Формула притяжения

Полина сразу ощутила, что новость о том, что Владимир — див, известна теперь всему корпусу. Она и не питала иллюзий насчёт секретности, но всё равно оказалось неприятно — уже через пару дней знали практически все.       Теперь стоило им появиться в каком-нибудь общем помещении Академии — в холле, столовой или коридоре, — как воздух вокруг словно слегка сгущался. Разговоры обрывались на полуслове, голоса понижались, а взгляды быстро ускользали в сторону. Молодые аспиранты держались заметно тактичнее: кто-то делал вид, что ничего особенного не происходит, кто-то даже кивал Полине с прежней вежливостью. Видимо, сказывалось их недавнее прошлое в основной Академии — они ещё не успели полностью отвыкнуть от дивов.       А вот старшие коллеги подобной деликатностью себя не утруждали. В их взглядах читалось такое концентрированное неодобрение, будто эта заметная пара ежедневно поджигала нравственные устои общества. Презрение доставалось не только Владимиру — ему, впрочем, было привычно, — но и ей самой, словно одно лишь соседство с дивом автоматически переводило её в разряд сомнительных элементов.       Полина прекрасно понимала, откуда у этого хора возмущённых мнений растут корни. Молодая дворянка разгуливает в компании сильного дива, без контроля колдуна и более того, живёт с ним под одной крышей в маленькой квартире. Разумеется, этот пикантный нюанс тоже не ускользнул от общественного внимания.       Скандальнее для благовоспитанной барышни, пожалуй, было бы только сбежать с цыганским табором или открыть бордель в подвале Академии. Мысленно Полина старалась отмахиваться от откровенно бредовых теорий о том, что на самом деле она совсем потеряла страх и привязала к себе Владимира и ей теперь светит каторга, или о том, что стыд она тоже потеряла и использует дива одновременно и для удовлетворения как своих кровожадных научных прихотей, так и куда более приземлённых фантазий.       Постепенно, они почти перестали показываться вне лаборатории. Полина с головой ушла в работу. Из пальцев Владимира, уже давно превратившихся в прозрачную, вязкую субстанцию, она за эту неделю наполнила десятки пробирок. То подогревала образцы до опасных температур, наблюдая, как вещество лениво меняет цвет, то добавляла растворы серебра в разных пропорциях — и тогда жидкость мгновенно темнела. Она читала заклинания ослабления, пытаясь «разболтать» связи в структуре вещества, брала настои трав, судя по запаху — редких и крепких, с резкими, горькими нотами, держала пробирки в проточно воде и много, много описывала.       И это было лишь частью её нагрузки. Помимо Образца оставалась основная работа — формулы лекарств, расчёты, отчёты, доклады, статьи, бесконечные правки и согласования. Дни слипались в одну длинную цепь лабораторных часов.       Они всё чаще задерживались до глубокой ночи. Полине было спокойнее, когда Владимир находился рядом как ощутимая гарантия безопасности, да и Красносельский распорядился, чтобы сторож не выгонял её после закрытия: с таким сопровождением риск считался допустимым.       Владимир, казалось, всей этой напряжённой атмосферы вокруг вовсе не замечал. Косые взгляды, перешёптывания за спиной, демонстративно холодные лица — всё это скользило мимо него, как сквозняк, не задерживаясь и не оставляя следа. Он к такому давно привык, пренебрежение отскакивало от него как от стенки.       Он уже освоился в лаборатории и потихоньку втягивался в работу Полины. Сначала лишь наблюдал, а потом стал немного помогать: подавал инструменты или реактивы, удерживал колбы, записывал под её диктовку описания экспериментов. Она об этом не просила, но заняться ему было решительно нечем, а алхимия оказалась довольно интересной.       Полина порекомендовала ему некоторые книги, которые он поглотил за пару вечеров и теперь был вполне подкован. Он даже позволил себе однажды вступить с ней спор — о свойствах настоев арники и корня окопника, которые она использовала как основу для стимуляции регенерации тканей.       — Ты добавляешь слишком много эфирного масла, — сказал он тогда спокойно, наблюдая, как она помешивает густой янтарный раствор. — Оно искажает структуру активного компонента.       — Ничего оно не искажает, — фыркнула Полина, не поднимая взгляда. — Без него настой теряет до трети силы.       — И усилит воспалительную реакцию, — невозмутимо поправил он. — Организм реагирует локальным раздражением, а не ускоренным восстановлением.       Она поставила колбу, посмотрела на него с прищуром:       — И откуда ты знаешь?       — Логически, — ответил Владимир спокойно. —  Если усилить стимуляцию выше нормы, клетки приходят в стрессовое состояние. Даже если результат кажется быстрее, качество заживления страдает.       — Если ты судишь по себе, то зря, тебе вообще нельзя доверять как подопытному, — пробормотала она, слегка насупившись. — У тебя другая биохимия.       — Механизмы схожи, — спокойно ответил Владимир. — Любая попытка перегрузить систему нарушит баланс. Ты стимулируешь живое слишком сильно, и эффект уже не соответствует ожидаемому.       Он говорил без нажима, спокойно, но в его голосе звучала уверенность и понимание.       Полина сперва хотела огрызнуться, но потом поймала себя на мысли, что он прав.       Ей стало немного обидно — не от спора, а от того, с какой лёгкостью он постиг то, на что она потратила годы.       — Ты ужасно раздражаешь, — сказала она наконец.       — Я заметил, — спокойно ответил он.       Сегодня Полина осталась в кабинете, впервые за долгое время обделив лабораторию вниманием. Вместо колб, пробирок и пахнущих растворов перед ней лежали аккуратные стопки писем, распечатки, черновики статей и бесконечные правки, сделанные разными цветами чернил. Работа была монотонная, однообразная и неблагодарная: отвечать, соглашаться, вежливо отказывать, снова соглашаться и притворяться, что всё это ей не надоело до тошноты.       За окном солнце медленно сползало по стеклу, оставляя тёплые отблески на стенах, а в кабинете стояла сосредоточенная тишина. Полина в какой-то момент поймала себя на том, что перечитывает одно и то же предложение уже в четвёртый раз, так и не понимая, что именно там написано.       Наконец, она устало потерла глаза, вытянулась вверх, хрустнув позвонками и глянула на наручные часы.       Обед. Или то, что в последние дни у них с Владимиром условно называлось обедом.       Владимир, всё это время стоявший у стены с книгой в руках, отметил время почти одновременно. Его внутренний хронометр — вещь куда более надёжная, чем человеческие приборы — подсказывал, что пора идти добывать еду. В столовую они не ходили уже несколько дней — Полина усиленно делала вид, что это из-за её плотной занятости. Однако, Владимир подумал, что она попросту сторонится общества и его осуждения, поэтому ходил за едой в кафе неподалёку и они ели прямо в лаборатории, среди пробирок и химикатов.       Полина встала из-за стола и слегка махнув ему головой, бросила:       — Идем.        Она потянулась к ручке двери — и та вдруг распахнулась сама собой. Вернее, не сама: перед ней, будто материализовавшись из воздуха, уже стоял Владимир, удерживая дверь и слегка склонив голову в идеально выверенной позе.       Полина повернула к нему голову, приподняла бровь и усмехнулась:       — Владимир, твои манеры приятно впечатляют. Подрабатывал дворецким?       Все таки, несмотря на то, что он говорил Александру Борисовичу, иногда у Владимира возникало острое, почти нестерпимое желание откусить Полине что-нибудь. Например, голову. Или хотя бы кончик языка.       — Фамильяром, — спокойно, не выдавая своих плотоядных желаний, ответил он, закрывая дверь за ними.       — Хм — только и ответила Полина. — А почему ты сейчас не в семье?       Владимир на секунду поджал губы, но Полина успела это заметить.       — Сожрал молодого хозяина — холодно, немного буднично ответил он. — Не смог сдержать свою истинную натуру.       У Полины по спине пробежали мурашки, она сглотнула. Это не та информация, которую она хотела бы знать о диве, с которым живёт постоянно.       “Продолжай его поддразнивать — и, возможно, увидишь его внутренний мир слишком близко” — подумалось ей. Она благоразумно прикусила язык.       Оставшуюся дорогу они шли молча. Разговор больше как-то не клеился.       Они шагали, судя по приятным запахам, в сторону столовой.       По дороге Владимир в очередной раз отметил, как резко менялся облик Полины, стоило ей покинуть привычное, безопасное пространство. Лаборатория сглаживала её углы, делала мягче, естественнее. Здесь же — в коридорах Академии, среди чужих взглядов и возможных ушей — она словно надевала вторую кожу.       Лицо оставалось спокойным, немного отстранённым, осанка — безупречной, движения точными, выверенными. В каждом шаге появлялась аристократическая грация, не показная, а врождённая, как будто её этому не учили — просто однажды сказали, что так надо, и она запомнила навсегда.       Чем ближе они подходили, тем плотнее становился шум и отчётливее запахи. Сначала — приглушённый гул, затем отдельные голоса, смех, звон посуды, скрип стульев. Владимир невольно напрягся. Он считал, что они намеренно избегают любого общества,  скрываясь в лаборатории, чтобы поменьше давать поводов для обсуждений, однако Полина уверенно шла прямо в эпицентр рассадника сплетен, домыслов и плохо скрываемого любопытства.       