Гамбит вальта

— Мистер Хармон! — за дверью раздался настойчивый стук, почти переходящий в грохот. — Мистер Хармон! Вару вздрогнул и резко сорвался с места. Голова тут же загудела, перед глазами потемнело, и он вынужден был согнуться, упираясь ладонями в колени, пока дурнота не отступила. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Он медленно обернулся к кровати: там, раскинувшись и уткнувшись лицом в подушку, мирно сопел Куромаку. Вару на мгновение застыл, вспоминая вчерашние события, и от этой мысли внутри поднялась глухая злость: такая, что захотелось разбудить его резким ударом, просто чтобы стереть это спокойствие с его лица.

***

Вчерашний день тянулся вязко и однообразно. Вару почти не поднимал головы от шахматной доски, снова и снова прокручивая партии по книге, пытаясь разобрать стиль своего следующего соперника. Завтра ему предстояло играть против Багрова, и мысль об этом не отпускала ни на минуту: проиграть было страшно, но ещё страшнее — выглядеть перед ним жалко и неподготовленно. Если уж не победить, то хотя бы произвести достойное впечатление, показать, что он не случайно оказался здесь. За окном медленно сгущались сумерки, а отец всё ещё ходил где-то по номеру, его шаги то приближались, то снова исчезали, создавая нервный фон, от которого невозможно было отвлечься. Когда тишину вдруг разрезал резкий звонок настенного телефона, Вару вздрогнул, его выдернули из мыслей. Он нехотя поднялся, чувствуя усталость во всём теле, и снял трубку. Ему отчаянно хотелось спать — желательно без снов, а если уж им суждено быть, то пусть там будут только шахматы, без лишних чувств и тревог. — Вару Хармон у трубки, — тихо произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это я, Куромаку, — раздалось по ту сторону провода, голос звучал слишком бодро, чтобы быть трезвым. — Я тут нашёл одно место, бар неплохой. Не хочешь посидеть? Мои друзья сказали, что были бы рады увидеть потенциального чемпиона Соединённых Штатов. — Слушай, Куромаку, я… — Вару уже собирался отказаться, слова почти сорвались с языка, но он запнулся. Лесть действовала на него куда сильнее, чем он хотел бы признать, да и мысль об алкоголе, тёплом и притупляющем тревогу, предательски манила. — Где? — Я уже послал за тобой такси, — беззаботно отозвался Куромаку. — Просто выйди из отеля. Вару тихо угукнул и повесил трубку. Несколько секунд он неподвижно смотрел на диск набора номера, словно надеясь, что тот сам подскажет правильное решение. Мысль перезвонить и отказаться мелькнула почти сразу: завтра ему играть с Багровым, и любое неверное решение сегодня могло дорого обойтись. Он попытался успокоить себя, пообещал, что это ненадолго — всего пара бокалов водки, может, вина, и он тут же вернётся обратно в отель. Однако где-то глубоко внутри Вару уже понимал, что этим вечер не ограничится. Бар оказался неожиданно приличным, даже по-своему уютным, с приглушённым светом и тяжёлым запахом алкоголя, на фоне же играла знакомая песня Элвиса Пресли. Женщин здесь не было вовсе, и это сразу бросилось в глаза. Куромаку подошёл к нему почти сразу, обнял крепче обычного, так, что Вару на мгновение перехватило дыхание. По мутному взгляду и размашистым движениям было ясно, что он уже успел изрядно напиться. — Вару! — воскликнул кардинал и перекинул руку ему на шею, прижимая к себе с показной фамильярностью. — Пойдём, выпьем. — Отпусти, задушишь ведь, — недовольно буркнул Хармон, нахмурившись, и аккуратно, но настойчиво высвободился из захвата, всё же следуя за ним к столику. И только тогда он по-настоящему ощутил тревогу: за столом сидели несколько мужчин, явно значительно старше не только его самого, но и Куромаку. Их взгляды задержались на Вару чуть дольше, чем следовало, и от этого по спине пробежал холодок. — Мы здесь сядем? — тихо спросил он, стараясь скрыть растущее беспокойство. Куромаку ничего не ответил. Он просто усадил Вару рядом с собой и без всякого стеснения закинул руку ему на талию, притягивая ближе, почти прижимая к своему боку. Жест был слишком наглый, слишком откровенный. Вару это откровенно не понравилось, внутри всё сжалось от раздражения и неловкости, но он промолчал, решив не устраивать сцену сейчас пока не стоит — по крайней мере пока. — Дорогие друзья… — слегка заплетающимся, пьяным голосом начал Куромаку, поднимая бокал. — Это мой друг и любовник, Вару Хармон. От этих слов у Вару брови поползли вверх сами собой. Сердце неприятно ёкнуло, а в голове на мгновение стало пусто. Он точно не этого хотел и уж точно не так. Они ведь ясно договорились держать их связь в секрете, не выносить её на люди, не превращать в повод для сплетен и осуждающих взглядов. — Эй, — Вару скрипнул зубами и резко наклонился вперёд, пытаясь сбросить с себя руку. — Никакие мы не любо… — Ой, да брось, — перебил его мужчина слева, криво и ехидно ухмыляясь. — Все и так знают о твоих похождениях. Скрывать тут особо нечего, особенно в гей-баре. Только сейчас Вару по-настоящему вскипел. Кровь ударила в голову, в груди поднялась горячая волна злости и унижения. Он резко повернулся к Куромаку, глядя прямо ему в лицо. Тот же, как ни в чём не бывало, смотрел на него с пьяной, ленивой улыбкой, будто происходящее его лишь забавляло. — Куда ты меня привёл? — грубо и уже почти сквозь зубы спросил Вару. — Куромаку, какого хрена? — Мои друзья, — спокойно ответил кардинал, пожимая плечами, — хотят попросить тебя об услуге. — Что за услуга? — Вару резко поднялся со стула, собираясь уйти, пока ещё может сдерживать себя. Но в тот же момент на его плечо легла чужая рука, не оставляющая сомнений, что так просто его отсюда не отпустят.

