые, грубые. Но было в них что-то забавное, особенно в том, как они лениво чесали себе плечо или смотрели на мир с видом вечной усталости. Несколько раз ему попадались книги об этих животных, и Вару неосознанно вспоминал, что одна из них была посвящена социальным ролям в стае. Забавно — даже у горилл были роли. У людей, похоже, тоже. Он уже собирался сделать глоток, когда заметил движение по другую сторону решётки. На асфальте стояла семья — отец, мать и ребёнок — явно туристы, не мексиканцы. Но Вару привлёк не ребёнок и не женщина. Его взгляд мгновенно приклеился к мужчине. Тот был приземистым, коренастым, с тяжелой линией надбровий, густыми кустистыми бровями и тёмными, жёсткими волосами, кончики которых были едва заметно отливают фиолетовым. Лицо суровое, будто высеченное из камня, а глаза бесстрастные и спокойные. Вару замер так резко, что пластиковый стакан чуть не выскользнул у него из пальцев. Щёки мгновенно вспыхнули. Он почувствовал, как сердце дёрнулось, словно его фигура оказалась под атакой ферзя. Перед ним стоял Василий Боргов. Чемпион мира по шахматам. Его кумир, соперник, ужас и вдохновение в одном человеке. Ошибки быть не могло. Это угрюмое, властное русское лицо со сведёнными на переносице бровями он видел десятки раз: на обложках «Шахматного обозрения», в интервью, в роликах с разбором партий. А однажды — в точно таком же костюме: чёрном, строгом, а галстук… Господи, галстук был именно тот — золотисто-фиолетовый, который сильно выделялся на фоне других фотографий и статей. Вару почувствовал, как в груди что-то резко сжалось, словно холодный коготь прошёлся по сердцу. Осознание накрыло его внезапно, даже жестоко: Пик тоже участвует в этом турнире. Он не смотрел список участников, не проверил даже первую десятку, просто открыл письмо, увидел своё имя у девятой доски и, довольный, убрал бумагу обратно, решив, что конкуренты будут средними. Но девятая доска означала одно: первая — за сильнейшим. И Пик, разумеется, был там. Мысль била болезненно, будто по вискам: «Победы мне в этом турнире не видать». Вару даже слегка затошнило, может быть от пива, а может, от реальности, которая внезапно стала слишком тяжёлой. Он снова поднял глаза на Василия. Русский в этот момент рассказывал что-то сыну, наклоняясь вперёд — едва заметно, но нежно, по-отечески. И Вару смог даже лучше разглядеть его лицо: он был красив в своей суровости. Вару почувствовал, как внутри поднимается волна волнения, щекочущая под рёбрами. Он невольно дотронулся пальцем до холодного пластикового стакана. «Не надо было брать пиво», — проскочила мысль, мучительная и неловкая. Ему стало стыдно. Если Боргов вдруг посмотрит, если увидит и подтвердит слухи: подумает, что он очередной юный талант, который не знает меры и губит карьеру бутылкой. Но ничего такого не случилось. Боргов даже не заметил его: ни единого взгляда, ни малейшего намёка на интерес. Он был полностью погружён в свою семью, в маленького сына, который тянул руку к решётке, и в жену, говорившую что-то тихим голосом. Вару ещё несколько секунд смотрел на широкие плечи чемпиона мира. Потом опустил голову, чувствуя через пелену опьянения неприятный укол стыда, и решительно поднялся. Пускай дождь всё ещё шёл, пускай рубашка намокнет: ему нужно исчезнуть отсюда. Сейчас. «Не знал, что в моём вкусе русские…» — устало подумал он, когда добрался до дороги и поднял руку, останавливая первое попавшееся такси.

