Формула притяжения

Полина остановилась на площади перед Академией и подставила лицо ярким утренним лучам.       Она не спешила. Наслаждалась растекающемуся по коже теплом. Тянула к солнцу руки, щурилась, как кошка, глядя на скользящие сквозь пальцы золотые лучи. Легкий ветер играл с выбившимися из неаккуратного пучка прядями.       Владимир стоял позади и наблюдал за её солнечными ванными со слегка приподнятой  бровью. Он смотрел на неё не столько внимательно, сколько… настороженно. В её жестах было столько непосредственного и одновременно свободного — для дива, привыкшего к сдержанности и структуре, это было как-то слишком вызывающе и он не находил этому места в привычных категориях. Она вела себя так, будто мир существовал исключительно ради этого утра, этого света и её тихого удовольствия от него.       Они снова пришли очень рано.       Полина предупреждала, что встаёт рано, но столкнуться с ней на кухне в первый же день их совместного проживания всё равно оказалось неожиданностью. Рассвет только-только нащупывал окна бледным светом, дом ещё спал, и тишина стояла такая, будто и мира за стенами пока не существовало.       Его хозяева никогда не просыпались в такую рань. Обычно у него было достаточно времени, чтобы привести себя в порядок, приготовить завтрак, подготовить вещи хозяина к службе и ожидать пробуждения колдуна.       Тогда же, он лишь успел зайти на кухню за кофе — босиком, в одних штанах, ещё не до конца проснувшийся и с неприятным ощущением холодного пола под ступнями.       И именно в этот момент в дверях появилась Полина.       Сонная, растрёпанная, без своей обычной колючей собранности. Она замерла на пороге, пару секунд просто моргала, словно не сразу поняла, что перед ней стоит кто-то живой, а потом её взгляд медленно и намного дольше, чем предполагали приличия, прошелся по нему.       Она провела кончиком языка по вмиг пересохшим губам.       — К такому… очень легко привыкнуть, — пробормотала она себе под нос.       И тут же, словно опомнившись, резко развернулась и исчезла за дверью ванной. Та хлопнула слишком громко для такого раннего часа.       Владимир ещё пару секунд смотрел на закрытую дверь, затем медленно перевёл взгляд на турку на плите.       Его не смущало, что она увидела его полураздетым — телесные условности не вызывали у него никаких эмоций. Его раздражало другое: он снова позволил себе оказаться в неподобающем виде. Такое он себе прощал с трудом.       А её реплика… её он и вовсе не понял.       «Легко привыкнуть» — к чему именно? К диву на кухне? К его присутствию в её доме?       Он тихо выдохнул через нос, включая плиту.       Люди странные.       А женщины, как показала практика его длинной жизни, — отдельный подвид странностей.       После этого они молчаливо заключили перемирие на почве бытовой вежливости. Владимир больше не ходил по квартире раздетым, Полина перестала врываться на кухню без предупреждения и теперь, сразу ускользала в ванную. Желание больше не смущать друг друга оказалось обоюдным.       Уже несколько дней подряд их быт выстроился в странно отлаженный механизм: почти одновременно просыпались, вместе завтракали, выходили на работу, обедали, возвращались домой и ужинали. День складывался за днём в аккуратную, но удушающую копию предыдущего. Владимиру такая повторяемость угнетала —  после динамичной оперативной работы слишком отчётливо чувствовалась ловушка спокойствия.       Полина с ним почти не разговаривала, они обменивались лишь короткими ничего не значащими фразами. Она больше не злилась на него, не закатывала глаза, не искала поводов задеть. То ли смирилась с его присутствием, то ли просто научилась его игнорировать.       Надо признать, Владимира такое безразличие в целом устраивало. Когда она не ведёт себя непредсказуемо, когда не приходится гадать, где в её голосе или взгляде язвительность, где страх, а где нечто совсем иное — ему действительно было спокойнее. Спокойнее и понятнее.       Единственное, что вызывало лёгкое, колкое раздражение, — Сергей до сих пор так ни разу и не заехал. Разум подсказывал, что у хозяина достаточно дел и что приличия требуют заранее согласовывать визит с Полиной Александровной. Но ощущение того, что о нём временно забыли, всё равно неприятно царапало изнутри.       А ещё, она постоянно пела.       Иногда — тихо мурлыкала, себе под нос. Иногда — во весь голос, будто проверяя на прочность стены, соседей и нервы дива. Владимир не понимал, откуда в ней столько упорства в этом безнадёжном занятии, но факт оставался фактом: тишина в её присутствии была явлением редким и, как правило, недолговечным.       В первый же рабочий день после переезда, Полина утащила его из Академии на два часа раньше и потащила в магазин какого-то старья. Бесконечные полки магазина были завалены разного рода хламом, от которого воняло пылью и старостью.       Полина бродила между стеллажами с вдохновением исследователя древних руин. То и дело тыкала пальцем в очередную находку и требовала от Владимира определить возраст предмета. Почему-то именно его она считала главным специалистом по вопросам старости. Владимир сдержанно называл примерные даты, внутренне недоумевая, что именно в нём так убедительно указывает на «эксперта по ветхости».       