Шоу должно продолжаться!

‎Квартира Гарри не была домом. Это была его персональная темница, спрятанная в самом сердце Лондона. ‎Здесь, в двух комнатах на четвертом этаже безликого кирпичного здания, теней почти не было. Только свои собственные. Двадцать семь шагов от входной двери до глухой стены напротив - он отсчитал их когда-то в первые недели. Мебели минимум: диван-кровать, на которой он почти не спал, пустой книжный шкаф, кухонный стол с одним стулом. На полу, в идеальном порядке, выстроились стопки папок с архивными делами - бесполезная попытка принести работу в место, предназначенное для умирания. На подоконнике - пепельница, доверху наполненная окурками. ‎Сюда он сбежал после того, как стал бояться собственного дома. После того как в гостиной, на стене, где висела их свадебная фотография, он начал видеть движущиеся тени, а в детской услышал чей-то смех, слишком похожий на плач. Гермиона называла это посттравматическим расстройством. Рон молча сжимал кулаки. А Гарри просто больше не мог там находиться. ‎В день похорон он много плакал,много пил и не верил, что больше никогда не увидит ее, свою яркую и солнечную Джинн. После того как Рон и Гермиона, с глазами полными слез и ужаса, забрали к себе Джеймса и Лили, чтобы «дать ему прийти в себя», время для Гарри остановилось. Весь следующий год размазался в одно клейкое, химическое пятно. Алкоголь стал вечным спутником его тоски. Но даже он перестал помогать, не притуплял боль. Тогда Гарри, через цепочку знакомых из ближайшего паба, добыл таблетки. Не магические, магловские. Они не стирали память, но растягивали ее превращали в бесконечный, липкий кошмар, в котором он мог часами лежать на голом полу, глядя в потолок, где трещины складывались в знакомые лица, а затем расползались в кровавые узоры. День и ночь перестали существовать. ‎Именно так его и нашел Кингсли. Не министр, а человек, который когда-то вел его в бой. Дверь была заперта и заколдована, но не настолько сильно, чтобы остановить Шеклболта. Удар снес ее с петель, наполнив квартиру серым светом лондонского утра и запахом свежего воздуха. ‎Кингсли переступил порог, и его лицо, обычно спокойное и мудрое, исказилось от шока и отвращения. Он увидел не героя войны, не бравого аврора, а скелета в грязной одежде, лежащего в пыли среди бутылок и пустых блистеров. ‎- Поттер! - голос Кингсли прогремел, заполняя крошечное пространство.- Что ты с собой делаешь? Встать! Ты должен держаться! Ты… ‎Гарри даже не повернул головы. Он просто смотрел в трещину на потолке, которая сегодня складывалась в контур причудливого кота. Его глаза были открыты, но взгляд был пустым, устремленным куда-то далеко за пределы комнаты, в ту точку, где два года назад остановилось время. ‎Кингсли молча смотрел на эту непробиваемую апатию, на сжавшиеся от холода плечи, на грязные волосы, и что-то в нем сломалось. Он отодвинул ногой пустую бутылку, снял мокрый плащ и сел на пол рядом с Гарри. Не на стул. На пол. В пыль. ‎Тишина тянулась несколько минут. Потом Кингсли, глядя прямо перед собой в стену, начал говорить. Тихо, ровно, без ожидания ответа. ‎- Сегодня два аврора получили ожоги второй степени, пытаясь обезвредить взрывоопасный самовар в доме одной старой валлийской ведьмы. Она утверждает, что самовар унаследовала от русского царя. Ее кот теперь носит бандаж на хвосте и выглядит крайне обиженным. ‎Он замолчал. Гарри не шелохнулся. ‎- В Отделе регулирования магических популяций произошел инцидент. Сбежал дементор-альбинос, которого везли на карантин. Не самый опасный, но крайне фотогеничный. Он устроил пир на третьем этаже, в столовой. Теперь у половины сотрудников министерства навсегда ассоциация яблочного штруделя с чувством безысходной тоски. Пришлось вызывать отряд патрульных с шоколадом. ‎Так он приходил каждый вечер. Не как начальник. Как будильник, отмеряющий время, прожитое в небытие. Он рассказывал о нелепых бюрократических провалах, о ссорах в отделах, о том, как привидение из канцелярии подсело на магловский энергетический напиток и теперь носится по архивам со скоростью света, распевая похабные частушки. Он заполнял мертвый воздух квартиры гулом жизни - абсурдной, раздражающей, но неумолимо движущейся вперед. ‎И через неделю, слушая историю о том, как в зоомагическом отделе гиппогриф укусил чиновника за… ну, за чувствительное место, Гарри тихо, хрипло, с первого за многие месяцы усилием воли, заставил