Они вошли в просторную залу с высокими сводами и большими окнами по двум сторонам. Воздух дрожал от гомона, звона приборов, запахов пищи. Небольшие столики были расставлены по всему залу, и в обеденное время почти все они оказались заняты. Свободных мест оставалось до обидного мало.       Стоило им войти, как характер шума начал меняться.       Он не оборвался — нет, люди были слишком хорошо воспитаны для этого. Он просто… просел. Как будто кто-то невидимый осторожно убавил громкость. Разговоры продолжались, но уже тише. Смех стал натянутым. По залу прокатилась едва уловимая волна шепотков.       Взоры обратились на них.       Владимир услышал как Полина едва слышно фыркнула.       Она подняла подбородок чуть выше и, не меняя шага, направилась к одному из немногих свободных столиков, ни единым движением не выдавая ни смущения, ни волнения.       Владимир, как обычно, помог ей сесть, но сам замер, не решаясь занять место рядом.       — Владимир, садись, — сказала она тихо, но так твёрдо, что это прозвучало почти как приказ.       Он подчинился.       По залу прокатилась волна возмущённых, плохо скрытых вздохов — будто только что было нарушено негласное, но свято чтимое правило приличий.       К их столу нехотя подошла девушка, чтобы принять заказ. Она нацепила дежурную улыбку и уточнила, что бы Полина Александровна хотела заказать на выбор, при этом, старательно игнорируя Владимира .       Полина выбрала одно из предложенных блюд и, только девушка повернулась, считая миссию завершенной, как та её остановила:       — Прошу прощения, — Полина мельком скользнула взглядом по бейджу. — Лиза, кажется вы забыли принять еще один заказ.       «Лиза» недовольно скривилась — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это стало заметным. Улыбка отклеилась от её лица, как плохо закреплённая декорация.       — У нас в столовой не обслуживают… дивов , — выдавила она, будто произносила слово с неприятным привкусом.       Полина чуть наклонила голову в бок.       — Странно, — заметила она ровно. — Предыдущие дни вас это совершенно не смущало.       Она прекрасно помнила, как всю прошлую неделю Лиза крутилась возле их столика: смеялась слишком громко, слишком нескромно задерживала взгляд, хлопала ресницами и всячески пыталась «случайно» завести разговор . Тогда Владимир был просто красивым мужчиной из Управления. Сегодня — внезапно стал проблемой.       Официантка поджала губы.       — Мы не знали, что он див — процедила она. — У нас таких как он не кормят.       — Правда? — Полина подняла бровь и посмотрела на неё в упор. — И где именно это правило написано?       Повисла неприятная пауза. Лиза молчала, сжимая губы в тонкую, как нитка, линию.       — Значит, не написано, — медленно заключила Полина. — В таком случае, будьте добры, примите ещё один заказ.       Официантка залилась краской.  Она резко повернулась к прямо сидящему Владимиру и не скрывая отвращения и страха повторила набор блюд.       Владимир поднял на неё взгляд.       Его светло-голубые глаза казались почти стеклянными — слишком спокойными и очень проницательными. Лицо Лизы мгновенно побледнело, сероватый оттенок вытеснил румянец, дыхание сбилось.       Он сделал заказ спокойным, вкрадчивым, без тени угрозы голосом — и именно от этого спокойствия по коже пробегал морозец. Он задержал на девушке взгляд на секунду дольше положенного, ровно настолько, чтобы она это почувствовала, затем отвернулся.       По залу прокатились уже не шёпоты, а вполне различимые, возмущённые комментарии. Кто-то фыркнул, кто-то демонстративно отодвинул стул, кто-то поспешно сделал вид, что его это не касается.       Полина, казалось, не слышала их. Она достала из сумки кожаный блокнот и, закинув ногу на ногу, что-то быстро записывала, словно находилась не в центре маленького скандала, а в пустом кабинете.       — Я могу ожидать тебя снаружи в следующий раз — прервал её занятие Владимир.       — Мне совершенно плевать, что они думают, — не поднимая глаз, ответила она. — Люди вечно чем-то недовольны и всегда найдут за что осудить. Им придётся привыкнуть.       — Твоя репутация может пострадать из-за этого. Дивы не могут есть вместе с колдунами.       Полина остановилась. Медленно закрыла блокнот и посмотрела на дива с едва уловимой то ли грустью, то ли усталостью в глазах.       — Мне почти тридцать лет, я не замужем, имею любовников и занимаюсь наукой на грани колдовства. Моя репутация давно похоронена, поверь.       Она слегка усмехнулась, но в смехе не чувствовалось веселья.       — Что бы я ни выкинула, это сочтут очередной выходкой взбалмошной чудачки из сумасшедшей семейки. Я к этому привыкла. Мне всё равно.       Полина чуть подалась вперёд, понизив голос.       —  Поэтому, я повторяю в последний раз, рядом со мной ты ведешь себя как человек. Это не потому что я такая добрая, а потому что мне так комфортно. Мы будем вместе долго, и если ты будешь играть роль дива, мне придётся играть роль госпожи. А я устала от масок. Ты — вынужденно близкий мне человек, а есть и смотреть как близкий человек роняет слюни напротив меня, слишком ранит мое чуткое сердце.       — Я не человек — не упустил возможности напомнить Владимир.       — Ты понял, о чем я — Полина закончила тоном, не терпящим возражений.       Она снова раскрыла блокнот, словно ставя точку.       Владимир замолк, переваривая сказанное. Она назвала его близким человеком. Разумеется, это не прямое значение того, что она имела ввиду. Не близким — а вынужденно находящимся рядом. Не человеком — а существом, чьё присутствие приходится терпеть ради безопасности.       И всё же формулировка зацепилась, как заусенец, и не желала отпускать.       Это звучало… неправильно.       И, что было куда хуже, — странно волнующе.       Он никогда ни с кем не был близок просто так. У дива близость не возникала из симпатии, привычки или общих интересов. Обычно, его близким человеком был его колдун — да и то, тех, кто стоил такого статуса он мог пересчитать по пальцам — и то одной руки. Да и что вообще значило это слово “близость”? С колдуном у них была связь — нечто, совершенно иное, чем обычные человеческие взаимоотношения — дружба или любовь. Это был совершенно другой, невыразимый словами уровень. Див мог всем естеством ненавидеть своего колдуна, но при этом иметь ощутимую, стойкую связь. Чувствовать его настроение, состояние, силу.       Их с Полиной совершенно ничего не связывало, в понимании дива. Они вынуждено делили одну территорию и  иногда общались, но это общение было больше похоже либо на взаимные пикировки, либо на ничего не значащие обмены мнением, и это она называет близостью?       Он украдкой посмотрел на Полину. Та снова сосредоточенно писала, не обращая внимания на его внутренние метания. А вот колдун бы уже почувствовал, что его див находится в смешанных чувствах.       И всё же Владимир вдруг поймал себя на мысли, что она не всегда такая.       Во внешнем мире Полина будто надевала защитный скафандр: холодная вежливость, ирония, сарказм, ледяное спокойствие. Но дома — или в моменты, когда она забывалась, — броня трескалась. Не намного, но под ней можно было рассмотреть чуткую, добродушную, заботливую Полину.       И если он это видит… значит ли это, что она позволяет ему видеть?       Доверяет ему достаточно, чтобы слегка приоткрыть свою истинную сущность? Или, что куда вероятнее, просто не считает его человеком — а значит, не воспринимает как угрозу своему внутреннему равновесию?       Эта мысль была как будто естественной, но неприятной.       И почему-то задела сильнее, чем следовало бы.       Она вступилась за него. Не то, чтобы Владимиру требовалась какая-то защита, тем более от женщины, но люди — коллективные существа, им крайне тяжело идти против толпы, тем более, из-за кого? Из-за него?       Её упорное, почти болезненное сопротивление общественному мнению тоже вызывало у него недоумение. Она шла наперекор словно намеренно — будто каждый осуждающий взгляд был вызовом, а каждый шёпот за спиной — приглашением сделать ещё один шаг назло. Чем сильнее на неё давили, тем упрямее она упиралась.       Владимир видел таких людей. У них почти всегда было слишком много врагов. Странно, что она наивно полагает, что у неё их нет.       На стол легла тень, прерывая размышления Владимира.       Он почувствовал, что это колдун, как только тот подошел. От мужчины исходила аура жесткой силы, давящая и отдающая неприятным чувством тревожности.        Див машинально встал и опустил глаза в пол, отступив от стола на шаг. Не из страха, а из привычки. Сотни лет условных рефлексов невозможно отменить одним рациональным усилием.       — Господь с духом твоим, дочь моя.       Голос был ровным, мягким, однако в нём чувствовалась скрытая жесткость и властность.       Полина подняла голову. На лице мелькнуло искреннее недоумение, которое тут же сменилось настороженностью.       Перед ними стоял высокий мужчина, с длинной окладистой бородой, в черном монашеском одеянии. На его груди на толстой цепи висел большой серебряный крест, в руках он держал длинный посох. Он был еще не стар, седина едва тронула его темные волосы, но борода придавала с десяток лишних лет.       