Anosmia Cordis

Новенького звали Киён. Омега с глазами цвета жидкого янтаря и улыбкой, которая, казалось, была создана для того, чтобы размягчать альфа-сердца. Он пах, по словам Сокджина, тёплым мёдом, ванильным печеньем и солнечным светом на чистом белье — то есть всем тем, что составляло антитезу ледяной, горькой полыни Мин Юнги. Он появился на факультете журналистики и почти сразу заметил Чонгука. Не того сломленного, что бродил по коридорам призраком, а нового — собранного, тихого, с твёрдым взглядом, в котором угадывалась глубина, рождённая болью. Киён подошёл к нему после семинара по философии медиа, сделав вид, что запутался в теме. Его подход был мастерским: без тени подобострастия или страха, с открытым, дружелюбным интересом. — Вы, кажется, разбираетесь в этом лучше всех. Можно вас на пару вопросов? — его голос был мягким, как его запах. Чонгук, привыкший к тому, что с ним либо не общаются, либо общаются с вызовом, кивнул, отложив книгу. Он не чувствовал запаха Киёна. Для него это был просто ещё один человек, голос, лицо. Но он видел его искренний (или искусно симулированный) интерес и ответил — сдержанно, но без прежней отстранённости. Он научился быть среди людей заново, не как царь, а как человек. Юнги наблюдал за этой сценой из дальнего конца коридора. Он стоял, прислонившись к стене, с холодной сигаретой в руке, которую не закуривал. Его аналитический ум, тот самый, что когда-то разлагал по полочкам мотивы Чонгука, теперь включился с новой, леденящей ясностью. Он видел, как Киён склонил голову набок, слушая, как его губы растянулись в улыбке, как он легко, ненавязчиво коснулся Чонгука за локоть, иллюстрируя какую-то мысль. Жест был дружеским, не более. Но для Юнги он прозвучал громче любого вызова. Его собственный запах, тот самый сложный, горько-холодный коктейль, что Чонгук однажды смог почувствовать, будто заострился, стал едким. Ревность, которую он испытывал, не была пламенной. Она была тихой, как рост плесени в тёмном углу. Она анализировала: «Он улыбается. Чонгук не отстраняется. Его запах… он должен быть приятным. Простым. Лёгким. Всё, чего я не могу дать». Киён оказался настойчивым. Он «случайно» оказывался в той же столовой, подсаживался за их (теперь уже общий) стол. Он восхищался Чонгуком — не его былой славой, а его нынешней сутью. — Мне нравится, как ты рассуждаешь, — говорил он, размахивая вилкой с салатом. — Без пафоса. Без этой вечной альфийской бравады. Как будто ты видишь суть вещей, а не их обёртку. Он смотрел прямо на Чонгука, и в его янтарных глазах было неподдельное восхищение. И намёк. Лёгкий, как дуновение, но чёткий — намёк на то, что это восхищение может легко перерасти во что-то большее. Для омеги его типа это было естественно — тянуться к сильному, но не агрессивному альфе, к тому, кто казался глубоким, травмированным и потому — интересным. Чонгук принимал комплименты с лёгким, неловким кивком. Он не флиртовал. Он был вежлив. Но для Юнги эта вежливость была хуже любого флирта. Потому что она означала, что Чонгук допускает это присутствие. Допускает чужой интерес в своё пространство. А раз допускает — значит, в какой-то мере он ему не противен. — Он видит в тебе проект, — сказал Юнги однажды вечером, когда они были одни. Он стоял у окна, глядя в темноту, спиной к Чонгуку. — Интересный, повреждённый артефакт, который можно починить своей сладостью. Сделать «нормальным». Понятным. — Он просто дружелюбный парень, — ответил Чонгук, но в его голосе прозвучала неуверенность. Он не привык быть