18:8

Билли сидит, подтянув коленки к груди, и как будто смотрит телевизор. На самом деле он смотрит вглубь себя, вжавшись в угол дивана. Ранний вечер, в дом уже заползла синева. Том падает рядом, специально заезжая головой на Билли. Тот послушно опускает коленки, чтобы старший брат лёг на них. Они молчат. На экране сменяются картинки. — Волосы светлее. Почему? — Выгорели на солнце, наверное, — рассеянно отвечает Том, потом переводит задумчивый взгляд на Билли, встречаясь с его глазами. — Какой ты внимательный, мышка. Билли вздыхает. Продолжает рассеянно перебирать волосы брата, волнистые. — Я всё о тебе знаю. — Всё? Например? — У тебя вокруг зрачков есть светлые пятнышки, одна бровь растёт немного в сторону — не так, как другая, кончик носа вздёрнут, а ещё — две новых родинки выскочили на ключице. С каждым словом взгляд Тома становится всё теплее, теплее. Когда Билли трогает родинки пальцем (действительно, раньше их не было), старший притягивает его голову к своим губам и крепко, звонко целует. Получается неудобно — в зажмуренный глаз, но мальчишка не протестует. — Я должен быть внимательнее, да, мышка? — с затаённой скорбью говорит Том, приглаживая ему волосы, ласково. — Извини. Я не сразу понял, что с тобой произошло. Конечно, у мальчишки влажнеют глаза, и две капли быстро срываются с ресниц, падая на щёки Тома. Билли не ревёт — он уже слишком устал. Однако ему больно. Старший брат поднимается тут же, рывком, и берёт свою мышку на руки — это намного правильнее. Хочется зацеловать, загладить, заобнимать, смыть своими ласками все воспоминания если не души, то хотя бы тела. Чтобы Билли забыл те касания и помнил только его.

***

Мальчик сидит сверху, обмякнув, как кукла, ковыряя пальцем родинку на ключице и горячо выдыхая в плечо. Билли вялый, несмотря на долгий сон. Том не выпускает его из рук, будто может проникнуть сквозь кожу и отогреть само сердце. Иногда поглаживает по спине, иногда — горячо, мокро чмокает в щёку. Билли чувствует запах его волос, кожи, дыхания — и ему немного спокойней. Он больше не зовёт маму (в эту ночь). — Прости меня. — М? — Было бы по-другому, если бы я был нормальным. Том делает потише телевизор. Отсвет экрана разукрашивает их тела. В саду медленно покачиваются верхушки деревьев. — Ты ни в чём не виноват. Ты нормальный… нет, ты хороший мальчик. Самый хороший из всех, кого я встречал. Билли чуть ёжится, будто от холода, хотя кожа его горячая. Продолжает водить по родинке пальцем, не отрывая от неё взгляд. — Почему ты перестал верить мне? — понимает Том. — Мышка, разве я тебе врал?.. Старший брат осекается, вспомнив: врал. Он ведь говорил, что всегда будет рядом — и не выполнил обещание. Но Билли вздыхает только, без обвинений. — Значит, ты всё равно любишь меня? — Конечно. — И заберёшь меня? — Да. — И ты точно не хочешь кого-то другого? Лучше меня? — Нет никого лучше тебя… Скоро у нас будет много собак и баскетбольная площадка. Я буду провожать тебя в школу, мы поедем на Октоберфест вместе, а стены твоей комнаты обклеим плакатами с Неной и Боуи, как ты хотел. Договорились, мышка? — Угу… Они снова сидят пару минут в тишине — Билли приподнимается и опускается из-за дыхания Тома. Он слишком маленький по сравнению с ним. — Мне щекотно. — Почему? Билли вздыхает опять, мило и сонно. — Из-за волос на груди. Том слегка улыбается. Мальчишка уже называл его волосатым и бякал, и это было скорее элементом игры. (Есть пассивная агрессия, а это — пассивное выражение любви.) Билли впервые напоминает себя прежнего, очаровательного и живого. Старший брат закрывает глаза, обнимая его покрепче и качая, как малыша. — Я люблю тебя, Том. Я чувствую это в своём животе. — Может, ты просто голоден? — Нет… это похоже на большой воздушный шар. И будто пуповина от моего живота идёт к твоему. Понимаешь? — Да, мышка. Я понимаю тебя. Том не врёт. Он не отец и, тем более, он не мать, чтобы знать, что такое — протянутая между двумя пуповина, но по-другому никак не описать это чувство. Оно такое большое, и важное, и нежное, и жаркое. Связывающее их воедино. Билли прав. В Томе всегда было много любви — родители заложили это в него, оставили после себя, как шкатулку с фамильными драгоценностями. И он всегда щедро делился — особенно с детьми, которым досталось сильнее всего. Но с Биллом он не делится — с Биллом шкатулка наполняется, как было с мамой и папой. Любовь только множится, разгорается сильней. — Ты мой, — шепчет Том, покачивая, закрыв глаза, чувствуя. — Я обещаю, больше никто не тронет тебя. — Мне кажется, Томми-мышка, я очень счастлив сейчас. — Правда? — Никто никогда меня не защищал…