Anosmia Cordis

Их шаткий мост, построенный из прикосновений и тишины, оказался под угрозой не из-за бури, а из-за тихого, безмятежного солнца. Солнца по имени Соён. Она появилась в их поле зрения незаметно, как первый подснежник на ещё мёрзлой земле. Омега. Не из их круга, не из мира альфийских драк и омегьих интриг. Соён училась на факультете искусств, писала акварели, пахла, по словам Сокджина, акварелью же — нежной смесью ванили, чистого холста и акварельной бумаги. Была мягкой, светлой, беззащитной в своей открытости. И она с первого взгляда, с первой же случайной встречи в библиотеке, когда Юнги помог ей достать тяжёлый фолиант по истории архитектуры, посмотрела на него не как на угрозу или трофей, а как на человека. Просто человека. Для Юнги это было откровением. После токсичных игр с Чонгуком, после всей этой лжи и боли, её простота казалась глотком свежего воздуха в задымлённом помещении. С ней не нужно было расшифровывать коды, бояться подвоха, выстраивать сложные системы защиты. Она улыбалась, и улыбка не имела двойного дна. Она спрашивала его мнение о выставке, и ждала ответа, а не подтекста. Она существовала в рамках понятной, ясной вселенной, где альфы защищают, омеги заботятся, а запахи — это прямая, честная дорога к сердцу, а не минное поле лжи. Именно с ней, в уютном кафе, куда она его пригласила «отблагодарить за помощь», он впервые вслух озвучил ту мысль, что долгое время тлела в нём, как тлеющий уголёк под пеплом страха. — Скажи, — спросил он, крутя в пальцах чашку с недопитым латте, — а альфы… они вообще могут быть с альфами? Не как соперники. А как… Он не нашёл слова. Соён, сидевшая напротив, смотрела на него большими, ясными глазами. — Как пара? Теоретически… да. Но это же очень сложно. Два доминанта, два мира… Это как пытаться заставить два солнца вращаться вокруг друг друга. Они сожгут всё на своей орбите. Или сами сгорят. Она говорила не осуждающе, а с лёгкой, печальной убеждённостью. Так говорят о непреложных законах физики. — А если… если есть связь? Запах? — спросил он, и сам поморщился от этой фразы, ведь он-то знал цену «связям» и «запахам». Соён задумалась. — Тогда… наверное, это против природы. Раз запах есть, значит, кто-то из вас не совсем альфа. Или не совсем… нормальный. Прости за слово. Она покраснела, но не отозвала его. «Не совсем нормальный». Фраза повисла в воздухе, отравляя всё вокруг. Она легла прямо на его глубочайшую трещину — на страх быть сломленным, неправильным, ошибкой природы. Всё, что было с Чонгуком — эта болезненная, извращённая, построенная на вранье связь — немедленно нарисовалось в его сознании в красках патологии. А что, если эта тяга — и есть признак поломки? Что, если мы и правда два сломанных механизма, которые нашли друг друга по скрежету неисправных шестерёнок? В тот же вечер Чонгук ждал его у аудитории, как и договаривались — послушать ту самую книгу. Он стоял, прислонившись к стене, и в его позе была не прежняя вызывающая расслабленность, а какая-то новая, тихая собранность. Он купил два кофе. Увидев Юнги, его лицо озарилось — не победной улыбкой, а тёплым, облегчённым светом. Этот свет резанул Юнги по живому. В нём было столько надежды, столько уязвимого ожидания. — Привет, — сказал Чонгук, протягивая стаканчик. — Я взял тот, что ты в последний раз описывал. С нотками… чего-то там лесного. Юнги взял кофе, но не встретил его взгляд. — Спасибо. Знаешь, я… не смогу сегодня. У меня дела. Мгновенная тень пробежала по лицу Чонгука, но он кивнул. — Понятно. Ничего. Может, завтра? — Не знаю. Посмотрим. Фразы были ледяными, безжизненными. Он отстранился, физически сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. И увидел, как в глазах Чонгука что Буквально гаснет. Как будто кто-то выдернул вилку из единственного источника света в тёмной комнате. — Юнги, — голос Чонгука был