Нагулявшись вдоволь, она всё-таки дошла до сути визита. Подойдя к прилавку, Полина попросила старый виниловый проигрыватель. Продавец молча подвёл их к настоящей горе деревянных коробов, поставленных друг на друга в весьма вольном порядке. Проигрыватели были разной степени убогости, но Полина лишь пожала плечами:       — Любой. Главное — чтобы работал.       Продавец указал на второй снизу. Полина тут же перевела выжидающий взгляд на Владимира.       Див с ледяным спокойствием сообщил, что уже совмещает профессии телохранителя, мальчика на побегушках и музыкального критика, а вот обязанности грузчика в его контракт, увы, не входят. Полина зло фыркнула — и, не дожидаясь продолжения, решила доказать миру и этому дурацкому диву свою независимость на практике. Она вцепилась в верхнюю коробку и попыталась стащить её вниз.       Владимир в тот момент даже слегка опешил. Он хотел поддеть её, за вредность, но никак не рассчитывал, что она в ответ решит рискнуть жизнью и оказаться под завалами антикварного хлама. Перспектива быть раздавленной проигрывателем весом с вагон её, по всей видимости, не смущала.       Он молча отстранил её в сторону, не утруждая себя комментариями, и в пару движений вытащил нужную коробку. Гребёный проигрыватель действительно весил почти как наказание за дерзость — и именно его Владимир потом тащил через полгорода.       По дороге он всё же не выдержал и спросил, почему нельзя было просто купить в нормальном магазине современный компактный магнитофон, лёгкий, удобный и не представляющий смертельной опасности для окружающих.       Полина посмотрела на него так, будто он только что предложил выкинуть из мира саму музыку и сказала, что он ничего не понимает.       Владимир, вынужденный тащить вонючую устаревшую бандуру к её дому, был склонен с этим согласиться. Он действительно не понимал, зачем тащить подобное в своё жилище. Но, судя по выражению её лица, это было одно из тех знаний, которые дивам попросту не полагались.       И вот с тех пор каждый вечер после работы в их квартире наступал час страдания по-итальянски. Полина ставила пластинку, закрывала глаза и с головой отдавалась романсам — самозабвенно, страстно и, по мнению Владимира, с явным пренебрежением к чужим нервным окончаниям. Самый тяжёлый час его дня. Иногда ему казалось, что проще снова отработать боевую тренировку в Управлении, чем пережить один особенно проникновенный куплет.       Сейчас они стояли перед зданием Академии. Все предыдущие дни были пасмурными, поэтому они просто приходили в Академию, пили ещё один кофе и Полина погружалась в работу. Владимир занимал себя тем, что следил за её коллегами, теми кто к ним заходит и кто общается с ней. Прислушивался к  разговорам в столовой, считывал запахи и настроения коллег, но ничего подозрительного не заметил.       Долго легенду ему не придумывали — представили как сопровождающего из Управления, но не не стали уточнять, что он див.       Полина предпочитала, чтобы до последнего никто не знал.       Во-первых, чтобы не было лишних пересудов. Во-вторых… Академия была полна колдунов и чародеев, а предрассудки, как показывал опыт, очень живучи. И далеко не все здесь умели относиться к дивам спокойно — без страха, брезгливости и глупого высокомерия.       Полина глубоко вдохнула. Ещё раз. И ещё. Она не торопилась заходить внутрь. Там — стены, люди, формулы, отчёты и бесконечная работа.       Здесь — воздух, солнце, весна.       — Ещё минуту, —  сказала она обернувшись, понимая, что немного увлеклась солнечными ванными.        И тут же нахмурилась.       — Ты вообще не наслаждаешься как будто. Пережить зиму в Петербурге — это как в Пустоши побывать.       Владимир не ответил. Спорить он не стал — в целом, сравнение выглядело вполне корректным.       Полина опустила руки, ещё на мгновение задержала взгляд на небе и шагнула к дверям.       — Ладно, идем.       Как только она перешагнула порог, будто щёлкнул невидимый выключатель. Лицо стало деловым, почти надменным. Спина выпрямилась, шаг обрёл уверенность. Она вся подобралась. Как будто это другой человек минуту назад ловил пальцами солнечные лучи.       Владимир наблюдал эту метаморфозу каждый день. Расслабленная, живая Полина исчезала за долю секунды, уступая место сдержанной, холодноватой, слегка занудной сотруднице Академии. И каждый раз ему казалось, будто перед ним проходят две разные женщины, случайно поселившиеся в одном теле.       Деловито простучав каблуками по коридору, Полина дошла до своего кабинета, бросила там сумку, на ходу накинула белый халат и почти не задерживаясь направилась в лабораторию.       Её наконец открыли после ремонта, в воздухе витал запах свежей краски и чистоты. Ничего больше не напоминало о недавней разрухе.       Владимир, как и положено, замер у двери безмолвным стражем. Спустя каких-то десять минут ему стало тоскливо. Коллеги подозрений не вызывали, происшествий не намечалось, а потому ему оставалось одно — просто… существовать в пространстве.       Чтобы не считать трещины в кафеле, он стал наблюдать за Полиной.       