голосовые связки вибрировать: ‎- А… дети? ‎Кингсли не обернулся. ‎- Джеймс боится темных комнат и перестал летать. Лили кричит по ночам. Рон с Гермионой не спят. Они не понимают, где их Гарри, который всегда приходил на помощь. ‎Это пробило брешь в стене. Не в той, из камня, а в той, что выросла внутри. Слез не было. Было ощущение режущего стыда, острее любого отчаяния. Он упал. И больше не летал. ‎На следующее утро Гарри, шатаясь, принял отрезвляющее зелье, которое Кингсли оставил на единственном чистом уголке стола. Его вырвало желчью и годами накопленной горечью. Он побрился, глядя в тусклое зеркало, где не узнавал собственное лицо. И вышел на улицу. Свет резал глаза. ‎Возвращение в Министерство было похоже на выход призрака: на него смотрели с жалостью, со страхом, с непониманием. Он стал бледной, изможденной копией самого себя, человеком, который выполнял работу с автоматной точностью, но в глазах у которого была та самая непроглядная чернота его квартиры. Он начал работать. День за днем. Год за годом. Он вернул детей, но они жили с Роном и Гермионой, а к нему приходили на выходные. Сначала настороженно, особенно Джеймс. Потом привыкли к этой тихой, всегда уставшей, но внимательной версии отца. Он был для них тенью, но тенью любящей. Это было все, что он мог дать. ‎А ночью к нему приходили другие гости. ‎ ‎Он снова бежал по длинному, бесконечному коридору, вымощенному черно-белой плиткой, как шахматная доска. Воздух звенел от приглушенного, искаженного смеха и музыки шарманки. Он знал, что впереди — арка, а за ней… Он не хотел видеть, но ноги несли его вперед. ‎За аркой был манеж. И на пестром кругу, под лучом единственного прожектора, лежала она. Джинни. В своем любимом зеленом платье , которое теперь было изорвано, вокруг был рассыпан пепел. ‎И над ней, склонившись, стоял Он. Высокий, гибкий, в пестром костюме Арлекина. Маска с вечной застывшей улыбкой скрывала лицо, но глаза сквозь прорези горели ликующим, безумным огнем. В руке у него был не кинжал, а длинная, изящная трость с набалдашником в виде горгульи. ‎Арлекин медленно повернул к Гарри свою голову. Музыка смолкла. ‎- Опаздываешь, игрок, - прозвучал голос, скрипучий и сухой, как несмазанная петля. - Представление уже началось. Смотри! ‎Он ткнул тростью в пепел рядом с Джинни, и из него проросли черные розы, которые мгновенно завяли, обратившись в прах. ‎- Гордыня отцвела быстро, - сокрушенно вздохнул Арлекин. - Но не беспокойся. В колоде ещё много карт. Так много грехов… так много игрушек. ‎Он сделал пару легких, танцующих шагов в сторону Гарри. ‎- Давай поиграем, Поттер? Ты же любишь игры. Ты в них всегда выигрываешь. Попробуй выиграть эту. ‎Гарри пытался закричать, выхватить трость, но тело было ватным, а голос застрял в горле комом ледяного ужаса. ‎-Не хочешь? Жаль, - Арлекин снова повернулся к Джинни и нежно провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. - Тогда она будет играть за тебя. До конца. Шоу должно продолжаться! ‎Гарри вскочил на кровати с таким рывком, что мышцы на спине свела судорога. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, рот был сухим, а тело покрылось липким, холодным потом. Тишина квартиры, обычно давящая, сейчас казалась благословенной. Только прерывистое, хриплое дыхание нарушало ее. ‎Он не стал зажигать свет. Свет был для дня, для работы, для притворства. Ночь принадлежала тьме и призракам. Он подтянул колени к подбородку, обхватив их руками, и уставился в черный квадрат окна. Там, в отражении слабого света уличных фонарей с других улиц, он видел не стену соседнего дома, а пустоту. Такую же пустоту, что была у него внутри. ‎Он просидел так до рассвета, пока первый сизый луч не прочертил бледную полосу на подоконнике, не прикоснувшись к пепельнице, к стопкам дел, к нему самому. Просто отметив, что ночь, вместе с кошмаром, закончилась. И скоро начнется день, в котором ему снова придется быть Главой Аврората. И работать с Драко Малфоем. ‎При мысли о Малфое во рту появился горький привкус, перебивший вкус страха. Это была другая горечь - острая, тошнотворно-знакомая. Но, как ни парадоксально, более живая, чем леденящее оцепенение после кошмара. ‎Рассвет медленно отвоевывал пространство у тьмы, окрашивая комнату в серые, безрадостные тона. Гарри вздохнул, потянулся к пачке сигарет на тумбочке. Одна привычка, чтобы прогнать призраков ночи. Другая - чтобы встретить призраков дня. ‎