тихим, но в нём слышалась стальная нить, — я что-то сделал? — Нет. Всё в порядке. Просто… мне нужно подумать. — О чём? — спросил Чонгук прямо, без уловок, и это было страшнее любой хитрости. — Обо всём. О том, что… что это, возможно, ошибка. Что мы пытаемся построить что-то на месте катастрофы. И что… может, некоторые вещи просто не должны были быть. Не предназначены. Он произнёс это, глядя куда-то мимо его плеча, и каждое слово было ножом, который он вонзал и в Чонгука, и в себя самого. Но оно казалось необходимым. Как ампутация, чтобы спасти от гангрены. Чонгук замер. Он почувствовал не боль — сначала пришло оцепенение. Пустота, которую он носил в себе, внезапно разверзлась, поглотив не только запахи, но и звук, и цвет, и смысл. «Не предназначены». Те самые слова, которыми он когда-то играл, обернулись против него с убийственной точностью. — Это из-за той омеги? — спросил он, и его голос прозвучал чужим, плоским. — Я видел, как вы вместе вчера. Юнги вздрогнул, но не стал отрицать. — Она… нормальная. Всё с ней просто. И понятно. — А со мной — нет, — констатировал Чонгук. В его глазах не было гнева, только бесконечная усталость от самого себя. — Со мной всё сложно, грязно, сломано и непонятно. Я знаю. И она права, твоя… нормальная. «Два солнца сожгут всё на своей орбите». Красиво сказано. И, наверное, правда. Он отставил свой нераспечатанный стакан кофе на подоконник. Жест капитуляции. — Хорошо, Юнги. Думай. Я не буду мешать. Но знай одну вещь. Моя ненормальность, моя сломанность… она не в том, что я не чувствую запахов. Она в том, что даже когда ты отталкиваешь меня в сторону этой… нормальности, я не могу разлюбить шрам, который ты оставил на моей пустоте. Он не пахнет. Он просто есть. И будет. Всегда. Он развернулся и ушёл. Не быстро, не медленно. Просто ушёл. И на этот раз это не была тактика. Это было изгнание. Добровольное, молчаливое изгнание с той единственной орбиты, на которой он согласился вращаться. Последующие дни стали для Чонгука возвращением в ад, но ад был теперь узнаваемым, родным. Он снова курил на крыше по ночам, но теперь не в позе романтического страдальца, а сгорбившись, как старик. Он слушал свою самую мрачную, раздирающую музыку на полной громкости, пытаясь заглушить тишину внутри — тишину, которая теперь снова была просто тишиной, а не наполненным смыслом пространством между ним и другим человеком. Сокджин, найдя его однажды в таком состоянии, не стал читать лекций. Он просто сел рядом и молча протянул ему бутылку воды. — Он испугался, — сказал Чонгук, не глядя на него, голос хриплый от сигарет и бессонницы. — Испугался того, что мы ненормальные. Что то, что между нами — это болезнь. И выбрал… здоровье. Нормальность. Кого я могу винить? Только себя. Я и есть эта болезнь. — Любовь — это не болезнь, — тихо ответил Сокджин. — Страх — вот настоящая эпидемия. И он ею заразился. Тем временем, Юнги пытался вжиться в роль «нормального». Он ходил с Соён на выставки, в кино. Она была милой, умной, с ней было легко. Но её прикосновения — лёгкие, почтительные — не оставляли на его коже следов. Её запах был приятным, но ничего в нём не будило, не цеплялось за самые потаённые крючки души. Их разговоры были интересными, но в них не было той бездонной, рискованной глубины, куда он погружался в молчании с Чонгуком. Однажды ночью, лежа в кровати, он поймал себя на мысли: он слушает не свою успокаивающую эмбиент-музыку, а тот хаотичный плейлист Чонгука. Тот самый, с металлом, соулом и блюзом. И когда из колонок полилась хриплая, надтреснутая блюзовая баллада, он услышал строчку, которую раньше пропускал мимо ушей: «You can chase the sun to the edge of the world, but you'll only find warmth in the shadow you've cast with another»(«Ты можешь гнаться за солнцем до края света, но тепло найдёшь только в тени, которую отбросил вместе с