Дома они дни мало пересекались и почти не разговаривали, не считая её музыкальных упражнений. Каждый жил в своей комнате, как на отдельной орбите. Владимир попросил разрешения брать её книги, она была не против. Сама она в основном работала или читала в свой комнате. Ну и славно, настоящий отпуск, которого у него не было ни разу за последние лет двести.       В лаборатории Полина была совсем другой. Собранной, отстранённой. Она что-то быстро записывала в блокнот, временами тихо бормоча рассуждения себе под нос, затем переходила к колбам, мензуркам, капельницам. Смешивала жидкости и отрешённо смотрела, как они меняют цвет.       Владимир следил за ней сосредоточенно, но сам блуждал в собственных мыслях. Однако, от его многозадачного, натренированного годами следственной работы внимания не ускользало ни одно её движение: как она кусает губу, когда задумывается слишком глубоко, как часто поправляет сползающие на нос очки. Как сдувает непослушные пряди — безуспешно, и хмурясь заправляет их за ухо. Привычка подмечать все детали вокруг заставляла записывать в подсознании каждую мелочь её поведения, формируя из них полноценный портрет.       Наконец, Полина устало опустилась на высокий крутящийся табурет, лицо её разгладилось. Она сняла очки и потерла глаза ладонями, лениво проворачиваясь из стороны в сторону.       — Что-то беспокоит? — первым нарушил тишину див.       Полина потерла переносицу и устало откинулась на спинку табурета.       — Не беспокоит… — задумчиво протянула она. — Скорее огорчает. У меня появились несколько теорий насчёт моего, ммм… образца. Я хочу их проверить, но у меня до сих пор нет исходного материала. Папа обещал достать, но после того, как див разгромил мою квартиру, как-то стало не до этого.       — «Исходный материал» — это плоть дива, как я понимаю — прохладно уточнил Владимир.       Полина перевела на него взгляд и кивнула.       — Верно понимаешь.       Он помолчал секунду, словно взвешивая что-то внутри себя.       — Я тоже див. Ты можешь взять мою, — сказал он так спокойно, будто речь шла о стакане воды.       Полина моргнула. Потом ещё раз. Глаза её округлились.       — Нет, — резко отрезала она.       — Почему?       Она замялась, сжала пальцы на коленях.       — Потому что… — выдохнула. — Как ты вообще себе это представляешь?       Владимир пожал плечами.       — Не знаю, ты отсечешь мне руку, надеюсь этого хватит. К вечеру она восстановится.       — Мне не нужна целая рука! — вспыхнула она. — Хватило бы пары пальцев! — и тут же торопливо добавила, нахмурившись: — И мы вообще не будем это обсуждать всерьёз. Я этого не сделаю.       — Я сам могу это сделать — всё так же невозмутимо сказал Владимир.       — Зачем тебе это? — с подозрением глянула на него Полина.       — Булгаков упоминал, что для будущей Императрицы это исследование имеет очень важное значение, а значит и для страны, поэтому это мой долг сделать всё возможное для продолжения работы.       Он не стал говорить, что ещё ему было ужасно скучно и, что бездействие давит сильнее серебряных колодок. Если для хоть какого-то оживления обстановки надо рубануть себе пальцы — что ж, это справедливая цена.       — Императрица Софья? — глаза девушки округлились. — Она что, обо всём знает?       — Насколько мне известно, да. По её инициативе меня и назначили к тебе.       — Ничего себе…       Полина тихо вздохнула. Мысль о том, что за её работой следят на самом верху, совсем не радовала.       — Всё равно нет, — твёрдо сказала она. И, для убедительности, добавила ещё раз: — Нет.       — Почему? — не унимался див. — Тебе нужно немного моей плоти, я согласен тебе ее дать. Ты сама говорила, что если див осознает, что делает и дает добровольное согласие, то ты не против использовать его тело. Я не потеряю пальцы навсегда, они восстановятся очень быстро.       Он и вправду не понимал, что в этом такого. Колдуны обычно не церемонясь отводят душу на дивах, кромсая их так, что иной раз сложно угадать в той куче кровавых кусков бывшее человеческим тело.       — Владимир, господи — Полина провела рукой по лицу рукой. В голосе прозвучала усталость, почти отчаяние. — Неужели это надо объяснять? Потому что ты — живой. Тебе будет больно. Я … я не смогу.       — Немного, — признал он. — И недолго. Я сам это сделаю.       Полина поджала губы. Если бы она получила почти неограниченный доступ к веществу, которое можно выделять из дива, это в разы ускорило бы её исследования. Раньше из‑за собственной принципиальности ей приходилось неделями ждать подходящий материал и расходовать каждую каплю с почти болезненной бережливостью. Предложение Владимира было пугающе соблазнительным.       Борьба между учёным азартом и упрямой совестью буквально читалась у неё на лице. Она нервно прикусила нижнюю губу, продолжая слегка вращаться на стуле. Взгляд стал расфокусированным, будто обращённым внутрь — к спору двух равных и непримиримых голосов в себе.       Владимир невольно задержал взгляд на её губах — мягких, уже измученных зубами. Его по‑своему удивляло, как отчаянно она терзает себя попыткой договориться с совестью, тогда как для него всё было давно решено и предельно просто.       