объектом такого лёгкого, ненавязчивого внимания. Раньше его либо боялись, либо хотели победить. Либо, как Юнги, ненавидели. А тут… предлагали тепло. Простое, не требующее взамен боли. — Дружелюбный, — повторил Юнги, и его голос был плоским, как лезвие. — Он каждый день находит повод тебя коснуться. Его запах висит в воздухе вокруг тебя, даже когда тебя нет. Ты этого не чувствуешь. А я — чувствую. И знаешь, на что он похож? На пощёчину. Напоминание о том, какой могла бы быть «нормальная» жизнь. С кем-то простым. Сладким. Лёгким. Чонгук подошёл к нему, попытался обнять за плечи. Юнги вздрогнул и отстранился. Не резко, но недвусмысленно. — Ты ревнуешь, — сказал Чонгук не как обвинение, а как открытие, полное досады и растерянности. — Нет, — солгал Юнги. — Я наблюдаю. И делаю выводы. Ты имеешь право на… дружелюбие. На нормальное человеческое общение. Которое я, очевидно, дать не могу. Я — полынь и пепел. А он — мёд и солнце. Выбор, вроде бы, очевиден для любого, у кого есть обоняние. Его слова были отравлены. И он знал это. Он намеренно ранил и себя, и Чонгука, проверяя прочность их связи на разрыв. Старая, дурная привычка — разрушать, прежде чем быть разрушенным. Ситуация достигла апогея на университетском благотворительном вечере. Киён, одетый в нечто мягкое и светлое, подошёл к Чонгуку, пока Юнги отошел за напитками. Юнги видел, как они разговаривают, как Киён смеётся, запрокинув голову, как его рука опять легла на рукав Чонгука. И тогда Киён, наклонившись, сказал что-то на ухо Чонгуку. Что именно — Юнги не слышал. Но он увидел, как лицо Чонгука стало непроницаемым, а затем — как он мягко, но твёрдо, отстранился. Не отшвырнул, а именно отстранился, создав дистанцию. Когда Юнги вернулся с бокалами, Киён уже растворялся в толпе, бросив на него быстрый, нечитаемый взгляд — не злой, скорее… сожалетельный. — Что он сказал? — спросил Юнги, протягивая бокал. Чонгук взял его, выпил залпом. — Он сказал: «Твой альфа пахнет тревогой и колючками. Тебе не должно быть с ним так тяжело. Ты заслуживаешь чего-то… светлее». — Чонгук посмотрел прямо на Юнги. — И я ответил: «Моя тяжесть — мой выбор. А его колючки — единственное, во что я верю. Они честнее любой сладости на свете». Юнги замер. Бокал в его руке дрогнул. Весь его внутренний холод, вся ядовитая ревность столкнулись с этой простой, непоэтичной фразой. Чонгук не стал оправдываться, не стал клясться. Он просто констатировал факт. Его колючки — единственное, во что я верю. — Почему? — прошептал Юнги, и его голос внезапно сорвался. — Почему, когда есть выбор из лёгкого и тяжёлого, ты выбираешь тяжёлое? — Потому что лёгкое — это воздух. Оно улетучивается. А тяжёлое — это гравитация. Оно держит. — Чонгук поставил бокал. — Я устал парить в пустоте, Юнги. Ты стал моей гравитацией. Да, иногда ты притягиваешь меня в самые тёмные места. Но по крайней мере, это места. А не нигде. И твои колючки… они оставляют следы. А следы — это память. Доказательство, что я был здесь. Что мы — были. Он шагнул вперёд, в пространство, которое Юнги так яростно охранял. — Ты можешь ревновать. Можешь злиться. Можешь отталкивать меня, проверяя, вернусь ли я. Я буду возвращаться. Потому что твоя ревность пахнет не страхом потерять игрушку. Она пахнет страхом потерять смысл. И этот смысл — я. Так же, как ты — мой. И никакой мёд, никакое солнце не заменят мне вкус полыни на твоей коже, потому что этот вкус — правда. Наша, уродливая, выстраданная правда. Юнги стоял, оглушённый этим потоком слов. Его защита, его холодные аналитические