Формалин

Мерзкое дребезжание за секунду простреливает слизкий, шустрый сон. Этот давящий на нервы звук с охотой бы разрушил не одно сновидение, да Морфей подобной почестью не удостоил. Тело совершает выученный до автомата рывок, ноги в два шага дотаскивают шатающуюся, ещё не проснувшуюся фигуру до стола, пальцы крепко сжимают неприятно холодный эбонит телефонной трубки. — Жеглов на проводе, — хрипит севшим ото сна голосом Глеб, откашливается, уже чётко добавляет: — Что случилось? По ту сторону линии что-то резво и с профессиональным бесчувствием выкладывает высокий женский голосок. Он же хмурится, всеми силами стараясь угнаться за бегущей вперёд его мыслей информацией. «Убийство» режет ухо шипящее слово из динамика. Глеба как холодной водой окатило. Прощай сонливость. — Убийство? Где? Понял. Кто сообщил? Принято, выезжаю. — Трубка громко ударяется об коробку стационарного аппарата. Почти сползшее с дивана пальто мигом накидывается поверх помятого пиджака. Хотел было уже выбегать, да взгляд зацепился за часы. — Чёрт! Моих ещё нет, да что за!.. — вновь хватается за телефон, несколько щелчков диска — цифры, гудок. — Собирайтесь и в машину, убийство. Знаю, что 6 утра. Я вам дам пересменка! В МАШИНУ, ЖИВО! — второй раз за это утро телефонная трубка под натиском агрессивного движения отправляется на своё место. Следом за ней поднимает пыль и хлопнувшая дверь.