Прошло несколько тягучих минут тишины. Наконец Полина протяжно выдохнула, прикрыла глаза, словно признавая поражение, и произнесла:       — Ладно. Что тебе для этого нужно?       — Нож поострее — ответил он невозмутимо.       Полина вздрогнула, но тут же собралась. Голос стал деловым — профессиональная сосредоточенность снова встала на место:       — Серебро, чтоб прижечь, какое-нибудь обезболивание, антисептик?       То, что она всерьёз пыталась как‑то облегчить процедуру для него, показалось Владимиру странно… приятным. Забота — снова забота, совершенно неуместная на фоне их последних отстранённых, почти служебных отношений. И всё же в груди неожиданно разлилось мягкое, непривычное тепло.       — Ничего больше не нужно, только нож, — спокойно повторил он.       Полина кивнула и резко вскочила. Принялась поочерёдно выдвигать ящики, что‑то торопливо перебирая и недовольно бормоча себе под нос, что после ремонта здесь теперь невозможно ничего найти.       Наконец она победно воскликнула и обернулась к нему, сжимая в руке тонкий блеснувший металл.       — Ножа нет, но это даже лучше, — торжественно объявила она, быстро подходя ближе. — Скальпель.       В ней уже не осталось ни растерянности, ни сомнений. Во взгляде горел лихорадочный, сосредоточенный огонь. Запах нервного возбуждения волнами расходился от неё, перебивая привычный древесный шлейф её парфюма.       Владимир не в первый раз ловил себя на мысли, что ему нравится её запах. За эти дни он почти перестал его замечать, но в особенно острые моменты аромат вдруг становился отчётливым, насыщенным, пробуждая в нём ощущение, похожее на странный, тянущий голод.       — Это подойдет, — невозмутимо сказал он и протянул руку.       Она держала скальпель крепко, будто вся сосредоточилась на нём, и Владимир почувствовал, как внутри него сжался ком, едва он представил, что коснётся её руки. Он сглотнул. Осторожно, двумя пальцами он взялся за лезвие и медленно вытянул его из её рук.       Полина подняла на него вопросительный взгляд, но он не поднимал глаз. Не хотел. Не мог.       Неловкая, почти осязаемая тишина густым бархатом растянулась между ними. Его взгляд прошелся по лёгкой дрожи в её плечах, по волосам, которые выбились из прически и касались её шеи. Дошел до губ — алых, слегка влажных, искусанных, чуть приоткрытых, будто она собиралась что-то сказать и пока не решалась. Скользнул выше — к слегка порозовевшим щекам.       Она стояла так близко, что он ощущал лёгкое касание её дыхания на коже. В ушах стоял стук чуть учащенного сердцебиения. Её запах, насыщенный и тёплый, полностью окружил его, возбуждая скрытую, животную часть его сущности.       Он сделал шаг назад и мгновение как будто рассыпалось в эту же секунду. Полина прочистила горло и тоже отступила назад, отвернувшись к столу.       Он сглотнул, ненадолго прикрыл веки, с трудом удерживая ком в груди и укрощая ту тёмную, голодную искру, что уже поднимала голову в глубине его сущности. Его тело напряглось, а разум стал предельно сосредоточенным, словно балансируя на грани между внутренним животным голодом и отточенной выученной дисциплиной.       Он тоже подошел к металлическому рабочему столу, на ходу расстегивая манжеты и закатывая рукава.       — Стой! — вдруг воскликнула Полина, словно опомнившись. — Подожди.       Она быстро скинула халат и метнулась к двери, Владимир только хотел последовать за ней, но она обернулась в дверях строго подняла палец.       — Стой тут. Не двигайся и ничего не делай. Я быстро. — и исчезла за закрытой дверью.       Владимир стоял в нерешительности. Приказ был ясным — следовать за ней повсюду. Но приказ так же разрешал не ходить, например, в уборную. А она так резко сорвалась, как будто именно туда и направилась. У людей же бывает расстройство желудка из-за нервов? У одного его колдуна такое бывало.       Полина отсутствовала минут десять и он уже собирался отправляться на её поиски, когда она запыхавшись валилась в кабинет, неся в руках большое блюдо, заполненное беляшами.       Владимир вопросительно приподнял бровь.       — С едой ты восстановишься намного быстрее, ведь так? — она поставила блюдо на стол. — Извини, живой курицы нет, а это единственное, что было с мясом в столовой из быстрого.       — Ты забрала все пироги из столовой? — уголок его рта чуть приподнялся, но на самом деле, за ухмылкой он хотел скрыть укол теплого отклика на вновь проявленную ею заботу.       — Почти все, — её голос был смущенным и тихим. — Мужчина передо мной купил два и я не смогла уговорить его отдать их мне.       Она снова порозовела и заправила за ухо прядь.       Див усмехнулся. На этот раз совершенно искренне. Дивы почти не пользуются человеческой мимикой, потому что, считается, что они не испытывают эмоций, только подражают, чтобы выглядеть привычнее людям. Но в этот раз ситуация ему правда показалось такой забавной, что чувство прорвалось наружу слабой улыбкой. Полина Александровна, эта холодная стерва, боролась за два беляша с коллегой, ради того, чтобы покормить своего дива.       Своего дива.       