***

Вару закрывает лицо ладонями, прижимая их так сильно, будто надеется стереть происходящее вместе с мыслями. В голове настойчиво и гулко пульсирует одно-единственное слово — «блять». Дальше воспоминания обрываются, словно кто-то вырвал кусок плёнки, но даже без них он прекрасно догадывается, что именно случилось. Дыхание перехватывает, в груди становится тесно и больно, а осознание накатывает волной, от которой хочется снова исчезнуть. За дверью слышится настойчивый стук персонала. Это значит лишь одно: он уже опоздал на турнир, допустил непростительную ошибку и проявил неуважение. И теперь слухи о его «нетрадиционной ориентации» разлетятся ещё быстрее, как раз в тот момент, когда он только начал строить карьеру и отчаянно нуждался в безупречной репутации. Вару вдруг ясно понимает, каким его теперь будут видеть: чокнутым подростком, зависимым от алкоголя, транквилизаторов и, кажется, ещё чего-то, что ему вчера всучили насильно. И всё это в семнадцать лет. Он отчаянно смотрит в потолок, будто тот может превратиться в небо, и внутри почти бессознательно молится Богу, чтобы этот день поскорее закончился, чтобы время просто перемоталось вперёд. Пять минут тянутся мучительно долго. Наконец Вару с трудом заставляет себя подняться с постели, тело кажется тяжёлым и чужим. Он оглядывается по сторонам и с запоздалым удивлением понимает, что находится в своём номере. И лишь спустя ещё мгновение до него доходит мысль, от которой внутри всё обрывается: скорее всего, его видел отец. Видел таким — пьяным, одурманенным, лежащим рядом с каким-то парнем, без одежды, с тёмными следами на коже, которые невозможно скрыть. От этого осознания Вару становится по-настоящему плохо, и он медленно опускается обратно на кровать, чувствуя, как мир вокруг окончательно трескается. Вару едва сдерживает рвущийся наружу мат и почти автоматически тянется закрыть лицо руками, но новый, настойчивый стук за дверью не даёт ему даже этой жалкой передышки. Сердце колотится, в висках пульсирует боль. Он торопливо хватает первое, что попадается под руку, почти не глядя, это оказывается рубашка Куромаку. Пропахшая алкоголем и чужим телом. Вару натягивает её на себя и, собрав остатки самообладания, открывает дверь, глухо бормоча, что скоро выйдет. Лицо администратора, натянуто-вежливое, искажённое скрываемым отвращением и плохо замаскированным ужасом, намертво врезается ему в память. Вару знает: именно это выражение будет возвращаться к нему в кошмарах снова и снова. Он почти бежит в уборную, едва успевая захлопнуть за собой дверь, потому что к горлу подкатывает тошнота. Его выворачивает резко и болезненно, и вскоре из него выходит всё, что он вчера пил и ел, всё до последней капли. Колени дрожат, ладони упираются в холодную керамику, дыхание сбивается. Спустя какое-то время Вару всё же заставляет себя встать и наспех принимает душ. Он старается не смотреть в зеркало, отводит взгляд, но всё равно вынужден поднять глаза и тут же жалеет об этом. Из отражения на него смотрит не ухоженный, приличный и красивый семнадцатилетний парень, а измотанный, постаревший мужчина с тёмными мешками под глазами, болезненно бледной кожей, искусанными губами и опухшими, покрасневшими глазами. Шея испещрена засосами, которые невозможно скрыть, а когда вода стекает по телу, он замечает следы от чужих рук. Вару готов поклясться, что эти следы оставил не Куромаку. Ему кажется, что за один этот вечер он постарел лет на пять. Тело ноет тупой, изматывающей болью, веки слипаются, и больше всего на свете хочется просто снова лечь спать. Может быть, укутаться в одеяло, закрыть глаза и даже простить спящего рядом друга: лишь бы тот обнимал его во сне и создавал иллюзию безопасности. Но Вару понимает, что ничего из этого не случится. В ближайшие, как минимум, пять часов его не согреет ни сон, ни чужое тепло: только холодное осознание того, что назад уже ничего не вернуть.