***

Холод противно колет слизистую носа. Под ногами скрипит изрядно успевший истоптаться утренними работягами снег. Что первое что второе ужасно злит и раздражает. Натоптали — следы убийцы не разберёшь. Вид зубцов расплодившихся здесь домов сразу дают представление о преимущественном наполнении их заводскими тружениками. С освещением как и в большинстве подобных районов вблизи к окраинам Москвы было туго — дело обычное. Жеглов хмуро оглядывается, кутаясь в пальто, подмечает важные детали. Шагает вперёд. Позади плетутся явно недовольные своим затянувшимся рабочим днём сотрудники милиции. Только поисковая собака весело бежит рядом, со свойственной животной энергией рвётся вперёд для помощи людям. Глеб поджимает колючие обветренные губы, глядя на лохматую чёрную шерсть средних размеров овчарки. А ведь когда-то у него был подобный пыл и жажда к работе, когда-то он всерьёз сравнивал себя с этими мокроносыми созданиями… А что сейчас? Волчья злость на всё и всех и нечеловеческая всепоглощающая усталость. Он знает, что заведёт себя этим в могилу, не сегодня, так завтра. Этому и радуется, что не сегодня. Отыскать нужное место труда не составило, рядом со ступеньками ведущими к узкой арке собралась группа охающих-ахающих зевак. — А ну, расступись! — гавкает Глеб, распихивая прохожих. — Где женщина что милицию вызвала? Вы? Вы и обнаружили тело? Хорошо. Остальные давайте на выход, не на что тут глазеть! — наконец Жеглов может в должной степени удостоить вниманием гвоздя этой программы. Мальчишка лет тринадцати–четырнадцати. Смугловатая кожа, копна чёрных волос — цыганская кровь. На фоне изрядно потрёпанной одёжки выделяются добротные сапоги — убийство с целью ограбления отметается. Лежит лицом в снег, перерезано горло. Глеб аккуратно переворачивает худощавое тельце на спину. Других следов увечий не видно, выглядит очень знакомо… Но детей в той серии ещё не было, что-то новенькое. — Боренька! Всё таки он… — раздаётся рядом оханье женщины. — Так вы его знаете? Можете рассказать о нём подробнее и заодно как обнаружили? — отрывается от осмотра трупа Жеглов, отводит находящуюся на грани слёз женщину в сторонку, давая и другим оперативникам делать свою работу. — Да… Борька Вихров это! Господи, как же так то, зачем мальчонку… Простите, от темы отошла. Учительница я, а он в нашу школу ходил раньше, ну как ходил… Прогульщиком он тем ещё был, шкодничал конечно немного, но не больше других ребят того возраста, в общем ничего серьёзного. Вот до класса четвертого я его и учила. Частенько бывал у нас на районе, может кто приютил а может какой ночлег имел, ведь с детдома сбежал! Кто же так его, не мог же он никому дорого перейти, ребёнок совсем! А нашла я его… Вот пораньше встала, работа у меня сегодня во вторую смену, хотела в очередь на еду встать. Иду и вижу в темноте что-то лежит. Первой мыслью было что груду одежды кто-то выкинул а потом присмотрелась и… — запнулась она, шмыгнула носом, отвернулась, стала вытирать нахлынувшие слёзы. — Извиняюсь что встреваю. Но в сапоге у убитого была найдена записка. Пока что её содержимое не изучали, отнесём на экспертизу, возможно на ней будут отпечатки убийцы, если конечно она вообще оставлена им, — протянул запакованный вещдок-пакет шатен средних лет, имя которого Глеб даже не пытался вспомнить. Впрочем сейчас были вещи поинтереснее, далеко не каждое убийство сопровождается подобными «изюминками». — Вот сейчас и проверим, на сколько сильно успела пропахнуть убийцей эта бумажка! Эй, Барборс? Тузик? Или кто ты у нас? Давай, работа для тебя есть! — заинтересованно виляя хвостом подбежал пёс, уткнулся носом в содержимое пакета, на мгновение замер, навострив уши. Отпрянул и, залаяв, понёсся к телу мальчишки. Жеглов уже думал всё, прощай догадка. Так пёс чуток повертелся туда сюда, уткнувшись носом в землю, взобрался по ступенькам, несколько секунд что-то старательно обнюхав, сорвался с места. Есть след! Глеб рванул за ним. — Вот же-ж шустрый… — добежав до трамвайной остановки, переводил дыхание Жеглов, в боку кололо. Собака же немного поводив носом, уселась на землю, уставив свои недоуменные глаза-бусинки на мужчину. — Блять, ну конечно, оборвётся! — прорычал сквозь зубы он, пнув имевший несчастье оказаться рядом фонарный столб, в отместку от которого на голову упала горсть снега. — Что-ж ты так сынок, утро не задалось? На работу опоздал? — полюбопытствовала старушка. Жеглов выпрямился, стряхнул с волос снег, натянул кривую улыбку. Как же сейчас хотелось вцепиться, кусать, разорвать и эту бестактную штарушенцию и косящихся на него прохожих. Жжёт нутро это желание, навязчивая мысль. Нельзя, пройдёт, только выдохнуть надо и очередная вспышка агрессии растворится… Наверное. — Уже работаю. Вы то лучше поведайте куда отсюда трамвай идёт? — рычаще отчеканил предложение. Бабушка словно и не заметив исходящей агресси, залепетала: — Ой да вы значит не с нашего района! А я то думала чего вас не встречала! То конечная, а трамвай единственный — до центра катиться. А вот и он подъезжает! Ну всего доброго вам! Глеб не отвечает, лишь наблюдает как поток людей распределяется по аквариумовидному тельцу трамвая. Как постепенно вагончик с характерным грохотом удаляется, а однозначное число всё больше сливается в неразличимую точку. Как же хочется закурить… Шарит в карманах — в пальто только спички. Проверяет штаны — есть заначка, надо будет пополнить. Зажигается с четвёртой попытки, от тепла пламени колит пальцы. Глеб только сейчас замечает на сколько замёрз. В голове всплывает сказка про девочку со спичками, сам своей мысли усмехается. Закуривает, смотрит на всё так же наблюдающего за ним пса. «Бог наблюдает за людьми глазами собак» вспомнилась следом чья-то фраза. Кто же ему это говорил? Кажется мать… — Пошли обратно, блохастый.

