18:8

— П-помнишь, ты говорил… ты говорил, что никто… не должен целовать меня в губы? У Тома всё обрывается внутри и падает прямо в пятки. Это похоже на ужас, который он испытал, когда услышал по телевизору новость: «На борту лайнера было двое пассажиров из Германии». Как и в тот день, Том пытается не дрожать.

***

Он оглушён, он прибит, он раздавлен. Старший многое предполагал — и не предположил очевидное: то, что действительно могло случиться с ребёнком. Уложив заснувшего Билли на диван, Том вылетает на улицу (в бешенстве) и долго, очень долго курит, сев на ступеньку веранды. До тех пор, пока перестаёт чувствовать запах и вкус. Он хочет убить, но не знает, кого убивать. Он хочет отвезти Билли в полицию — и боится, что мальчишка сойдёт с ума, если «быки» начнут следствие прямо сейчас. Он хочет отмотать время и оказаться там, но Билли прав — его не было. Том спал в своей кровати, а может, запоздало обсуждал концерт в полумраке с Георгом, а может, курил в окно, — и ничего не чувствовал. Вообще ничего! — Как я мог? Как я мог? Том не первый, кого беспокоит этот вопрос. И это не первый раз в жизни Тома, когда он думает: «Почему меня не было рядом?». Чувство вины придавливает опять — очень знакомо и тяжело. Том слишком молод, чтобы знать: не всё возможно почувствовать, не всё можно предотвратить и не всё возможно принять.

***

Том лежит в одних спортивных штанах, закинув ногу на спинку дивана. Билли лежит под боком, свернувшись и прикусив большой палец. Это нервное — Том понимает. Раньше Билли не грыз ногти, а теперь у него все руки в болячках — мальчишка обкусывает их до крови. Том аккуратно подцепляет палец и вытаскивает его из зажатых зубов. Билли вздыхает, но не просыпается — пальчик мокрый и воспалённо-красный. Том вытирает его, пытается рассмотреть, приподняв голову, затем сжимает руку Билли в своём кулаке, несильно. Падает опять на подушку. — Дурак, — шепчет он с пониманием и теплотой, приглаживая вихор на голове Билли другой рукой. Жарко. Кожа прилипла: мальчишка в одних трусах. Он дышит прерывисто-тяжело. Том не сразу это замечает, потому что плавает в полудрёме, но когда Билли начинает дышать так, словно долго бежал, Том выныривает и сжимает его покрепче. — Проснись… проснись, мышка. Старший брат не трясёт его — пытается разбудить мягко: гладит по носику и щеке, целует крепко в макушку. — Просыпайся, вот так. Только не хнычь — посмотри на меня. Это сон. Не плачь, м? — Ладно, — Билли смаргивает подступившие слёзы. Его дыхание быстро выравнивается — Том почти горд, что успел вытащить мальчишку из начинающегося кошмара. После этих «каникул» его квалификации хватит, чтобы работать с больными детьми. Том уже просто всё чувствует, ловит, будто датчик движения. Билли приподнимает голову, глаза его тоже воспалённые, как и пальцы. — Всё хорошо, моя мышка, я не уйду, — отвечает Том на немой вопрос. — Я разбужу, прежде чем тебе что-то приснится. (Билли теперь ему больше верит.) — Ты моя собака, — говорит тихо мальчишка, устраивая голову удобнее, прилипая к груди своей нежной детской щекой. — Договорились, — соглашается Том. Весь день они спят, обнявшись, несмотря на жару, несмотря на то что в лицо бьёт солнечный свет. От такого сна — только хуже, но им обоим хочется спрятаться в полудрёме. У Билли испарина вокруг носа — Том стирает её рукой, когда, наконец, просыпается на закате. Он видит: ножка Билли закинута на его живот и согнута. Розоватая кожа, царапина на коленке, несколько точек-родинок. Старший брат аккуратно сжимает ступню, пересчитывает короткие нежные пальчики. Мальчишка слегка дёргается от щекотки, но не просыпается — только приоткрывает рот и громче сопит. Тома затапливает какая-то горькая нежность. В Билли нет ничего от подростка, несмотря на худобу, он остаётся мягко-трогательным. Его хочется тискать и целовать, обнимать, гладить. Живот плотно притиснут к боку и раздувается от дыхания, носик сплюснут, волосы зализаны назад — Том гладил его по голове каждый раз, когда приходил в себя. Как можно… Как можно?! И почему? Том смотрит на потолок, почувствовав, что влажнеют глаза. Ему снова больно — это значит, что он проснулся. Сердце стучит от злости, приходится сцепить зубы. Том чувствует себя ребёнком, хотя давно, казалось, забыл это чувство. И — так странно — теперь, одновременно, он намного старше своих лет.