кем-то»). Он выключил музыку. В тишине комнаты его сердце билось гулко и одиноко. Тень, которую отбросил вместе с кем-то. Он и Чонгук отбрасывали одну, общую, уродливую и прекрасную тень. Тень из лжи, боли, страха и тех редких, драгоценных моментов, когда сквозь трещины в их броне проглядывало что-то настоящее. А с Соён… они отбрасывали две отдельные, аккуратные, правильные тени. И между ними была лишь пустота. Кульминация наступила на университетском фестивале. Юнги был там с Соён. Чонгук — один, стоял у стены бара, с бокалом чего-то крепкого в руке, наблюдая за толпой пустым взглядом. Их взгляды встретились через зал. И в этот момент Соён, увлечённая рассказом подруги, нечаянно задела бокал с пуншем. Сладкая липкая жидкость хлынула на Юнги, залив рукав его белой рубашки. Он автоматически отпрянул, а она в ужасе начала вытирать его салфетками, причитая. — Всё в порядке, ничего страшного, — монотонно говорил Юнги, но его взгляд был прикован к тому месту у бара. Чонгук наблюдал за этой сценой. И на его лице не было ни злорадства, ни боли. Было лишь понимание. Глубокое, бездонное, печальное понимание того, что он видит: двух людей из правильного пазла, которые, однако, не складываются в единую картинку. Их глаза снова встретились. Чонгук медленно, почти незаметно, покачал головой. Не в осуждение. Скорее, как бы говоря: «Смотри. Вот она, твоя нормальность. Она пахнет пуншем и неловкостью. И она не твоя». Потом он поднял свой бокал в немом тосте — не к Юнги, а словно к чему-то между ними, в воздухе, — и осушил его до дна. Поставил бокал на стойку. И растворился в толпе, не оглянувшись. Юнги стоял, как парализованный. Липкий рукав, заботливые прикосновения Соён, музыка, смех — всё это превратилось в белый шум. Внутри него звучали только два голоса. Голос страха, шепчущий: «Он — хаос, боль, сложность. Это путь в никуда». И другой голос, тихий, но неумолимый, тот самый, что родился в тишине их совместных прогулок: «Он — единственный, кто видит тебя настоящего. И единственный, чью настоящую пустоту ты согласился заполнить. Разве можно предать это ради удобной сказки?» Соён, заметившая его отсутствующий взгляд, спросила: — Ты в порядке? Ты такой бледный. — Нет, — честно ответил Юнги, и в этом «нет» был отказ от всего — от вечера, от попытки, от иллюзии нормальности. — Мне нужно… мне нужно идти. Он не побежал. Он шёл быстро, целенаправленно, срывая с себя липкий пиджак. Он знал, куда идти. На крышу. Там, где они с Чонгуком когда-то курили в начале всего этого безумия. Чонгук был там. Он стоял у парапета, спиной к входу, и ветер трепал его чёрные волосы. Он не обернулся на звук шагов. Казалось, он прислушивался к чему-то другому. — Я не могу, — с порога выдохнул Юнги, останавливаясь в нескольких метрах от него. Его грудь вздымалась, но не от бега, от прорывающегося наконец смятения. — Я не могу делать вид, что то, что с ней — это то, что мне нужно. Это ложь. Ещё одна ложь. А я… я так устал от лжи. Чонгук медленно повернулся. В его глазах не было надежды. Только усталая готовность к новому удару. — Так что же тебе нужно, Юнги? — спросил он. — Чтобы я был удобным? Чтобы я вписывался в твою схему «нормальности»? Я не могу. Я — этот сломанный механизм. Я — это отсутствие запаха. Я — это тень от двух солнц, которые, возможно, и правда всё сожгут. Это всё, что у меня есть. Юнги сделал шаг вперёд, затем ещё один, сокращая дистанцию. Его голос дрожал, но не от страха, а от ярости — на себя, на мир, на эту несправедливую вселенную. — Мне нужен ты! — выкрикнул он, и слова, наконец вырвавшиеся наружу, прозвучали как обвинение и как мольба одновременно. — Не удобного. Не нормального. Тебя! Того, кто солгал мне до дна. Того, кто плакал в телефонную трубку. Того, кто учит мир по аудиокнигам о запахах! Того, чья пустота резонирует с моей так, что тишина между нами