Полина с недовольным видом покосилась на маневр Владимира и перевела взгляд на священника. Она справилась с первым испугом и теперь смотрела на него с дерзким упрямством.       — Отец Илларион, — произнесла она, чуть прищурившись. — Какая… неожиданная встреча.       — Тоже раз вас видеть в здравии, Полина Александровна — мужчина говорил мягким, вкрадчивым голосом. Добрая улыбка расплывалась на его лице, но она выглядела настолько располагающей, что это казалось даже неестественным.       Владимир искоса наблюдал за реакциями Полины и ему они не очень нравились. Внешне, она как обычно выглядела невозмутимо, но  её сердце стало биться чуть быстрее, дыхание стало поверхностным. Пальцы, всё еще сжимавшие перо побелели от того, как сильно она сдавила его. Она явно нервничала, хоть и хорошо это скрывала.       — Какими судьбами в нашей скромной обители? — Полина выдавила из себя дежурную улыбку, но ни йоты интереса не слышалось в этом вопросе.       — Мир на месте не стоит, а мы в скитах тоже заинтересованы в различных новшествах — мужчина открыто, по-доброму улыбнулся, обведя столовую руками — вот я и прибыл перенять опыт, так сказать, свежие идеи.       — Не припомню, чтобы вас интересовало хоть что-то, кроме поиска крамолы в каждой строчке любого из научных трудов — Полина продолжала улыбаться, но улыбка была едкой, ядовитой. Её глаза потемнели и буквально прожигали священника  насквозь.       Владимир почувствовал, как изменился эмоциональный фон священника. Запах злости одиночными спорами стал распространяться вокруг него.  Его сила уплотнилась, сконцентрировалась, отвечая на чувства хозяина.       Он покосился на священника. Фальшивая улыбка всё еще играла на его жёстких тонких губах, но в глазах уже мелькали огоньки раздражения.       — Ну что же вы, Полина Александровна, — вся теплота в его голосе моментально испарилась, уступая ледяному сквозняку — меня всегда интересует, чем дышит светская наука.       — Забавно слышать это от вас, — её глаза холодно блеснули. — Мне всегда казалось, что вас интересует не то, чем дышит наука, а то, как долго она ещё сможет дышать, прежде чем ей перекроют кислород во имя благочестия.       Запах не просто злости, а ненависти, густой и острый, ударил в нос. Владимир напрягся, следя за каждым движением колдуна, готовый ринуться вперед, если тот только решит сделать хоть взмах в сторону Полины.       Священник не ответил на выпад девушки. Только молча прожигал её взглядом, с каждой секундой багровея всё сильнее.       Наконец, его губы растянулись в едкую ухмылку  и он тихо, с ноткой скрытого удовлетворения, произнёс:       — Кому нечего скрывать, тому нечего и бояться.       Горло Полины дернулось, и она невольно сглотнула. Внутри пробежал холодок тревоги, но внешне она оставалась невозмутимой. Она знала, что просто так церковь в светскую науку не вмешивается. Только если подозревает ересь.       — И надолго вы к нам, батюшка? — голос Полины был глухим, в нем не было ни грамма тепла или хоть какого-то интереса.       — Это как пойдет. Думаю, на несколько недель — сквозь зубы ответил он, и в его голосе сквозила стальная уверенность.        — Что ж, добро пожаловать отец Илларион. Надеюсь, не разочаруем вас, — на этот раз даже наигранной улыбки девушка не изобразила.       Илларион, продолжая криво ухмыляться, перевёл взгляд на стоящего Владимира.       — А кто же этот господин, вы нас не представите?       — Как же, батюшка, вы ещё не знаете? — Полина резко повысила голос, обведя зал презрительным взглядом, словно заостряя внимание на каждом присутствующем. — Я думала, уже все знают. Это Владимир, отец Илларион, он див из Полицейского управления.       Взгляд священника ожесточился. В нём мелькнуло сначала недоумение, а затем искренняя неприязнь.       — А что, позвольте узнать, в людской трапезной делает чёрт? — в голосе сквозил нечто такое, от чего мороз пробирался под кожу. — Я слышал, что ваш отец слишком свободных взглядов, но всему есть мера.       Он поднял голос, обращаясь к диву. Воздух стал плотным, от сгустившейся магии. Колдун был готов вот-вот призвать оружие.       — На колени встань перед колдуном, ирод!       Владимир даже не шелохнулся. Его взгляд был опущен, чтобы не провоцировать людей лишний раз и не пугать, но голову он держал прямо. Каждое мгновение его неподвижности казалось вызовом, актом феноменального неповиновения, который, по всем правилам, должен был жестоко караться.       Полина прикрыла веки, глубоко вдохнула, стараясь подавить нарастающее раздражение. Сердце её колотилось быстрее, голова кружилась от нахлынувшего адреналина. Ей до скрежета в зубах хотелось треснуть этому старику, за то, что он позволял себе так общаться с её дивом.       