Непрошеная мысль холодком пробежала под кожей, и Владимир одернул себя. Своего телохранителя и охранника.       Он взял скальпель в руки и положил левую руку на холодную металлическую поверхность стола. Чуть повернувшись в сторону Полины, спросил:       — Тебе нужно сделать что-нибудь особенное?       — Нет, — девушка подошла к нему ближе. — Когда ты их отрежешь, мне надо будет прочитать стабилизирующее заклинание и запечатать в чем-нибудь.       Она обернулась и лихорадочно прошлась по ящикам стоящего позади комода.       — Вот, — она протянула пластиковый пакетик с зип-замком. — Это подойдет.       Владимир кивнул и занес скальпель над левым мизинцем.       — А как ты пропилишь кость, — отвлекла его Полина.       Её сердце стало биться еще быстрее, голова слегка кружилась от волнения. Она не могла поверить, что они делают это всерьёз.       Головой она понимала, что Владимир не человек, но никак не могла отделить его сущность от внешности, потому что выглядел он совершенно неотличимо.       — Я просто пройду по суставу, вот здесь — невозмутимо ответил он и он легким быстрым движением надавил на соединение двух фаланг и  под его ладонью немедленно начала растекаться бордовая густая лужица, чуть темнее обычной человеческой крови.       Полина почувствовала дурноту и слегка пошатнулась.       Ей не легко давались уроки препарирования в Академии, но она в итоге привыкла, хоть ей было и жаль несчастных мышей, но такова была особенность выбранной ею специализации.       На препарировании людей она ни разу не была и то, с какой лёгкостью Владимир только что отделил от себя долбанный палец заставил желудок подкатить к горлу. Стол перед глазами немного поплыл.       — Полина Александровна — голос дива как будто доносился издалека. — Полина!       Она сфокусировала взгляд на его лице, на прозрачных голубых глазах, что с беспокойством смотрели на неё.       — Ты можешь не смотреть.       — Нет, продолжай — она глубоко вдохнула, возвращая себе контроль и проглатывая тошноту. — У нас не так много времени.       Владимир кивнул и повернувшись к руке быстро полоснул по безымянному пальцу, отсекая и его.       Полина подставила раскрытый пакетик, куда он сложил пальцы и передала ему чистое полотенце, чтобы он зажал рану.       Она подняла руку над пакетом и начала шепотом читать заклинание стазиса. От её ладони заискрился холодный бело-голубой свет и закончив она быстро закрыла замок на пакетике и выдохнув упала на табурет, прикрывая веки.       Див спокойно обернул руку полотенцем. В отличие от Полины, его часть работы прошла тихо и без лишних эмоций и действий — так, как он и привык.       Чуть помолчав и успокоив колотящееся сердце, Полина повернула голову к Владимиру и с сожалением посмотрела на пропитанное кровью полотенце.       — Тебе было сильно больно? — голос её был тихим, мягким, с ноткой сочувствия и едва уловимого раскаяния.       — Терпимо. На обычной тренировке или при любом наказании от колдуна гораздо хуже, — непринужденно ответил див. Он всё ещё не понимал, почему она так переживает.       — Мне жаль, — тихо произнесла она, чуть сжав губы, будто эти два слова были единственным способом выразить всю тяжесть её эмоций.       Она встала и подняла пакетик, внимательно рассматривая его на свету. Пальцы выглядели в точности так же, как несколько минут назад, значит заклинание действовало безотказно. Иначе плоть начала бы уже темнеть и испаряться.       Владимир присел на край стола и взял с блюда беляш.       — А теперь, фокус — он поднял покалеченную руку. Кровь уже не текла, а обрубки затянулись свежей кожей.       Он начал поглощать пирожки один за одним, всё ещё держа перед ней руку.        Полина уставилась на него как на волшебника, которому удалось обмануть все законы природы. Хоть она и видела восстановление дивов неоднократно, каждый раз это выглядело абсолютно невероятно.       — Полина Александровна, я принесла… — дверь распахнулась без стука и в лабораторию ураганом влетела Марина — секретарь Александра Борисовича с кипой каких-то листов.       Марина окаменела, глаза расширились от ужаса. Она, уставилась на пакет с обрубками в руках Полины и мгновенно отрастающие пальцы Владимира, и как рыба, беззвучно открывала и закрывала рот.       — Вот же чёрт, — тихо выругалась Полина себе под нос.       — Я позже зайду — просипела секретарша, медленно пятясь назад и отчаянно пытаясь нашарить дверную ручку. Когда она, наконец, справилась, то в панике выбежала вон, оставляя за собой шлейф сладкого парфюма, вперемешку с ароматом паники.       Полина с тяжелым вздохом сжала виски. Где-то в отдалении, пока что еще как будто за стеклом, но уже ощутимо накатывала мигрень.       — Неловко получилось.— невозмутимо сказал Владимир, сжимая и разжимая зажившую руку, проверяя работу только что отросших пальцев.       — Ну, секрет не продержался слишком долго —  процедила девушка. — Считай, что теперь вся Академия в курсе, что мой телохранитель — не человек.       — Тебя это беспокоит? — поинтересовался див.       — Ни капли, — слишком бодрым голосом ответила Полина и встала. — Давай лучше займемся работой, мне не терпится начать.       