становится единственной музыкой, которую я хочу слушать!» Он стоял теперь прямо перед ним, лицом к лицу, его глаза горели синим пламенем отчаяния и решимости. — Да, я испугался! Испугался, что мы — ошибка! Что мы обречены! Но знаешь что? Лучше быть ошибкой с тобой, чем правильным ответом с кем-то ещё! Тишина на крыше после этих слов была оглушительной. Ветер подхватил их и унёс в ночное небо, как клятву. Чонгук смотрел на него, и постепенно, медленно, как тающий лёд, с его лица стало сходить оцепенение. Что-то живое, хрупкое и невероятно сильное пробивалось сквозь трещины. — Ты… — он попытался говорить, но голос сорвался. Он кашлянул, сжал кулаки. — Ты уверен? Потому что назад пути не будет. Если ты сейчас возьмёшь эту тень, эту пустоту, эту болезнь… тебе придётся жить с этим. Всегда. Даже когда станет трудно. Даже когда захочется сбежать к чему-то простому и светлому. Юнги не ответил словами. Он сделал последнее, что мог сделать в тот момент — то, что отрицало все слова, все страхи, все условности. Он закрыл оставшееся между ними расстояние, взял лицо Чонгука в свои, всё ещё липкие от пунша, ладони и притянул его к себе. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Это не был поцелуй. Это было столкновение. Столкновение двух лбов, двух взглядов, двух одиноких вселенных, которые наконец-то, ценой всех возможных рисков, решили быть одной катастрофой, одной ошибкой, одним целым. — Я уже сбежал, — прошептал Юнги, и его губы почти касались губ Чонгука. — И обнаружил, что свет — это всего лишь свет. А тепло… настоящее тепло, оно здесь. В нашей общей тени. В нашей общей ненормальности. И я выбираю это. Выбираю тебя. Со всем твоим враньём, с моим страхом, с нашим общим безумием. Выбираю сознательно. И тогда Чонгук, наконец, позволил себе рухнуть. Не на колени, а вперёд, в это прикосновение. Его руки обхватили Юнги, вцепились в его мокрую от пунша рубашку с такой силой, будто это был спасательный круг в открытом океане его пустоты. Он прижался лицом к его шее, и его тело содрогнулось от первого, беззвучного рыдания. Не от боли. От облегчения. От того, что его, такого сломанного, такого неправильного, такого ненормального — выбрали. Не по запаху. Не по мифу. А просто. Потому что. Юнги стоял, ощущая на своей коже горячие слёзы и слыша сдавленные, разбитые звуки, вырывающиеся из груди другого человека. И в этот момент он понял самую главную вещь. «Нормальность — это не отсутствие изъянов. Это страх перед ними. А любовь… любовь — это мужество принять изъян другого как единственную возможную форму совершенства». Они стояли так на ветру, на крыше, над миром условностей и страхов — альфа и альфа, два сломанных солнца, решивших сгореть в одной вспышке, чтобы больше никогда не знать холода одиночества. Их орбиты, наконец, совпали. И пусть гравитация этой связи грозила разорвать их на части — они больше не боялись. Потому что падать вместе в бездну оказалось бесконечно теплее, чем поодиночке стоять на твёрдой, но холодной земле нормальности.

***

Признание на крыше не стало волшебной таблеткой. Оно было подобно хирургическому надрезу — болезненному, но необходимому для вскрытия гнойника. Однако после операции наступает период заживления, и это часто бывает мучительнее самой процедуры. Юнги, провозгласивший свой выбор, теперь должен был жить с его последствиями. А последствия были пугающими. Раньше Чонгук был навязчивой идеей, противником, загадкой. Теперь он стал… своей территорией. И это «своё» было полным трещин, мин и невысказанных ожиданий. Страх не исчез. Он трансформировался. Из страха «ненормальности» он превратился в страх самой этой новой, хрупкой реальности. И этот страх начал находить выход в ревности. Холодной, аналитичной, тихой. Не той истеричной ревности, что рвёт душу на части, а той, что методично, как скальпель, препарирует