Владимир, в свою очередь, ощущал напряжение девушки почти физически. Не столько в эмоциональном фоне, сколько в колебаниях её магии. Она плохо контролировала её, особенно под властью сильных эмоций, это было не безопасно. Такой нестабильный эмоциональный фон способен спровоцировать выплеск магической силы и её оружие может явиться на публику, что скомпрометирует Полину в глазах десятков свидетелей.       Он оставался спокойным и невозмутимым, мысленно уговаривая Полину успокоиться и надеясь, что она сможет совладать с чувствами.       В зале повисла напряжённая тишина. Казалось, что даже воздух замер, а каждый взгляд следил за малейшим движением дивa. Внутренне Полина ощущала, что ситуация висит на волоске, но одновременно ощутила странное спокойствие: Владимир стоял как скала, неподвижный, собранный, и это давало ей опору.       — Позволю — сквозь зубы прошипела она, сжимая кулаки, стараясь собрать всю волю в одно целое. — Этот див назначен моим сопровождающим, и он теперь моя ответственность. В нашем корпусе нет правил, запрещающих дивам находиться в столовой. А вы, батюшка, не можете раздавать ему приказы, потому что вы — не его хозяин.       Илларион резко повернул голову к Полине. В его глазах сверкали молнии.       — Ваша ответственность? — прохрипел он. — Насколько я помню, у вас не может быть ни дива, ни ответственности за него, вы — женщина. Хоть и безбожница, — гневно метнул взгляд на Владимира — где его хозяин? Почему див разгуливает без колдуна?       Полина сделала глубокий вдох. Ситуация обострялась с каждой секундой, она это чувствовала и старалась держать голос твердым.       — Он не привязан ко мне, но он со мной. Все вопросы по санкциям на его перемещения направляйте, пожалуйста, на имя Булгакова Дмитрия Петровича — она говорила спокойно, но голос едва заметно дрожал. — Больше я не намерена это обсуждать, позвольте нам пообедать, у меня много работы и нет времени на праздные разговоры. «От всякого труда есть прибыль, а от пустословия только ущерб» — так, кажется, священный текст нас учит?       Священник скрипнул зубами. Его взгляд, как раскалённый металл, прожигал Полину насквозь. Казалось, что он готов вот прямо сейчас развернуться и забить её своим посохом, не обращая внимания на присутствующих.       Однако, едва она упомянула Булгакова, как его пыл словно слегка охладился. Мимолётная тень сомнения пробежала по красному от ярости лицу.       Илларион резко развернулся, взмахнув полами своего одеяния и громко стуча посохом покинул столовую.       В зале повисла тишина, все взоры были устремлены на Полину. Она горько усмехнулась:        — Я же говорила, я главный поставщик сплетней в нашем скромном научном кругу. Так что берегись — моя дурная слава заразна.       Владимир вернулся на свое место.       Его взгляд прошел по её фигуре, быстро и профессионально отмечая её текущее состояние, упал на её руки, аккуратно сложенные на столе, на спокойный профиль, на едва заметную дрожь в плечах, выдававшую напряжение.       Она врала, что ей на всё плевать. На самом деле, страх бил в её груди — страх перед Илларионом, перед дивом, перед всем окружающим миром, и Владимир это чувствовал. Но, вопреки страху, она действовала так, как считала правильным. И сейчас «правильным» ей показалось встать на его сторону, даже если это означало идти против всех.       Он смотрел на неё и внутри разрасталось абсолютная уверенность в том, что он, див, который веками наблюдал за людьми, их страстями и слабостями с высокомерным снисхождением, теперь во все глаза смотрит на одну женщину, и это наблюдение уже не было полностью нейтральным.       Он вдруг, внезапно, понял Сергея. Каждый её жест, каждая фраза — всё это словно заставляло его внутренние механизмы замереть, испытывать что-то, чего дивы обычно не ощущают. Это произошло не только что, не сиюминутно, но только сейчас он смог признаться себе в этом. Эта женщина, чья независимость и дерзость ставит в тупик даже матёрых колдунов, теперь каким-то образом заводила его.       Осознание холодком прошлось вдоль позвоночника, в груди стал нарастать уже привычный ком, мешающий сделать вдох.       Нет, нет. Никакие это не эмоции, это всё её не сдерживаемая магия, это она так влияет на него. Иннокентий говорил, что женская мания очень коварна.       Тем временем, видя, что представление окончилось, присутствующие понемногу возвращались к своим тарелкам и разговорам.       Владимир усилием воли подавил в себе любые зачатки странных, давно забытых ощущений и уже спокойно произнес:       — Ты говорила у тебя нет врагов. Этот человек тебя ненавидит.       