***

Когда Вару садится напротив русского шахматиста, он почти физически ощущает его взгляд на себе: тяжёлый и внимательный. И на этот раз ему до боли не хочется поднимать глаза. Стыд обжигает сильнее любой злости: стыд за свой вид и за своё неуважение. Он чувствует себя наркоманом и самое страшное, что это недалеко от правды. Перед выходом из номера он проглотил транквилизаторы, надеясь, что они прояснят разум и помогут хотя бы держаться ровно, но стало только хуже: мысли замедлились, тело стало ватным, а тревога никуда не ушла. Он наспех натянул мятую, невыглаженную рубашку и жилет, даже не глядя в зеркало, и буквально вылетел из номера, мчась к лифту. Теперь он наверняка выглядел запыхавшимся и растрёпанным. Журналисты, словно почуяв всё, не сводили с него камер. Вспышки били в глаза, щёлкали со всех сторон, фиксируя каждый неловкий шаг, каждый нервный жест. Они фотографировали его нарочно, жадно, чтобы потом ещё сильнее раздуть слухи, перемолоть его имя и лицо в очередной скандал. Вару с ужасом понимает, что так и не нашёл, чем скрыть засосы: в спешке он просто забыл о них. Теперь они наверняка видны всем. Когда арбитр запускает часы Пика, Вару изо всех сил пытается собраться и начать играть. Он заставляет себя смотреть на доску, следить за фигурами, цепляться за привычные ритуалы. Обычно уже в первые минуты партия начинала складываться у него в голове, ходы выстраивались цепочкой, один за другим, но сейчас этого не происходит. Когда Пик уверенно переходит к эндшпилю, в голове Вару стоит оглушающая пустота. Абсолютная. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного, чтобы уже с первых ходов хотелось просто сдаться, признать поражение и перестать мучиться. В груди болезненно сжимается, к горлу подступают слёзы, ему хочется разрыдаться, выбежать из зала, скрыться от сотен глаз, которые сейчас смотрят на него. Но Вару остаётся неподвижен, сидит прямо, словно окаменевший, и только внутри всё медленно рушится. Он почти машинально принимает эндшпиль, не до конца осознавая собственное решение, и партия продолжается, будто по инерции. Руки двигают фигуры сами, без участия головы, словно он просто выполняет заученное упражнение. Мысли плавают где-то в стороне, внимание расслаивается, и Вару чувствует, как ускользает контроль над происходящим. Пик был безупречен. Спокойный, собранный и холодно-точный, а на его фоне Вару ощущал себя маленьким мальчишкой, которого вот-вот раздавят прямо здесь, на шахматной доске. Или разложат. Мысль о близости, о телесности, которая ещё недавно навязчиво преследовала его, теперь вызывала лишь глухое отторжение. В таком состоянии думать об этом не хотелось вовсе, он отложит всё подобное на дальнюю полку на долгие месяцы, пока хоть немного не придёт в себя. Пик играл легко и ожидаемо, не расставляя сложных ловушек, не издеваясь, не демонстрируя превосходство нарочито. И на короткое, почти смешное мгновение Вару показалось, что у него есть шанс. Крохотный, зыбкий, но всё же шанс. Надежда вспыхнула и тут же была уничтожена следующим ходом, сопровождаемым спокойным, ровным голосом Багрова на фоне: — Мат. Вару вздрогнул, будто его окликнули слишком резко, и впервые за всю партию поднял глаза. Пик смотрел на него прямо, не отводя взгляда. И это оказалось самым страшным из всего, что могло с ним случиться. Разочарование в глазах напротив. Не в сопернике даже, а будто в чём-то большем. В глазах кумира. Внутри что-то болезненно надломилось, Вару сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Ему отчаянно хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд: тяжёлый и внимательный, полный молчаливого осуждения. Вару хотелось спрятаться.