каждый жест, каждый взгляд. Он видел, как Чонгук разговаривает с кем-то после лекции. Не флиртует, нет. Просто говорит. Но Юнги ловил себя на мысли: «А если он почувствует её запах? Нет, не может. Но… а если она опишет его? Если он попросит? Если он найдёт того, кто станет его «носом» помимо Сокджина?» Мысль была абсурдной, но от этого не менее едкой. Однажды Чонгук, в попытке вернуться к жизни, согласился сыграть в студенческом баскетбольном матче. Старый инстинкт, мышечная память. Он был прекрасен на площадке — собранный, стремительный, мощный. И когда после удачного броска его обнял товарищ по команде, здоровый, улыбчивый альфа, Юнги, сидевший на трибунах, почувствовал, как внутри него что-то сжимается в ледяной ком. Он видел расслабленную улыбку Чонгука, его открытое, не зажатое в тисках страха лицо. «Он может быть таким и без меня. Лёгким. Свободным. А со мной… со мной он всегда настороже, всегда боится ошибиться. Я — его тюрьма». После матча Чонгук, ещё пахнущий потом и азартом (запах, который Юнги ощущал остро и болезненно), подошёл к нему, глаза сияли. — Скучно? — спросил он, и в его голосе звучала та самая, редкая, лёгкая нота. — Нет, — ответил Юнги, и его голос прозвучал ровно, холодно, как лезвие. — За тебя было интересно понаблюдать. Как ты возвращаешься в свою естественную среду. В мир, где всё просто: мяч, сетка, победа. Без сложных психоанализов и запахов, которых нет. Сияние в глазах Чонгука погасло, как отключённый прожектор. Он отступил на шаг, словно от физического удара. — Это не моя естественная среда. Это просто игра. Как раньше. Пустая. — Выглядело совсем не пусто.Ты выглядел… живым. — А с тобой я — мёртвый? — спросил Чонгук, и в его тоне впервые за долгое время прозвучала старая, опасная хрипотца. — Со мной ты — другой. И я не уверен, что этот «другой» тебе нравится, — отрезал Юнги, разворачиваясь, чтобы уйти. Он причинял боль намеренно. Проверял границы. Проверял, уйдёт ли Чонгук сейчас, устав от его колючек, и докажет тем самым его правоту. Но Чонгук не ушёл. Он догнал его, схватил за локоть, заставив остановиться. Его пальцы сжимались почти до боли. — Ты прав, — выдохнул он, и его дыхание было горячим и прерывистым. — С тобой я другой. Я уязвимый. Я напуганный. Я тот, кто учит мир по аудиокнигам. И знаешь что? Мне это ужасно не нравится. Мне от этого тошно. Но это — я настоящий. Тот, который есть, когда снимаю все маски. И если этот «настоящий» тебе не нравится, если ты предпочитаешь того, кто бегает с мячом… Тогда зачем ты тогда на крыше сказал то, что сказал? Ради чего? Чтобы мучить нас обоих? Юнги вырвал руку. Его собственное сердце колотилось так, что звенело в ушах. Страх был сильнее. Сильнее желания, сильнее этой новой, хрупкой правды. — Может быть, я ошибся. Может быть, это всё-таки неправильно. — Неправильно— это когда ты лжёшь самому себе! — голос Чонгука сорвался на крик, редкий и отчаянный. — А ты сейчас лжёшь! Ты не ревнуешь к баскетболу! Ты ревнуешь к той части меня, которая может существовать без тебя! Ты хочешь, чтобы я был полностью зависим от тебя, полностью сломлен, полностью в твоей власти, чтобы у тебя не было страха, что я могу уйти! Но так не бывает, Юнги! Даже в тюрьме у заключённого есть своя клетка! Слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как правда, которую больше нельзя было игнорировать. Юнги побледнел. Он был разоблачён, причём с такой точностью, что даже не мог отрицать. Да, он хотел тюрьму. Безопасную, предсказуемую, где он был бы и надзирателем, и единственным светом в окошке. Где Чонгук был бы его вечным пленником, вечным должником за ту боль, что причинил вначале. Он не нашёл, что ответить. Он просто отвернулся и ушёл, оставляя Чонгука стоять посреди пустого коридора с разбитым выражением лица и осознанием, что их мост, едва отстроенный, снова дал опасную трещину.