Официантка принесла еду и, почти не глядя, поставила тарелки на стол, поспешив убраться.       Полина лишь слегка пожала плечами, глядя на стакан с компотом.       — Это взаимно, — сухо ответила она, с едва заметной искрой иронии в голосе. — Он считает меня еретичкой и пишет разгромные рецензии на каждую мою статью. Какая-то одержимость, ей-богу. Не знаю, что я ему сделала. Наверное, ему защемляет мужское достоинство от того, что женщина способна добиться большего, чем он.       Владимир не удержался и впервые за долгое время позволил себе искренне улыбнуться.       — Ты совершенно невоспитанная барышня.       — Будешь меня упрекать, мистер вуайерист —  Полина подняла бровь, и одарила Владимира  насмешливо-озорной ухмылкой.       Владимир почувствовал, как улыбка сходит с его лица, а в животе  как будто что-то оборвалось. Как она могла узнать о том единственном, случайном наблюдении, которое он так тщательно пытался не вспоминать?       Полина ещё пару мгновений смотрела на него с лёгкой игривой искоркой в глазах, словно проверяя, рискнет ли он вступить в эту игру, поймёт ли её правила.        Под этим взглядом, его привычная холодная, безэмоциональная дистанция рушилась — кирпичик за кирпичиком. Он чувствовал, что она заманивает его в какой-то странный человеческий обряд, в котором необходимо смотреть собеседнику в глаза и его холодная, рациональная сущность мгновенно почувствовала опасность.       Он отчаянно боялся встретить ее взгляд, потому что тогда весь его контроль точно пойдет в Пустошь, и всё то, что он тщательно подавлял — эмоции, желания, смятение — могло нахлынуть волной.       Он должен держать дистанцию. Он не человек.       Полина, замечая его напряжение, чуть склонила голову набок, в глазах мелькнуло разочарование.       Так и не понял.       Она невозмутимо продолжила:       — Я с детства такая, моя мама была очень своевольная женщина, хоть и дворянка. А отец анархист, представляешь? Взрывная комбинация.       Она усмехнулась уголком губ и лениво покрутила вилку в пальцах.       — Потом, после Академии у меня была стажировка в Соединенных Штатах. Там я оказалась в коммуне хиппи и это забило последний гвоздь в гроб моего аристократичного воспитания. С ними я попробовала курить травку и “быть свободной от чужого мнения”. Отец пытался выбить из меня эту дурь, но получилось только прийти к компромиссу, что хотя бы в свете я веду себя “как нормальная, воспитанная девушка”.       Вилка тихо звякнула о край тарелки.        — К счастью, мне многое прощается из-за успехов в науке — она слегка пожала плечами. — Мне безразлично мнение тех, кто судит обо мне по тому, кто находится в моей постели. Но отцу это важно, поэтому я стараюсь.       Полина ковыряла вилкой в тарелке, не особенно интересуясь содержимым, вычерчивая невидимые узоры.       — Хотя я до сих пор не понимаю, с каких пор он вообще записался в моралисты. Анархистом он был даже после окончания Академии. Потом, правда, решил, что их идеи и методы слишком радикальны, — она фыркнула. — Зато с тех пор у него осталось весьма доверительное отношение к дивам.       Она замолчала и отложила столовый прибор.       — Что-то аппетит пропал. Пошли в лабораторию, если ты закончил.       Полина поднялась из-за стола и, не оглядываясь, направилась к выходу — с гордо поднятой головой, под плотным, липким вниманием чужих взглядов. Осуждение висело в воздухе почти осязаемо, но она шла сквозь него, как сквозь дым, не позволяя ни одному из них зацепиться за себя.       Её шаги звучали жёстко, стук каблуков чеканил ритм, отскакивающий эхом от стен. Раздражение больше не скрывалось — магическая сила бурлила под кожей, срывалась завихрениями и тянулась за ней тонким шлейфом.       Владимир шёл следом. Он снова оказался в эпицентре шторма — но на этот раз не ощутил того иррационального, животного ужаса, что накрывал его поначалу. Буря была всё той же, сильной и опасной, но теперь он знал её ритм.       Он просто подстроился под неё — как моряк на палубе, давно научившийся держать равновесие среди волн.       И, к своему удивлению, понял: это чувство — идти рядом с этой стихией — стало для него пугающе привычным.       Вместо того чтобы свернуть в коридор, ведущий к лаборатории, Полина прошла дальше — быстро, целеустремлённо — и, не обращая ни малейшего внимания на возмущённое шипение секретарши Марины, буквально влетела в кабинет Красносельского. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что стекло в проёме жалобно звякнуло.       