18:8

Том дёргает дверь в ванную и с удивлением понимает, что она заперта. — Открой, Билли, мне нужны ножницы. Выключается вода. — Я сейчас оденусь… — Почему ты вообще закрылся? Я сотню раз видел твою голую жопу! Открывай! — Подожди. Том испытывает растерянность и раздражение: какие могут быть секреты? Слишком рано для подростковых тайн… А потом взгляд Тома становится понимающе хмурым. Он стучит настойчивее ещё раз, и когда Билли — одетый — открывает дверь, с подозрением хватает его руки. Поворачивает ладонями вверх. Вены зеленеют под кожей — целые. Забытые ножницы лежат на краю умывальника — без крови. — Ч-что? — смотрит Билли снизу вверх, наивно. С волос у него капает на футболку. Как обычно, он трясётся. — Ничего, мышка… прости. Не запирайся больше. — П-почему? Я хочу. Том придумывает на ходу: — Стиви сказал, здесь замок не в порядке. Если застрянешь, придётся выламывать. — А-а-а… Том забирает ножницы, которыми подстригал щетину. Ласково зачёсывает мокрые волосы Билли назад, прежде чем вернуться на кухню. — Пошли. Выпьешь молоко с мёдом, прежде чем снова ложиться спать.

***

Билли просыпается среди ночи от кошмара, весь липкий и жаркий, с сердцем, выпрыгивающим из горла. Он садится на диване, оглядываясь ошалело, не понимая, что происходит, потом видит раскрытую спину Тома, высвеченную луной. Нога сама опускается на пол. Билли замирает, уже подавшись вперёд. Том спит — его спина вздымается ровно, свисает с края надувного матраса расслабленная ступня. Он рядом, но Билли не смеет протянуть руку. От бессилия и страха начинают лить слёзы — не дождь, целый водопад. Билли сидит, свернувшись в углу дивана, и шмыгает носом в подушку. Ему хочется, чтобы Том услышал и проснулся... и хочется, чтобы он никогда ничего не узнал.

***

Том открывает глаза и пару секунд смотрит на потолок с разводами лунного света. Он не понимает, что разбудило его, пока не слышит задушенный всхлип. Билли сидит, забившись в угол дивана, как напуганный зверёк, и плачет. — Мышка? — Том прочищает после сна горло, опирается на руку, собираясь встать. Его волосы похожи на волнистую гриву. — Что случилось? Тебе приснился кошмар? Мальчишка не отвечает, так что Том поднимается на колени, подходит к дивану, к которому плотно придвинут матрас. Чуть трясёт головой, стараясь проснуться, и тянет руки, готовясь взять. Но Билли отшатывается от него. — Н-не трогай! И снова хнычет, теперь уже громче, не в силах проглатывать всхлипы. Том замирает лишь на мгновение. — Не говори глупости, что случилось… Он пытается поднять Билли, но тот упирается, и рука наконец (случайно) опускается на простыню. Она мокрая. Том понимает. — Ты из-за этого ревёшь, что ли? Scheiße, Билли!.. Снимай штаны, сколько ты уже в мокрых сидишь? Почему ты меня не разбудил? У старшего брата нет сил менять среди ночи постель, так что он сворачивает бельё в ком, проверяя, остался ли сухим диван (остался: спасла пелёнка, захваченная из детдома), затем стаскивает всё ещё плачущего мальчишку на матрас. — Н-нет! — визжит он, стоит Тому схватиться за резинку штанов. — Тогда снимай сам. Ну ты чего, мышка?.. Давай, снимай, я достану пока рюкзак. Тому всё же приходится встать, и он, покачиваясь, плохо ориентируясь в тёмной комнате, доходит до кресла, в котором стоит рюкзак Билли. Он был собран ещё фрау, которые готовили мальчишку к больнице. Том вслепую ищет чистое бельё, Билли шмыгает, кажется, всё-таки раздеваясь. Когда Том возвращается, он сидит голый и ждёт, подтянув коленки к груди. Надеть на себя трусы Билли не позволяет: — Я с-сам, — говорит он и дрожит. — Хорошо. Том тяжело падает на подушку и ждёт. Когда Билли готов, он, наконец, разрешает себя обнять. Старший брат притягивает, окутывает своим запахом, жаром тела, его руки надёжно крепкие, сильные, они словно запирают Билли на засов, ограждают от мира. Мальчишка быстро успокаивается, упираясь лицом в грудь Тома, прилипая к нему в ответ. — П-прости. — Дурак. Все мочатся в постель в твоём возрасте. Спи. Том горячо целует его в макушку, закрывая глаза. Луна так и светит разводами — качаются прозрачные занавески перед открытой дверью. Кажется, ночь теперь будет спокойной... Но это — обман.