стены дали глубокую трещину. Он видел в глазах Чонгука не страсть, не одержимость, а решимость. Твёрдую, взрослую решимость человека, который сделал свой выбор и не собирается от него отказываться. — А если я не перестану? — тихо спросил Юнги. — Ревновать. Сомневаться. — Тогда мы будем проходить через это снова и снова. Пока ты не поймёшь, что твоя тень для меня ценнее, чем чьё-то солнце. — Чонгук протянул руку, не для того, чтобы взять, а просто — протянул, ладонью вверх. Старый жест. Жест со ступенек типографии. — Я не прошу тебя не ревновать. Я прошу тебя ревновать меня. А не призракам, которых ты сам же и создаёшь. Юнги посмотрел на эту руку. Руку, которая лгала, которая причиняла боль, которая держала его в самые тёмные моменты. И он положил свою ладонь сверху. Не в порыве страсти, а в жесте капитуляции перед этой новой, невероятной реальностью — его ревность была не разрушительной силой, а частью их ландшафта. И Чонгук принимал и её. Позже, в тот же вечер, в квартире Сокджина, Чимин, узнав историю, покачал головой. — Киён — не злодей. Он просто ищет своё место под солнцем и увидел в Чонгуке красивую, сложную тень, в которой можно укрыться. Он не понимает, что эта тень уже занята. Навсегда. Сокджин, сидя рядом с ним, тихо добавил: — Ревность — это не признак недостатка любви. Это признак того, насколько глубоко ты поверил в возможность её потерять. И в этом смысле самая горькая ревность — это дань уважения той хрупкой, невероятной конструкции, которую вы вдвоём сумели построить на краю пропасти. На следующий день Киён снова попытался заговорить с Чонгуком у библиотеки. Чонгук, увидев его, не стал уходить. Он дождался, когда Киён подойдёт, и сказал первым, спокойно и чётко: — Киён, ты симпатичный и умный парень. Но моё пространство, моё внимание и моя жизнь — заняты. Настолько заняты, что для чего-то сладкого и лёгкого в них просто не осталось воздуха. И я не хочу, чтобы он появился. Потому что мой воздух — он горький. И он — мой единственный. Киён покраснел, кивнул и ушёл, на этот раз навсегда. А Юнги, наблюдавший за этим из-за угла, наконец выдохнул. Не с облегчением победителя, а с усталым пониманием. Чонгук выбрал его не вопреки его колючкам, а вместе с ними. Выбрал сложность, боль, ревность и всю эту гремучую смесь, которую они называли «любовью». И в этом выборе было больше чести и верности, чем в любой сладкой сказке о принцах и омегах. Вечером, в комнате Чонгука, Юнги прижался лбом к его спине, обняв его сзади. — Прости, — прошептал он в ткань футболки. — Не извиняйся, — ответил Чонгук, кладя свою руку поверх его рук на своём животе. — Твои колючки — часть пейзажа. Я к ним привык. Более того, — он обернулся, чтобы посмотреть ему в глаза, — я в них нуждаюсь. Они напоминают мне, что всё это — не сон. Что ты — реальный. Со всем своим страхом, своей яростью, своей невероятной, сложной, тяжёлой любовью. И это — единственная реальность, которой я хочу дышать. И в тот момент, впервые за многие дни, Юнги позволил себе расслабиться. Не потому что угроза миновала. А потому что он наконец поверил — их связь сильнее любой угрозы. Сильнее сладких намёков, сильнее его собственной разрушительной ревности, сильнее призраков прошлого. Она была выкована в огне лжи и отточена болью доверия. И теперь она могла выдержать всё. Даже его собственные, самые тёмные сомнения. Потому что они были их общими сомнениями. А всё, что было общим, становилось уже не угрозой, а просто ещё одним кирпичом в стене их странной, уродливой, прекрасной крепости.