Она достала несколько колб и пробирок, поверх своих очков надела защитные. Шагнула к лабораторному столу, где мерцающий блеск стеклянных колб отражал холодный свет ламп. Стеклянные цилиндры и пробирки напоминали крошечные башни, выстроенные в строгом порядке, а рядом стояли весы и пипетки, готовые к работе.              Перед ней лежал пакетик с человеческими останками, но она уже не воспринимала их как части тела. Это был материал, который следовало быстро, аккуратно подготовить к дальнейшей работе. Слишком часто отрезать Владимиру конечности Полине не хотелось.       Она надела перчатки и маску, взяла скальпель и начала срезать мягкие ткани с костей. Чтобы потом измельчить на мелкие кусочки и сложить их в фарфоровую ступку. Каждое движение было точным, почти ритуальным: кусочки нужно было довести до однородного состояния, не разрушив ценные молекулы, которые она планировала извлечь.       Владимир увлеченно следил за её действиями и снова его задевала резкая перемена. Только что, из почти потерявшей сознание барышни, Полина превратилась в собранную и уверенную ученую, каждое движение которой было чётким и слаженным. Пару минут назад ей было плохо от того, что он резал себе пальцы, а теперь она сама срезала с этих же пальцев куски мяса.       Полина наливала в колбу раствор, добавила ферменты, чтобы расщепить структуру ткани, и осторожно нагрела смесь на водяной бане. Пузырьки поднимались к поверхности, легкая дымка паров окутывала колбу, смешиваясь с едва уловимым запахом реактивов.       Она включила магнитную мешалку, и вращающаяся стальная планка создала медленные завихрения в растворе. Она наблюдала, как кусочки измельченной ткани превращаются в густую, шелковистую массу, постепенно становящуюся прозрачной.       Следующим этапом была фильтрация через мембранные фильтры и контроль температуры — слишком сильный нагрев мог разрушить гормон, слишком слабый замедлил бы процесс. Полина точно дозировала реагенты, проверяя прозрачность раствора и его вязкость. Каждый шаг требовал концентрации и терпения: один неверный жест — и весь образец был бы испорчен.       Атмосфера вокруг неё была одновременно строгой и почти волшебной. Стеклянные колбы отражали мерцающий свет, тени танцевали на столе, а тёплый пар поднимался над нагретой колбой, словно тонкая дымка над водой. Полина двигалась грациозно, как танцовщица, каждое движение было выверенное, каждое действие контролируемое. Она явно находилась в своей среде.       Когда раствор достиг однородной консистенции, Полина аккуратно перелила его в маленькие пробирки, готовые к последующей работе. Она сняла перчатки, вытирая ладони о халат, и на её лице скользнула едва заметная улыбка удовлетворения: всё прошло идеально.       Она провела провела рукой над пробирками, снова читая заклинание стазиса и после, убрала их в холодильник. Теперь нужно подготовить сами образцы, достаточно обезвредить их и можно приступать к тестам, но она займется этим после выходных.       Полина с довольным видом повернулась к Владимиру.       Последнее время она намеренно вела себя отстраненно-прохладно, решив, что его присутствие, отрешенное поведение и поддёвки слишком задевает её. С каждым днём ей становилось ясно, что раздражение на дивa — это лишь вершина айсберга, а под ним скрывались удивление, интерес и лёгкая тревога, которую она отчаянно пыталась заглушить сосредоточенностью на работе.       Она всё еще привыкала к его постоянному присутствию. Постепенно перестала вздрагивать от его шагов за спиной, иногда даже ловила себя на мысли, что ждёт этого тихого звука — как подтверждения, что она не одна.       Даже когда он молчал, его холод чувствовался почти физически — как стена между ними. На красивом лице обычно не отражалось ни одной эмоции. Дивы умели подражать человеческой мимике, умели «носить лица» как маски, но Владимир, казалось, не хотел. Будто принципиально отказывался от всего, что могло сделать его похожим на человека , но она чувствовала, что под маской ледяного спокойствия существует целый не изученный мир. Иногда эмоции прорывали барьер и она ощущала, в слабом колебании магического поля или на чуть дрогнувших мышцах лица — что он не мраморная статуя и ей отчаянно хотелось увидеть больше. Такое излишнее любопытство немного пугало. Психологией дивов вообще никто никогда не занимался, и Полина видела в этом невероятный потенциал.          Когда они столкнулись тогда утром на кухне, он был совсем как человек. Сонный, растрёпанный, чуть потерянный. В нём не было ни этой хищной сосредоточенности, ни ледяного спокойствия.       И всё же Полина не смогла оторвать взгляд. Сухие крепкие мышцы перекатывались под кожей, отражая естественную грацию существа, привыкшего постоянно жить в движении. Широкие вены, сетью опутавшие руки, тонко намекали на силу, скрытую под внешней спокойной оболочкой. Длинные, изящные пальцы уверенно держали ручку турки, и в этом было что-то удивительно нежное, не совсем соответствующее суровой собранности. А светлая челка, спавшая на глаза, придавала его внешности неожиданную мягкость и живую естественность, смягчая строгость линий, к которой она уже привыкла.       Полина сглотнула.       