***

Когда за ним захлопывается дверь номера, звук щёлкающего замка звучит оглушительно громко. Вару медленно оседает на пол, сползая по гладкой поверхности двери, будто из него разом вынули все силы. Дыхание тут же сбивается, становится рваным и тяжёлым, в груди будто лежит камень, а в уголках глаз начинает жечь. Это был провал. Ещё неделю назад он считал себя одним из сильнейших игроков в США, ещё вчера был уверен, что достоин титула чемпиона, а сегодня его просто раздавили, размазали по доске. Дрожащими пальцами Вару тянется к вороту рубашки, расстёгивает верхнюю пуговицу, затем неловко дёргает жилетку, ткань душит его. Из горла вырывается сорвавшийся всхлип, который он не успевает сдержать. Он поджимает колени к груди, обнимает их руками и утыкается лицом в ткань брюк, стараясь спрятаться хотя бы от самого себя. Тело мелко трясёт, плечи подрагивают, каждый вдох даётся с усилием, а воздух в комнате внезапно стал слишком густым. «Позорище», — звучит в голове глухо и беспощадно, и от этой мысли в груди сжимается так, что становится физически больно. Как он мог быть таким безрассудным, таким слепым? Удивительно, но ему даже не хотелось винить Куромаку за то, что тот притащил его в этот проклятый гей-бар, словно всё, что произошло дальше, было его собственной ответственностью. А после… после он и думать не хотел. От самих воспоминаний становилось муторно, будто кто-то медленно выворачивал его изнутри. Он смутно пытался восстановить картину: сколько их было? Пятеро? Или всё-таки шестеро? Цифры путались, ускользали, словно нарочно. В памяти остались лишь обрывки: как его куда-то тянут, как хлопает дверь незнакомой комнаты, как ему грубо впихивают что-то в рот, кажется травку, а после как сознание постепенно плывёт, теряя чёткость. Разум помутнел, реальность рассыпалась на рваные куски, и именно это сейчас было больнее всего. Спустя полчаса Вару всё-таки заставляет себя подняться с пола. Ноги подкашиваются, тело кажется ватным, но мысль об отце внезапно цепляется за сознание и не отпускает. Он обещал прийти на турнир, сказал это несколько дней назад уверенно, но Вару так и не увидел его в зале. Сердце неприятно ёкает: после такого позора приёмный отец, наверное, решил отказаться от него, просто вычеркнуть, как неудачную партию. С этим тяжёлым чувством Вару проходит в ту часть номера, где должна быть комната отца, медленно открывает дверь и на секунду замирает, не сразу понимая, что тот здесь. Лишь потом он замечает неподвижную фигуру на кровати. Он заходит внутрь нерешительно, мнётся у порога, а затем всё-таки делает несколько шагов вперёд. Вару хотел попросить прощения, объясниться, может быть, пообещать, что всё исправит, что такого больше не повторится. Но слова застревают в горле, голос предательски дрожит, и вместо заготовленной речи с его губ срывается первое, что приходит в голову: — Он был ужасен. Несколько секунд тянутся в тишине, а затем Вару начинает говорить снова, и чем дальше он заходит, тем сильнее внутри разгорается