***

После истории с Киёном воздух между ними стал чище, но плотнее, как после грозы. Их связь, проверенная на прочность внешним соблазном, не порвалась — она закалилась, обретя качества стали: гибкость и упругость. Но внутри Юнги всё ещё тлели угли беспокойства. Не ревности уже — а странной, щемящей неуверенности. Если раньше он боялся, что Чонгук уйдёт к чему-то лёгкому, то теперь его глодала иная мысль: «А что, если наша связь держится только на этой сложности, на боли, на вызове? Что, если в ней нет места для… простой нежности?» Он боялся, что они обречены вечно существовать в режиме столкновения двух континентов, где землетрясения — единственная форма диалога. Ему вдруг отчаянно захотелось доказательства обратного. Не поэзии, не страсти, а чего-то беззащитного и тихого. Но просить об этом он не умел. Его язык состоял из вызовов и отстранённости. И тогда подал знак Чонгук. Не словом — действием. После одного из тех вечеров, когда они молча читали в его комнате, Чонгук отложил книгу, подошёл к нему, стоявшему у окна, и просто обнял его сзади, прижавшись подбородком к его плечу. Это был жест не сексуальный, а успокаивающий. И в нём была такая пронзительная простота, что у Юнги перехватило дыхание. — Ты весь день напряжён, — тихо сказал Чонгук ему в ухо. — Даже твоя тишина сегодня звенит, как перетянутая струна. Что тебе нужно? Юнги закрыл глаза. Его собственный голос прозвучал хрипло и неожиданно честно: — Не знаю. Правда не знаю. Но сейчас. Что-то… иное. Чонгук замер на секунду, затем медленно развернул его к себе. Его тёмные глаза изучали лицо Юнги, читая то, что тот не мог выразить. — Ты хочешь, чтобы я тебя… взял? — спросил он, но не властно, а вопросительно, как уточняя терминологию их личного языка. — Нет, — выдохнул Юнги. — Я хочу… чтобы ты меня принял. Без борьбы. Без необходимости что-то доказывать. Просто… Он не договорил. Слова застряли в горле. Как можно просить о том, чего сам не понимаешь? Но Чонгук, казалось, понял. Он всегда понимал его тишину лучше слов. Он медленно опустился на колени. Юнги ахнул — негромко, почти беззвучно. Его разум на миг отключился, поражённый неожиданностью и символичностью жеста. Чонгук, сильный, властный, сломленный и возродившийся Чонгук, на коленях перед ним. Это не было подчинением. Это было служением. Актом такого абсолютного доверия и такой сосредоточенной отдачи, что у Юнги задрожали колени. — Чонгук… — его имя сорвалось с губ шёпотом. — Молчи, — так же тихо сказал Чонгук, его руки легли на бёдра Юнги, твёрдо фиксируя его на месте. — Просто… почувствуй. И он наклонился. Его губы, тёплые и удивительно мягкие, коснулись кожи ниже пупка, оставив лёгкий, почти неосязаемый поцелуй. Потом он расстегнул его джинсы, и холодок воздуха смешался с жаром, разливающимся по жилам Юнги. Он наблюдал, заворожённый, как тёмная голова Чонгука склоняется над ним, как его пальцы освобождают его от одежды, обнажая уязвимость, которая в этот момент не была связана со страхом, а была даром. И когда губы Чонгука, наконец, коснулись его, Юнги закинул голову назад, впиваясь пальцами в его волосы — не чтобы направлять, а чтобы держаться за единственную реальность в этом водовороте ощущений. Это было не похоже ни на что. Это не было стремительным, жадным актом, как всё в их отношениях. Это было медленное, методичное изучение. Чонгук словно читал его тело, как слепой читает шрифт Брайля — с невероятной концентрацией, вкладывая в каждый прикосновение губами, языком, нёбом весь свой невербальный словарь. Он не глотал его сразу, а как будто пробовал на вкус, исследуя форму, текстуру, пульсацию, каждый сантиметр чувствительности. Для Юнги это стало откровением. Всю жизнь он защищал своё тело как крепость. Оно было инструментом, броней, иногда — оружием. Его никогда не исследовали с таким… благоговейным любопытством. Каждый нервный узел, каждая реакция были замечены, отмечены и использованы не для власти, а для наслаждения. Его наслаждения. Он чувствовал, как язык Чонгука скользит по самой чувствительной части, как губы плотно обхватывают его, как горло принимает его глубже с тихим, довольным звуком. Звуки, которые издавал Чонгук — низкие, хриплые, насыщенные, — были музыкой, более интимной, чем любой стон. Они говорили о получаемом удовольствии