Может, и к лучшему, что Владимир не дает забыть кто он есть.       Сегодня он сам предложил ей… себя, получается? Это был очень неожиданный жест. Она не рассчитывала на его помощь, учитывая их отчужденное общение, просто поддержала разговор. Но он так легко пошел навстречу, почему? Разве ему не всё равно чем Полина занимается и какие у неё рабочие проблемы, если это не касается её безопасности?       Полина продолжала задумчиво изучать дива. Она не рассматривала его, а просто не сводила задумчивого взгляда, блуждая в собственных мыслях. С ней такое бывало, она зависала, теряясь в раздумьях, и, люди обычно смущались её пристального взора и спрашивали в чем дело, Владимир же терпеливо делал вид, что его этот взгляд совершенно не трогает.       Он стоял напротив неё и смотрел куда-то мимо, в окно. Он уже не опускал всё время голову, но зрительного контакта так же избегал. Она не знала хорошо это или плохо, потому что если див не опускает взгляд в присутствии колдуна, значит он хочет его сожрать. Вроде, так в Академии учили?       Голубые глаза отражали яркий дневной свет и казались совершенно неестественными. Слишком голубыми. Ей на мгновение  показалось, что если он позволит себе ответить на её взгляд, то она утонет в этой голубизне и даже не поймет, если он всё-таки сожрёт её.       Полина моргнула и кашлянула, возвращаясь в реальность.       — Зайдем в кабинет, мне надо написать отчет и домой. — Быстро выпалила она и отвернувшись от дива стала сосредоточенно убирать со стола и собирать свои записи.       Это все какая-то блажь, Полина.       Собравшись, она твёрдыми, уверенными шагами пересекла кабинет, с гордо поднятой головой. Владимир моментально возник у двери, открытая её перед девушкой. Она даже не взглянула на него, в очередной раз решив, что больше никогда не станет видеть в нём человека, лишь существо с непостижимой природой и холодной дисциплиной, кем он и является.       Они почти пришли к кабинету, как вдруг, из-за поворота на Полину едва не налетела фигура.       Владимир среагировал мгновенно, так быстро, что обычный глаз не успел бы уловить движение. Он оказался между ней и неожиданным препятствием, прикрыв её собой. Девушка вздрогнула и осторожно выглянула из-за фигуры дива.       — Ан..дрей? — удивлённо выдохнула она, выходя из-за телохранителя.       Андрея она не видела с момента нападения ни её жилище. То он крутился возле неё ежедневно, то внезапно испарился. Полина даже спрашивала его коллег о нём, но они сказали, что Андрей взял больничный, без каких-либо подробностей. И вот он здесь, снова возле её кабинета.       — Что ты здесь делаешь? — с оттенком недоумения и скрытой настороженности повторила Полина, делая шаг к нему.       Она заметила, как Владимир и Андрей стоят напротив друг друга, не сводя глаз. Див сохранял свой ледяной, бесстрастный взгляд, неподвижный и хладнокровный. Андрей же нахмурил брови, и его тёмные карие глаза искрились раздражением и едва сдерживаемой злостью.       Полина осторожно коснулась плеча Андрея — и он словно отмер, слегка вздрогнув и перевёл на девушку чуть затуманенный взгляд, будто пытался осознать происходящее. Она снова задала вопрос, на этот раз чуть твёрже:       — Что ты здесь делаешь?       В его глазах появилось понимание и губы искривились в недоброй ухмылке.       — У тебя теперь новый утешитель, я смотрю? — голос прозвучал с лёгкой колкостью, но в нём сквозила скрытая тревога.       Полина ощутила, как странный комок сдавил грудь: раздражение, лёгкая тревога и неожиданное любопытство смешались в один клубок. Она невольно перевела взгляд на Владимира. Див оставался спокойным, словно вообще не замечая присутствия другого человека, но эта его бесстрастность только усиливала контраст, делая Андрея ещё более напряжённым.       — Это Владимир, — начала Полина, ощущая, как голос дрожит, но стараясь сохранить деловой тон. — Див из Управления. Мне приставили его как… — она замялась, словно слова застряли в горле, — как телохранителя. На меня напал тот самый див, что разгромил лабораторию и убил Машу с Робертом. Я едва унесла ноги. Ты знал об этом?       Андрей кивнул, его взяла немного смягчился.       — Я только что приехал в Академию, подписать документы. Марина всё рассказала и я сразу бросился к тебе, — в голосе зазвучала едва ли скрываемая обида. — Я думал ты у себя в кабинете, но тебя там не было. Почему ты не позвонила? Ничего не рассказала?       Полина чуть пожала плечами.       — А что бы ты мог сделать? Что произошло, то произошло.       — Я был бы рядом.       Андрей протянул руку, желая заправить прядь волос за ухо девушки, но она немного отшатнулась и слегка сдвинула брови, давая понять, что этот жест неприемлем.       Владимир, заметив напряжение между ними сделал маленький шаг вперед, становясь чуть впереди Полины.       Андрей глянул на него с нескрываемым высокомерием и усмехнулся.       — Вижу, что в защите ты больше не нуждаешься, — он перевел взгляд на Полину. — Но если захочешь человеческого общения, то не забывай, что у тебя есть я.       — Спасибо, Андрей, — холодно ответила Полина. — Я ценю твою заботу.       