***

Тем временем, в полной противоположности этому хаосу, в квартире Сокджина разворачивалась иная история. Чимин и Джин не играли в игры. Они не строили и не разрушали мосты. Они медленно, но верно обнаруживали, что стоят на одном берегу. Их разговоры постепенно утратили налёт интеллектуального фехтования. Теперь они могли молчать, и это молчание было не неловким, а насыщенным. Они читали каждый свои книги, их ноги соприкасались под общим пледом, и этого было достаточно. Однажды вечером Сокджин, глядя на пламя в камине (декоративном, электрическом), сказал негромко: — Знаешь, я всегда думал, что «истинные пары» — это романтическая чушь для тех, кто боится одиночества больше, чем пошлости. Но сейчас… сейчас я начинаю понимать, что, возможно, они существуют. Просто не в том виде, как нам рассказывают. Чимин отложил книгу. — В каком же? — Не как две половинки, ищущие друг друга. А как два целых, завершённых мира, которые обнаруживают, что их тектонические плиты идеально совпадают. Не для того, чтобы слиться в один континент. А чтобы, оставаясь отдельными материками, чувствовать толчки землетрясений друг друга через океан. И знать, что эти толчки не разрушат, а… синхронизируют. Чимин смотрел на него, и в его глазах, всегда таких живых и немного насмешливых, была тихая, абсолютная серьёзность. — Ты говоришь о нас? Сокджин улыбнулся, но в этой улыбке не было иронии. Была усталость от долгого бега и наконец-то найденное место для остановки. — Я говорю о том, что я, кажется, могу перестать притворяться, что мне не нужен никто. И что этот «кто-то» для меня — ты. Без запаха полыни или мифических связей. Просто ты. С твоей преданностью, которая граничит с глупостью, и твоим умом, который граничит с цинизмом. Мой текст идеально ложится на твою тектоническую плиту. Это было признание. Не в любви, а в чём-то более глубоком — в совпадении. В истинности. Чимин не бросился обнимать его. Он медленно, давая время отстраниться, протянул руку и прикоснулся к виску Сокджина, сдвинув с него прядь волос. Жест был бесконечно нежным и бесконечно уверенным. — Я всегда знал, что ты — моя тихая гавань, — сказал он. — Даже когда мы просто спорили о кино. Я приходил к тебе не за спасением. Я приходил… домой. И, кажется, я устал уходить. Их губы встретились без страсти, но с бездной понимания. Это был не поцелуй зажигания, а поцелуй печати. Печати на договоре, который они подписывали молча все эти недели. Договоре о том, что они — истинные. Не по запаху, а по сути. По совпадению ритмов, по пониманию без слов, по способности быть слабыми друг перед другом, не теряя лица. — Что же нам теперь делать? — спросил Чимин, их лбы всё ещё соприкасались. — Жить,— ответил Сокджин. — Просто жить. И, возможно, иногда спасать тех двух идиотов, которые слишком заняты строительством тюрем и стен, чтобы заметить, что дверь в них уже открыта».

***

Юнги, отдалившись от Чонгука, погрузился в своего рода эмоциональный анабиоз. Он выполнял все необходимые действия: учёба, еда, сон. Но внутри была пустота, ещё более зловещая, чем прежде. Раньше его пустота была наполнена холодом и защитой. Теперь она была наполнена осознанием собственной трусости и болью, которую он причинил. Он видел Чонгука издалека. Тот больше не пытался подойти. Он просто существовал где-то на периферии, став тенью своего недавнего «настоящего» себя. И эта его отстранённость жгла Юнги сильнее любых преследований. Однажды поздно вечером Юнги, не в силах терпеть тишину собственных мыслей, оказался у двери квартиры Сокджина. Он не звонил, просто стоял. Дверь открыл Чимин. Увидев друга, он не удивился, а лишь отступил, впуская его внутрь. Сокджин сидел на диване, в очках, с книгой. Он взглянул на Юнги, снял очки и сказал без предисловий: — Испугался, что твоя тюрьма может иметь амнистию? Юнги, стоя посреди комнаты, сжал кулаки. — Он сказал тебе. — Он не говорит ничего. Он просто ходит как призрак. Но я знаю тебя. И знаю его. Ты строишь стены не вокруг него, а вокруг собственного страха. Страха, что если ты позволишь себе быть счастливым с ним, это счастье могут отнять. Как отняли когда-то доверие. И ты предпочитаешь не иметь ничего, чтобы не рисковать потерей. Это был точный, убийственный диагноз. Юнги опустился в кресло, лицо в ладонях. — А что, если я его разрушу? Что, если моя любовь — это просто ещё одна форма контроля, патология, которая в конце концов убьёт в нём всё живое? — А что, если нет? — мягко спросил Чимин, садясь рядом с ним на корточки. — Что, если твоя любовь — это единственное, что может