от самого процесса. И тогда Юнги понял самую главную вещь: Чонгук наслаждался этим. Для него это было не слугой альфе, не актом подчинения. Это был ещё один способ познания. Познания через вкус, через тактильность рта и языка, через контроль дыхания, через реакцию, которую он вызывал. Это был самый честный диалог из всех возможных — диалог, в котором ложь была невозможна в принципе. — Чонгук… я… — слова рвались наружу, но мозг отказывался формировать их. Его тело вздрагивало, сотрясаемое волнами наслаждения, которые накатывали не резко, а глубоко и неотвратимо, как прилив. Он был полностью открыт, полностью уязвим, и в этой уязвимости не было страха — было освобождение. Он доверил ему не только свою боль, но и своё самое простое, животное удовольствие. Чонгук чувствовал приближение его кульминации. Его движения стали чуть более настойчивыми, ритмичными, но не потеряли той же сосредоточенной нежности. Одна его рука крепче сжала его бедро, другая легла ему на живот, как бы удерживая его в этом мире, не давая разлететься на части. И в этот последний момент он поднял на Юнги взгляд. Их глаза встретились. Взгляд Чонгука из-под тёмных ресниц был мутным от возбуждения, но абсолютно ясным. В нём не было вопроса. Было утверждение. «Я здесь. Я с тобой. Я принимаю всё, что ты даёшь». Этого зрелища — его лица, его преданного, сконцентрированного взгляда в тот самый интимный миг — Юнги не выдержал. Оргазм нахлынул на него не взрывом, а глубоким, сокрушительным извержением, вырывая из груди долгий, сдавленный стон, в котором смешались и агония, и облегчение, и нечто вроде благодарности. Он видел, как глаза Чонгука прикрываются на секунду, чувствуя его, принимая его, и это окончательно свело его с ума. Когда последние судороги утихли, Чонгук не отстранился сразу. Он остался на месте, его дыхание было горячим и прерывистым, лоб прижат к его бедру. Он дрожал — не от отвращения или усталости, а от интенсивности пережитого. Потом медленно поднялся, его губы были влажными, лицо раскрасневшимся. Он смотрел на Юнги, который всё ещё не мог прийти в себя, опираясь спиной о стену, чтобы не упасть. — Вот, — хрипло сказал Чонгук, вытирая тыльной стороной ладони уголок рта. — Вот оно. Без землетрясений. Просто… геология. Изучение твоего рельефа. Самого сокровенного». Его голос дрогнул. — Ты на вкус… ты на вкус как тишина после долгого шума. И как правда, которая не ранит, а… наполняет. Юнги не мог говорить. Он потянулся, обвил шею Чонгука руками и притянул его к себе в объятие, которое было крепче любого поцелуя. Его лицо уткнулось в его шею, и он просто дышал, впитывая его запах — теперь уже знакомый, родной, смешавшийся с их общей историей. — Ты… — он нашел силы прошептать. — Ты стер последнюю границу. Ту, что даже в самые жёсткие моменты оставалась. Ты сделал моё удовольствие… своим. Не через боль. Через… принятие. Чонгук обнял его в ответ, крепко, почти до хруста в костях. — Твоё удовольствие — это часть тебя. А я хочу все части. Даже самые простые. Даже самые тихие. — Он отстранился, посмотрел ему в глаза. «Раньше я думал, что любовь — это война за территорию. Потом — что это совместное несение раны. А теперь… теперь я думаю, что любовь — это право на полный доступ к карте другого. Со всеми его пустынями, вулканами и вот этими… тихими, плодородными долинами. Куда никто, кроме меня, не допущен. И я буду исследовать каждую. С почтением». Юнги рассмеялся — тихо, счастливо, по-детски неуверенно. Этот звук был редким гостем в его горле. — Ты сегодня особенно поэтичен. — Это не поэзия. Это отчёт об экспедиции, — улыбнулся Чонгук. И после паузы добавил: — И знаешь что? Это самая важная экспедиция в моей жизни. Потому что она единственная, где я нашел не сокровище, а… дом. Они стояли так, обнявшись, в тишине комнаты, и Юнги чувствовал, как последние льдинки страха и неуверенности тают где-то глубоко внутри, смытые этой волной простой, человеческой, не усложнённой болью нежности. Они нашли новый язык. Язык тихого служения и беззащитного принятия. И в этом языке, возможно, и скрывался ответ на все его страхи. Любовь могла быть и землетрясением, и ураганом, и тихим, тёплым дождём, орошающим самые потаённые, самые плодородные земли их израненных душ. И они учились различать все её оттенки. Вместе.