Но внутри что-то шевельнулось — странное чувство, которое она не хотела признавать. Он вел себя… как? Ревниво? Необъяснимо раздражённо к Владимиру? Полина не понимала, что именно толкало Андрея к таким словам, почему он начал разговор с нападки.       Андрей с угрюмым видом обошел их с Владимиром, злобно покосившись на дива и ушел прочь, держа руки в карманах. Див, обернувшись пристально посмотрел ему в спину.       Полина на мгновение задержала дыхание. Ирония момента не ускользнула от неё: двое мужчин, один полностью человеческий, другой… не совсем, и оба, по-своему, пытаются «защитить» её. С легкой ухмылкой она подумала про себя, что, наверное, на свете нет более нелепой комбинации эмоций, чем ревность к диву.       — Кто это? — спросил Владимир, когда Андрей скрылся за поворотом.       — Мы встречались когда-то, — ответила девушка, — давно. Теперь — просто коллега.       — Он всегда себя так ведёт?       — Как? — Полина зашла в кабинет.       Владимир следовал за ней, отмечая её ровную походку и привычную грацию. Полина тщательно скрывала свои реакции, но див ясно ощущал её внутреннее напряжение.       — Вызывающе — Владимир не смог подобрать более подходящего слова. Что-то ему не нравилось в этом человеке, но он не мог точно назвать что.       Все в нём было правильно, однако некая маленькая деталь, ускользающая от его внимания, тревожила внутреннее ощущение спокойствия.       — Нууу, — протянула Полина. — Он был немного назойливым последнее время. Думаю, он просто пытается наладить отношения или быть хорошим другом. Я не очень справедливо себя с ним вела в последнее время.       О, Владимир предполагал, как она себя вела. Была грубой холодной стервой, которая изредка одаривает крохами своего внимания, заставляя глупых мужчин слетаться на ее свет, не понимая, что это не солнце, а свет от ультрафиолетовой электромухобойки.       Она села за стол и достала чистые листы, положив их ровненько перед собой и выравнивая пальцами, будто пытаясь придать миру вокруг некоторой упорядоченности. Владимир, уже поняв, что Полине свойственна аккуратность только в том, что касается опытов, расценил это как лёгкую нервозность и явное не желание говорить.       — А ты? — вытягивал он из неё каждое слово.       — Владимир, тебе совсем со мной скучно, решил посплетничать? — резко ответила Полина, бросив на него хмурый взгляд.       Див едва не закатил глаза, но ответил спокойно.       — Меня не интересует твоя личная жизнь, — отрезал он, — но это человек, который, кажется, всё время находится поблизости. Мне необходимо понимать мотивы любого, кто может подойти к тебе… достаточно близко. Поэтому задам вопрос ещё раз, чуть шире: какие отношения вас связывают? И я был бы признателен за развернутый ответ.       Полина так и сидела перед пустыми листами, сложив ногу на ногу и болтая ступнёй с наполовину снятой туфлей. Руки были сложены на груди, а взгляд устремлён в чистые листы, как будто в них она могла укрыться от назойливого дива и его расспросов. Наконец она сдалась, понимая, что он, вероятно, прав.       — Нас не связывают никакие отношения, уже больше года. Мне казалось, что мы расставили с ним все точки над i , но он хороший человек и когда у меня случилось несчастье — он просто держался рядом и оказал поддержку, вот и все. И нет, я не желаю возобновлять эти отношения, по причинам, которые тебя не касаются.       Она взяла в руки ручку и нависла над страницами, с усилием  надавливая на нее при письме, давая понять, что больше обсуждать это не намерена.       Владимир кивнул. Человеческие эмоции, драматические привязанности, ревность… как же это все предсказуемо.       Но её короткая речь не дала ему полной картины или какого-то объяснения. Андрей не выглядел как “просто оказывающий дружескую поддержку”. Жест, когда он хотел коснуться ее щеки казался слишком нежным, слишком интимным для двух друзей. Не то, чтобы див был профессионалом в проявлениях ласки, но он наблюдал за людьми сотни лет. Хоть человеческое общество изменилось довольно разительно за это время, но прикосновения мужчины к женщине всё еще строго регламентировались обществом.       Внезапная вспышка осознания всколыхнула его мысли.       Ну конечно. Дело не в словах, а в физиологии. Чувственный жест и эмоции тесно связаны: сердце ускоряет ритм, запах меняется, колеблется эмоциональный фон. У колдуна иногда это можно почувствовать, даже не будучи привязанным к нему. Сергею даже не нужно было прикасаться к Полине, его тело уже реагировало на один её взгляд.       Но когда Андрей встретился им в коридоре, Владимир не почувствовал ничего. Абсолютная пустота.       Его сердце ни на один удар не дрогнуло, запах не изменился, вообще ничего не поменялось. Он смотрел на Полину то с нежностью в глазах — насколько Владимир правильно мог определить мимику людей — то со злостью, то с разочарованием, когда столкнулся с Владимиром, но все это было лишь на поверхности, ни намёка на настоящие эмоции.       Это было странно. Чего он от неё добивается?       Див решил не озвучивать Полине свои подозрения, чтобы не нервировать, но за этим Андреем необходимо присмотреть внимательнее. И, желательно, не подпускать его к Полине.