его исцелить? И его любовь — единственное, что может отогреть тебя? Ты готов всю жизнь гадать об этом, так и не решившись проверить? Сокджин подошёл, поставил перед Юнги стакан воды. — Ты боишься не его. Ты боишься силы того, что ты к нему чувствуешь. Потому что это единственное, что по-настоящему выбило тебя из колеи. И теперь ты пытаешься вернуться в холод, потому что он знаком. Привычен. Но, Юнги… — он сделал паузу, — Холод знакомства страшнее жары неизвестного только для того, кто ни разу не отогревался. Юнги поднял на него глаза. В них стояли слёзы, но он не позволял им упасть. — А если я обожгусь? — Ты уже обожжён,— сказал Чимин. — Вы оба. Весь вопрос в том, хотите ли вы теперь зализывать раны по отдельности в своих углах или вместе, понимая, что лекарство от ожога — не бегство от огня, а научиться с ним жить, не бояться его тепла. Юнги вышел от них глубокой ночью. Он шёл по спящему городу, и слова Сокджина и Чимина звенели в нём, как набат. «Твоя тюрьма… амнистия… сила чувств… научиться с огнём жить». Он не пошёл к Чонгуку. Не позвонил. Он пришёл в ту самую типографию. Дверь была заперта. Он сел на холодные ступеньки крыльца, спиной к двери, и смотрел на предрассветное небо, окрашивающееся в сиреневые тона. Он сидел так долго, пока первые лучи солнца не начали золотить крыши. И тогда он услышал шаги. Тяжёлые, размеренные. Он не обернулся. Он знал, чьи это шаги. Чонгук остановился в метре от него, глядя на его спину. Он молчал. — Я не умею это делать, — тихо сказал Юнги в пустоту перед собой. — Не умею любить, не разрушая. Не умею доверять, не проверяя границы на прочность. Я саботирую всё хорошее, что происходит между нами, потому что боюсь, что это хорошее окажется миражом. И тогда будет больнее, чем если бы его вообще не было. Шаги приблизились. Чонгук сел рядом на ступеньку, не касаясь его. Он тоже смотрел вдаль. — Я тоже не умею,— сказал он. — Не умею любить без лжи. Даже сейчас часть меня хочет сказать что-нибудь красивое, поэтичное, чтобы залатать эту дыру. Но я не буду. Потому что я устал от своей поэзии. Она всегда была ложью. А я хочу… я хочу просто молчать с тобой. Даже если это молчание будет о нашей боли. Потому что это — правда. Юнги наконец повернул голову, чтобы посмотреть на него. На его усталое, небритое лицо, на тени под глазами, на губы, сжатые в тонкую, твёрдую линию. Он видел не альфу, не миф, не тюремщика или пленника. Он видел человека. Такого же израненного, напуганного и упрямо цепляющегося за призрачную возможность счастья, как и он сам. — Мне страшно, — признался Юнги, и в этот раз в его голосе не было обвинения, только усталая откровенность. — До безумия страшно. — Мне тоже, Юнги, — ответил Чонгук. Он медленно, давая Юнги время отпрянуть, протянул руку и положил её ладонью вверх на ступеньку между ними. Не приглашение, не требование. Просто — предложение. Факт. — Вот она, моя рука. Она может сжаться в кулак. Может ударить. Может дрожать. Но сейчас… сейчас она просто здесь. И она тоже боится. Юнги смотрел на эту руку — сильную, со шрамами, с проступающими венами. Руку, которая лгала, которая причиняла боль, которая плакала в телефонную трубку, которая держала его за ладонь в парке. Он смотрел долго. А потом, сделав самый трудный в своей жизни вдох, опустил свою ладонь поверх его. Пальцы не сплелись. Они просто легли один на другой. Соприкосновение было сухим, тёплым, невероятно хрупким. — Я не обещаю, что не буду ревновать, — прошептал Юнги. — Или отталкивать тебя снова. — А я не обещаю, что всегда буду понимать, почему, — так же тихо ответил Чонгук. — Но я обещаю… я обещаю всегда возвращаться к этому. К этой ступеньке. К этой правде. Какой бы уродливой она ни была. Они сидели так, руки, лежащие одна на другой, как печать на новом, бесконечно хрупком договоре. Договоре не о любви-вспышке, а о любви-работе. О любви, которая признаёт страх, ревность, боль и всё равно выбирает идти сквозь них — не в розовых очках, а с открытыми глазами, полными этой самой, общей, некрасивой правды. Вдалеке запели первые птицы. Рассвет рассеивал последние тени ночи. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на свои руки, на этот крошечный островок контакта в океане их страхов. И этого островка пока что было достаточно. Потому что, как сказал бы Сокджин, «настоящая близость начинается не тогда, когда вы делите радость, а когда вы соглашаетесь делить вину за общую тьму, чтобы вместе искать в ней хоть проблеск света». И этот проблеск, слабый и неуверенный, уже бился в такт под их соединёнными ладонями.