***

— Вау, какие люди! Проснулись таки мои соколики и полдня не прошло! — распростёр руки Жеглов, подходя к недавно прибывшему своему привычному рабочему составу. — Сейчас только без десяти восемь, ещё даже наша смена не началась… — на уровне шёпота зажато пробормотал молоденький парнишка лет двадцати, кутаясь в пальто и длинный зелёный вязаный шарф. Поёжился, заметив растёкшуюся по лицу начальника ухмылку. — А ты, Володя, не бубни. Работать раз не горишь, так иди пижонские бока дома пролёживай, но в МУР ни ногой! — с этими словами приобнял он парня, вынудив того будучи немаленького роста пригнуться. — Я Виталий… И не пижон я, да и не говорил что работать не хочу! — возмутился Виталька. — Да неважно! И так, мужики, идите-ка разбираться с пальчиками на этом письмеце. А так же выясните какой ближащий транспорт по маршруту данного трамвая ведёт за город. Вот всё, что нужно записал, потеряете — прибью. — передал вещь-док вместе с заданием Глеб. — А мне что делать? — обделённо поинтересовался Виталик. — А мы с тобой пойдём подкупать людей на пересказ всей нас интересующей информации твоими ямочками на щеках. Давай, живее!

***

Отставной прокурор Егор Максимович Фомичев возвращался домой в весьма приподнятом расположении духа. Не омрачало это расположение даже то, что путь до дому лежал через плохо освещенные дворы да подворотни - Фомичев жил в этом районе почти всю жизнь, знал, что место это тихое настолько, насколько в принципе может быть тихой послевоенная Москва, и сердце его не сжималось от страха, когда редкие фонари исчезали совсем - только раздражение это и вызывало. "Центр Москвы, а нормального освещения на улицах - хрен да нихрена!" - ругался про себя Егор Максимович, словами не шибко подходящими для интеллигента, еще и такой почтенной профессии. Раздумывая о том, где и как поскандалить, чтоб фонарей здесь появилось побольше, товарищ прокурор не заметил, как из темноты вынырнула фигура. Кажется, даже не одна... - Папаша, прикурить есть? - в хрипловатом голосе проскакивают по-юношески звонкие нотки. Все ясно. Шпана обыкновенная. В целом - не то, чтоб шибко опасная, только запугивать любит. И тогда Егор Максимыч совершил роковую ошибку: без всяких опасений полез в карман за спичками. Не успели пальцы выудить из недр пальто коробок, как что-то сверкнуло у него на глазах и это ледяное "что-то" вонзилось ему в грудь. Остро отточенный нож совершенно легко прошел пальто, свитер, рубаху, и скользнул прямо в цель. Тонкая кисть чуть повернулась, вместе с ней и рукоятка ножа, и из плоти начало сочится что-то тёплое. Глаза мужичка округлились, только сейчас дошёл импульс боли, острой, кроющей, обжигающей лёгкие. Рот отчаянно приоткрылся, хрипит, булькает, глотает воздух — сейчас закричит! Не закричит. Из тьмы выруливает пара-тройка рук, крепко зажимают рот, что-то ехидно нашёптывают на ухо: — Ты это не суетись, сейчас в сугроб да к апостолу Петру, ага! Передай ему там приветик от нас. Но прокурор уже это не слышит. С должным усилием тело покидает нож. Быстро откинулся, видать куда-то в сердце попало и горла резать не пришлось. Чудесно. Сидоренко с ледяным спокойствием окинул труп взглядом. Натянул рукав водолазки на пальцы, аккуратно извлёк из кармана сложенную бумажку. Потом наклонился к жмурику, обменял спичечный коробок, а заодно и пачку импортных сигарет на записку. Чиркнул спичкой, на миг освещая тьму закоулка, прикурил, затянулся. — Спасибо, папаша. Работёнка почтальонская тебе к лицу — хмыкнул он, еще раз рассматривая очертания остывающего на морозе тела. В глубине души шевельнулось "Что-то". Что-то похожее на бандита Сидоренко, и в то же время — совсем иное. Этому "Чему-то" до ужаса противно было то, что он — или они — только что сотворили. Владимир кашлянул, подавляя рвотный позыв: — Тих-ха! Не рыпайся!! "Что-то" замолкло. Хорошее... послушное. На первых-то порах еще противилось да командовало тут, а теперь вот, сидит тихо. — Молодец... — шепчет в никуда юноша, сглатывая остатки тошноты. Потом уже чуть громче, в темноту: — Уберите. Несколько человек подхватили тело Егора Фомичева, поволокли к стене, да приворошили снегом да ледяными глыбами. Засыпали снежком и кровь, оставшуюся на земле. Позаметали следы то тут то там. Пробрались. Не идеально, конечно. Сидоренко идеально и не хотел. Главарь курил и наблюдал за происходящим с холодным интересом. "Видал? — хвастал он Чему-то внутри себя. — эти люди — уркаганы, уголовники! — мои. Я их себе подчинил. Полностью. Беспрекословно. Знаешь, как? Они просто знают, что шаг вправо-шаг влево — и им крышка. Они уже видели. И увидят еще, если случай предоставится. Понял? Смог бы Володенька так? Нет конечно! Володенька тряпка. Володенька думает, что все надо решать словами, а не силой, и что мир держится на любви и дружбе. Смешной. Мир — насилие, боль и борьба за жизнь. И таким как он тут не место." Сидоренко затушил сигарету, и, убедившись, что в ней ничего больше не горит и гореть не собирается, сунул в карман. Не очень приятное содержимое, однако не оставлять же на месте преступления окурок. Потом юноша подал своим людям какой-то знак, и вся банда растворилась в черной московской ночи...