злость: то ли на себя, то ли на этого русского, то ли на весь мир сразу. Он тараторит, обращаясь к неподвижному, спящему отцу, рассказывает, как ему было страшно сидеть за доской, как он чувствовал себя маленьким и беспомощным, как каждую секунду осознавал собственный позор. Слова льются потоком, сбивчиво, будто если он остановится, то захлебнётся в них. — Его ходы такие… — он с раздражением сдёргивает с себя жилетку и швыряет её на кресло, после чего начинает мерить комнату шагами, не в силах усидеть или устоять на месте. — Такие очевидные, лёгкие! Всё просто и при этом идеально! — голос срывается, становится громче. — И ты бы видел его лицо, когда он выиграл! — Вару резко вскидывает руки, будто всё ещё видит перед собой шахматную доску. — Он ещё смотрит так..! Голос Вару дрожал, срываясь то в злость, то в глухую, почти детскую обиду. Он ходил взад-вперёд по комнате, снова и снова прокручивая в голове партию. Он не замечал, как проходит время, пока наконец не почувствовал, что силы его оставляют, будто из него выкачали всё до последней капли. Прошло, наверное, с полчаса, прежде чем он выдохся окончательно. Руки мелко дрожали, голова гудела, и Вару с шумом опустился на край кровати, уткнувшись пальцами в волосы. Только в этот момент он обратил внимание на странную тишину рядом: приёмный отец так и не пошевелился, не подал ни звука, ни признака того, что слышал его. — Я получил третье место… — произнёс он почти шёпотом. — За призовые мы могли бы немного отдохнуть, уехать куда-нибудь, я думал… — на его губах появилась слабая, неуверенная улыбка. Он протянул руку и накрыл ладонь отца своей, и в ту же секунду его прошиб холод. Кожа была ледяной. Слишком холодной. — Папа?.. — голос дрогнул, рассыпаясь на выдохе. Медленно, словно боясь того, что увидит, Вару обернулся и всмотрелся в неподвижное тело мужчины. Даже в полумраке комнаты было заметно — взгляд застывший, глаза открыты и уставлены в потолок, пустые, лишённые всякого выражения. В груди что-то болезненно сжалось, дыхание перехватило, по позвоночнику пробежал липкий холод. Он цеплялся за последнюю надежду, убеждая себя, что это обморок, что сейчас отец глубоко вдохнёт, закашляется, пробормочет что-нибудь привычно успокаивающее, как делал всегда. Но время шло, а ничего не происходило. Вару наклонился, осторожно тронул отца за плечо, затем чуть сильнее, но тело осталось неподвижным. В тяжёлом, затхлом воздухе комнаты он вдруг отчётливо понял — здесь что-то неправильно, фатально неправильно. Ужас накрыл его волной, от которой задрожали колени. Он метнулся к прикроватному столику и включил лампу. Свет беспощадно вырвал из темноты правду: серое, застывшее лицо, открытые глаза, в которых не отражалось ничего. Оглушающая тишина давила на уши. Его отец был мёртв. Вару медленно опустился на колени рядом с кроватью, не в силах отвести взгляд от неподвижного тела. Долгие, бесконечные полчаса он оставался так, застывший в одной позе, пока реальность медленно и жестоко оседала внутри него.