***

Первые две партии дались Вару удивительно легко, особенно если учитывать, что прошлой ночью он почти не сомкнул глаз. Мысли о русском гроссмейстере, появившемся в списках турнира, раз за разом всплывали в голове, мешая отдыху. Сердце билось слишком быстро, то ли от страха перед встречей с легендой, то ли от какого-то другого чувства, которое он не хотел в себе признавать. Вару старательно убеждал себя, что это просто нервное возбуждение перед турниром. Ведь у Боргова семья, ребенок, устоявшийся быт. И к тому же он старше Вару на целых десять лет. После второй партии, едва расписав результат и убрав фигуры, Вару решил прогуляться в зал, где играли гроссмейстеры с высочайшим рейтингом. Ему хотелось отвлечься, прочистить голову и поглядеть как играют другие. В этом помещении всегда было шумно: толпа зрителей обсуждала ходы, спорила, шепталась. Но стоило Вару подойти ближе, как люди инстинктивно расступались и он смог подойти почти вплотную к барьеру, отделявшему игроков от публики. Как назло, или как к лучшему, именно в этот момент за одной из центральных досок сидел Пиковый король. Он был предельно сосредоточен, взгляд устремлён на доску. Его противником оказался ещё один русский шахматист, Хармон уже с ним играл — это был Моренко. Вару сначала подумал, что силы у соперников равны: партия шла в рамках сицилианской защиты, и оба делали ходы быстро. Но, присмотревшись внимательнее, юноша уловил знакомые нюансы. Темп, инициатива, плавность перестроений — преимущество медленно, но неуклонно перетекало к Пику. Несколько минут Вару добросовестно следил за фигурной борьбой, но вскоре взгляд сам собой начал ускользать к русскому. Тот сидел прямой спиной, слегка наклонив голову над доской, был спокоен до пугающего уровня. Вару заметил, что даже в напряжённые моменты его лицо остаётся совершенно неподвижным, будто у него под кожей спрятан ледяной механизм. И от этой холодной собранности у Вару почему-то пересохло во рту. И вдруг, будто почувствовав чужой взгляд, Боргов медленно повернул голову. Их глаза встретились на долю секунды, но этого хватило, чтобы у Вару вспыхнули уши и щеки. Русский смотрел прямо, пристально и даже изучающее. Они, наверное, и дальше бы так смотрели друг на друга если бы не толпа. Люди, заметив, куда смотрит российский гроссмейстер, синхронно повернули головы и уставились на Вару. Тот едва не задохнулся от внезапной волны стыда. Он резко выпрямился, сглотнул, чувствуя, как предательски подрагивают пальцы. Пик определённо вызывает у него тревогу и что-то ещё, от чего Вару только сильнее хотелось отвернуться и спрятаться где-нибудь. Вару вышел из зала быстрым шагом, всё ещё чувствуя лёгкое покалывание под кожей от встречи взглядом с Борговым. Голова была забита мыслями, он даже не смотрел по сторонам, поэтому, свернув за угол, резко наткнулся на чью-то грудь. Вару отшатнулся, но руки уже удержали его за локти, и, подняв глаза, он увидел знакомое лицо. Куромаку, его давний друг, журналист с ледяным взглядом и привычкой появляться в самых неожиданных местах. — Куромаку?.. — Вару моргнул, пытаясь осознать, что действительно стоит перед ним. Но тот не дал ему времени: притянул ближе и заключил в холодные, но почему-то родные объятия. — Господи, какого хера ты тут делаешь? — пробурчал Вару, хотя уже улыбался хитро, совершенно не против этой встречи. — Как какого? — Куромаку ухмыльнулся, оглядывая зал. — Я за Борговым пришёл. Хочу сорвать самые свежие новости. С него всегда можно вытянуть материал. — Видел его. Он в зале, играет. — Вару сделал шаг назад, давая себе привычное пространство. — А я слышал, ты уже успел размазать парочку соперников. — Куромаку говорит это лениво, но глаза поблёскивают, он следил за ним. — Ты же меня знаешь, — Вару спокойно выдохнул, откинув зелёную прядь с лица. — Я выиграю и остальные партии. — Даже у Боргова? — спокойно уточняет Куромаку, задавая вопрос, который будто разрезает Вару насквозь. — Конечно, — легко лжёт юноша, но внутри всё сжимается. Он знает, что шансов почти нет. — Хотя другие уже поднадоели… хочется просто расслабиться. Они проходят в зал, Вару уже повторно, и встают чуть подальше от партии. Куромаку молчит, наблюдая за партией, бегло записывая что-то в свой блокнот, затем убирает его в сторону. Вару тем временем замечает, что, несмотря на усталость и раздражение, какое-то тихое желание всё же поднимается внутри. Когда он только ехал на турнир, ему хотелось, чтобы Куромаку оказался тут: они отлично знали тела друг друга, и обычный, грубый секс мог бы снять напряжение. Но сейчас, почему-то, было иначе. Мысль о Куромаку давала привычное ощущение, но не разжигала того же огня, что когда-то. Или, может быть, дело было в том, что год они не виделись, и за это время у Вару были и другие мужчины — несколько мимолётных связей, ни одна из которых не оставила яркого следа. И всё же… идеальным любовником оставался именно он: серый кардинал, мужчина, который умел держать и знал, как заставить Вару чувствовать. Но, черт подери… почему именно сейчас в голове всплывал не он, а холодное лицо русского? Почему мурашки пробежали по рукам, когда он подумал не о Куромаку, а о Боргове? — Помочь расслабиться? — наконец произнёс Куромаку, повернувшись к нему. На лице у него возникла привычная, чуть ледяная улыбка. Вару вдохнул глубже, будто делая выбор. — Только в твой номер, — сказал он тихо. И они вместе вышли из зала, не оглядываясь.

***

Вару тяжело дышал, откидываясь на постель, кожа горела от прикосновений, но голова оставалась странно ясной. Куромаку всё ещё был в нём, держал за бёдра, наклонялся к шее, его собственное дыхание сбивалось, хотя движения оставались резкими и выверенными. — Давай… — проговорил он, переводя дыхание. — Ты наездником? Вару прикрыл глаза. Его руки скользнули по плечам Куромаку, медленно, он всё ещё пытался поймать нужное ощущение. Но в этот раз секс не был таким ярким, как раньше. Это ощущалось так будто что-то сместилось, исчезло, илл появилось новое. — Я жутко устал… — выдавил он наконец, чувствуя тяжесть по всему телу. — Всего ещё один заход, — бросил Куромаку, и, не дожидаясь согласия, уверенно перевернул их, сжимая Вару за талию. Теперь юноша сидел верхом на его бёдрах. Вару тихо выдохнул, понимая, что сопротивляться бесполезно да и незачем. — Чёрт с тобой, — сказал он, наклоняясь вперёд. Но где-то на краю сознания, в самом дальнем, самом неудобном углу, по-прежнему стоял образ Боргова, и именно он не давал Вару расслабиться полностью.