***

Тишина после той нежности была густой, как мёд, и такой же сладкой. Юнги, всё ещё прислонившись к стене, чувствовал, как его тело поёт тихой, умиротворённой вибрацией. Он видел лицо Чонгука — размягчённое, почти удивлённое собственной способностью давать такую беззащитную ласку. Но в его тёмных глазах, помимо умиротворения, тлел иной огонь. Не угасающее возбуждение, а нечто более сложное — потребность в симметрии. В завершении цикла. Он взял лицо Чонгука в ладони, заставив того посмотреть на себя. — Ты отдал, — тихо сказал Юнги, его голос всё ещё был хриплым. — Всю эту… тихую власть. Теперь твоя очередь. Чего ты хочешь? Не для меня. Для себя. Говори честно. Чонгук закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. Его дыхание, только что успокоившееся, снова участилось. — Я хочу, чтобы ты взял обратно, — выдохнул он, и слова вырывались с трудом, будто он признавался в чём-то постыдном. — Не так, как в тот раз, в ярости. И не так, как сейчас, в нежности. Я хочу… чтобы ты отметил меня. Как я отметил тебя. Чтобы моё тело помнило не только то, что я могу причинять боль или служить. Но и то… что я могу её принимать. От тебя. Добровольно. Грубо. Чтобы стереть последний след той… той старой жалости к себе. Это было больше, чем просьба о сексе. Это был ритуал. Ритуал окончательного уравновешивания весов. Чонгук, столько лет игравший роль непогрешимого хищника, а затем — кающегося грешника, теперь просил о милости быть равным в этой самой животной, низменной составляющей их связи. Он просил Юнги стать не жертвой, не судьёй, а исполнителем. Наполнителем той пустоты, которую он сам так долго в себе носил. Юнги понял. И поняв, почувствовал, как в его груди разливается не жалость, а нечто горячее и властное. Право. Ответственность. — Ляг, — сказал он, и его голос приобрёл новые, низкие обертона. Не командные, а… ритуальные. Чонгук повиновался. Он лёг на спину посреди комнаты, на ковёр, подставив себя свету лампы и взгляду Юнги. Его поза не была вызовом. Она была предложением. Доверием, вывернутым наизнанку. Юнги стоял над ним, и его тень накрыла Чонгука целиком. Он смотрел на это сильное тело, на мышцы, всё ещё напряжённые от ожидания, на шрамы, старые и новые, на его возбуждение — прямое, честное доказательство желания и потребности. Он опустился на колени между его ног, и его движения были медленными и точными. Он не стал готовить его долго. Нежность была в другом акте. Сейчас нужна была прямота. Он налил лубрикант на пальцы, встретился взглядом с Чонгуком — тот смотрел на него не моргая, в его глазах была абсолютная ясность и разрешение, — и ввёл два пальца внутрь одним резким, уверенным движением. Чонгук вздрогнул всем телом, из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук. Боль промелькнула по его лицу, но не страх. Было принятие. Юнги не останавливался. Он двигал пальцами, растягивая, готовя, его взгляд был прикован к лицу Чонгука, считывая каждую микромимику, каждый стон. Это была не ласка. Это была инвентаризация. Проверка пределов доверия. — Говори, если будет не так, — приказал Юнги, и его голос был твёрдым. — Будет…как ты захочешь, — выдавил Чонгук, его руки вцепились в ковёр по бокам. — Я твой. Всей этой… плотью. Сделай с ней то, что считаешь нужным. Эти слова стали последним разрешением. Юнги убрал пальцы, натянул презерватив (жест заботы, странно контрастирующий с общим настроем) и, не отрывая взгляда, вошёл в него. Это было иным, чем в прошлый раз. Не яростным прорывом через оборону, а утверждением. Медленным, неумолимым, глубоким погружением, в котором было не насилие, а декларация. Юнги чувствовал каждое мышечное кольцо, каждое сопротивление, которое сменялось податливой теплотой. Он видел, как глаза Чонгука закатываются, как его рот приоткрывается в беззвучном крике, как его шея выгибается, обнажая пульсирующие вены. Это зрелище было