***

В логово вернулись перед рассветом. Вся банда сгрудилась вокруг заменявшего стол ящика, на который была навалена добыча, и только Владимир стоял в стороне. Сидоренко никогда не было дела до делёжки, и все это замечали. Все так же полагали, что обдели его и не принеси обычной доли - он не заметит. Но из страха перед главарём пробовать никто не решался... до определённого момента. Звали этого отчаянного Иваном. Но из-за простецкого внешнего вида кликали чаще "Ивашкой" или "Ивасиком". Ивашка был человеком жадным, властолюбивым, да к тому же не с полностью отшибленными чувством логики и критическим мышлением. Короче говоря — имел все шансы нарваться на очень серьезные неприятности. Но не будем забегать вперед. Началось всё с малого: Сидоренко начали обделять. Обычно ему, как самому главному, приносили ровно половину от добытого. Постепенно с лёгкой руки Ивашки половина стала третью. Потом четвертью. И всё продолжала уменьшаться. Владимир по своему безразличию к наворованному заметил такую несправедливость не сразу. А когда заметил ничего не сказал. Но присматриваться к Ивасику начал внимательно. А тот, совсем осмелев, начал сколачивать небольшую компашку, и подбивать её избавиться от главаря. Доля Володьки уменьшалась, а смелость Вани наоборот увеличивалась, и в тот день достигла предела: дёрнул его чёрт обсудить детали избавления прямо тут, за "столом". Подумалось ему, что глава банды слепой, глухой и глупый. И пониженного голоса для маскировки планов хватит... — Да говорю ж тебе: спит как убитый. Ножиком его по-быстрому — р-раз! Труп вынесем тихонько да спрячем, уборку подстроим, а остальным скажем, что он от нас сбежал, а главенство мне оставил... Тут Ваню перебил ледяной голос Сидоренко. — Ивашка! Подойди-ка. Два холодных голубых глаза сверлили бандита насквозь. Не чувствуя под собой ног, Иван побрел навстречу верной смерти. Буквально. Сидоренко не кричал. Он ни слова не сказал, просто выхватил нож, и всадил его Ивашке в шею. Ещё раз, ещё. Ему было совершенно плевать на хрипы ещё живого, первые секунды, Вани, на кровь, что забрызгала ему пальто и руки, на шокированные лица бандитов. Когда мёртвого Ивана наконец-то оставили в покое, вместо горла у него было кровавое месиво, с лоскутами кожей и мышц, прекрасно видной трахеей, и белеющим где-то в этой мешанине позвоночником. И никто не сказал ни слова. Все замерли в смеси немного удивления, ужаса, и отвращения к искромсанному собрату. Владимир же выглядел так, будто не убил жестоко человека, а нарезал хлеб или картошку. Он, не обращая внимания ни на кого, перешагнул через труп и вышел в морозный рассвет...