сильнее любого оргазма — абсолютная власть над тем, кто добровольно отдал всю свою силу. И тогда Юнги начал двигаться. Не с бешеной скоростью, а с тяжёлым, размеренным, грубым ритмом. Каждый толчок был отчётливым, весомым, вгоняющим тело Чонгука в пол. Не было поцелуев, не было ласковых слов. Был только гулкий звук ударяющихся тел, прерывистое, хриплое дыхание и взгляды, сплетённые в один тугой узел. — Вот так, — прошипел Юнги, наклоняясь ниже, его слова падали на губы Чонгука, как раскалённые угли. — Ты хотел, чтобы я тебя отметил? Я отмечаю. Каждым движением. Чтобы ты забыл, как пахнет чужая сладость. Чтобы ты помнил только этот вкус — вкус моей силы, которую ты попросил. Он вогнал в него особенно глубокий толчок, от которого Чонгук взвыл. — Ты мой. Не по запаху. Не по лжи. По этой правде. По этой… животной, грязной, святой правде, которую никто, кроме нас, не поймёт. Чонгук не мог ответить связно. Он был потоплен в ощущениях. Боль смешивалась с непривычным, огненным удовольствием, стыд — с ликованием, а власть, которую он отдал, возвращалась к нему в сторице, преображённая в невыносимое, желанное подчинение. Его руки взлетели, впились в плечи Юнги, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, глубже, чтобы это обладание стало тотальным. — Да… — хрипел он, его речь распадалась на слоги. — Да, именно… так… Больше… Юнги, пожалуйста. Его мольба, смешанная с рыком, стала для Юнги сигналом. Он сбросил последние остатки сдержанности. Его движения стали быстрее, жёстче, почти беспощадными. Он трахал его так, как будто хотел проникнуть в самую суть, выбить из него все старые призраки, все сомнения, оставив только один отпечаток — свой. Комната наполнилась звуками их борьбы-единения: шлепками кожи, скрипом пола, дикими, нечеловеческими звуками, вырывавшимися из обоих. И когда Чонгук, с глазами, полными слёз от перенапряжения и экстаза, внезапно замер и кончил между их тел судорожными толчками, его тело напряглось в немой, мощной судороге, Юнги почувствовал это каждой клеткой. Вид этого альфы, этого сильного, сложного, сломленного и собранного заново человека, полностью отданного ему в этот момент, довёл и его до края. Его собственный оргазм настиг его, чёрный и всепоглощающий, как падение в бездну, которую он теперь делил с другим. Они рухнули вместе, Юнги всем весом на Чонгуке, их груди ходили ходуном, слипшиеся, залитые потом. Боль, приятная и густая, разливалась по их мышцам. Долго они просто лежали, не в силах пошевелиться. Первым заговорил Чонгук, его голос был сорванным до шёпота. — Ты…стёр всё. Все старые следы. Остался только… этот. Твой. Юнги приподнялся на локтях,глядя на его лицо — разбитое, прекрасное, умиротворённое. — Ты попросил о грубости. Я дал тебе не грубость. Я дал тебе… равенство, — сказал он. — В той форме, в которой мы только и можем его понять. Через эту… взаимную ломку и сборку. Он откатился, лёг рядом, и их руки нашли друг друга в темноте, пальцы сплелись в мокром, липком, тёплом узле. «Мы — не два полюса, притягивающиеся и отталкивающиеся. Мы — две половинки одного и того же проклятого и благословенного механизма. Иногда одна шестерёнка заходит в другую с нежностью, иногда — с лязгом стали. Но всегда — с точностью, которая возможна только при полном соответствии. И в этом лязге, и в этой тишине — один и тот же смысл: ты — мой. Я — твой. На уровне костей, нервов и этой дикой, тёмной, животной благодати, что мы называем любовью»,— подумал Юнги, но сказал вслух лишь: — Спи. Я здесь. И Чонгук, впервые за долгое время, уснул сразу, без кошмаров, без пробуждений в холодном поту. Потому что его пустота была заполнена не запахом, а присутствием. Присутствием того, кто не боялся ни его силы, ни его слабости, ни его просьб о боли или нежности. Кто принимал его целиком. И отвечал ему той же монетой. В их странной, уродливой, идеальной симметрии.