Владимир благоразумно решил остаться снаружи. Он чувствовал, что будет лишним при этом разговоре, однако, диалог он прекрасно слышал.       “Какого чёрта тут делает этот священный хрен?!”       “Полина, выбирай выражения.” — Александр Борисович был как всегда сдержан.       “Я не буду выбирать выражения, зачем ты позволил этому таракану тут вынюхивать?”       “У меня не было выбора. Митрополит дал ему благословение и надавил на Светлова. Ты сама знаешь влияние церкви, тем более сейчас.”       “Я не смогу работать, если он будет совать свой нос в мои дела! — голос Полины звенел от ярости. — Он только для этого и приперся!”       “Полина, у тебя мания величия, если ты думаешь, что мир крутится только вокруг тебя,” — в сдержанности Красносельского появилась трещина, раздражение проступило сквозь привычную холодность.       Ответом было сдавленное, почти звериное рычание — и тут же резкий звон разбитой посуды.       “Чёрт!” — выругался колдун.       Владимир машинально напрягся. Магическая волна прокатилась по коридору, ударила в грудь, как порыв ветра перед грозой.        Через секунду дверь с грохотом распахнулась.       Полина вылетела из кабинета, словно сама была воплощением бури — резкая, искрящаяся, опасная. Она не посмотрела ни на секретаршу, ни на Владимира, ни на кого-либо ещё. Только пролетела мимо, оставляя за собой шлейф неутихающей силы и злости, и исчезла в коридоре.       Владимир проводил её взглядом и понял: шторм ещё не закончился.       — Ой… — только и смогла выдавить Мария, вжав голову в плечи.       — Владимир, зайди пожалуйста — послышалось из кабинета декана.       Див послушно вошел, тихонько прикрыв дверь и встал напротив колдуна, сложив руки за спиной.       Красносельский сидел, откинувшись на спинку кресла, и тёр пальцами уголки глаз. В другой руке у него было зажато ушко от фарфоровой чашки, в которой, судя по брызгам, расплывающимся по белой рубашке, недавно был кофе. Осколки же самой чашки белели по всему столу, как и тёмная лужа.       Он измучено посмотрел на Владимира и произнес:       — Завтра приезжайте в поместье, Полине пора начать тренироваться.       Див вопросительно приподнял бровь.       — Пока только защищаться, ставить нормальный щит. Я надеюсь, ты согласишься поучаствовать? — Александр Борисович задал этот вопрос скорее в утвердительной форме.       Владимир медленно кивнул. Использовать магию для защиты было не запрещено чародеям, да и ему хотелось немного размяться после недель в душном кабинете.       Красносельский так же кивнул в ответ и махнул рукой, отпуская его.       Скрывать свою суть больше не имело смысла. Владимир растворился в воздухе почти бесшумно и в следующий миг оказался в коридоре, позади Полины. Она уже приближалась к лаборатории, чеканя шаги, и он нарочно отстал на пару шагов, не желая сейчас привлекать её внимание. Ноздри щекотал аромат ярости, который она волнами распространяла вокруг себя.       Дверь лаборатории отлетела с таким нервом, что она с глухим ударом врезалась в стену. Полина упала на табуретку, скрестив руки на груди, нахмурив брови и сжав губы в тонкую, упрямую линию.       Див вошёл следом не спеша. В отличие от неё — совершенно бесшумно. Он аккуратно прикрыл дверь и щёлкнул замком, отрезая лабораторию от остального мира, как запечатывают сосуд с нестабильным веществом.       Он остановился напротив Полины, засунув руки в карманы брюк.       На секунду, на долю мгновения, то положение в котором они сейчас находились, доставило ему до странного приятное и запретное удовольствие.       Её раздражение накрывало его волнами — густыми, горячими, насыщенными чистой энергией. Её запах изменился: стал плотнее, тяжелее, более диким, будто в нём смешались металл, озон и что-то первобытное. Магия вокруг неё бурлила, сбивалась в вихри, царапала пространство, и это отзывалось в нём на уровне инстинктов.       Владимир нависал над ней, ощущая, как её эмоциональное состояние и её бушующая, едва сдерживаемая магия действуют на него на животном уровне. Его собственная сила запульсировала под кожей, разгоняя кровь, поднимая волоски, напоминая о том, кто он есть.       Зрачки вытянулись в узкие щели и он почувствовал, как заострились зубы. Голод, или то, что он считал похожим на него, будоражил зверя внутри и он рвался наружу едва удерживаемый стальной волей.       Её дыхание тревожило воздух между ними — резкое, прерывистое, наполненное злостью и в этом дыхании было что-то такое, что хотелось схватить, прижать, подавить. Не из желания власти, а из стремления доказать самому себе, что он всё ещё хозяин своих инстинктов.       Что он не подвластен ничьей воле.       Даже этой.       Он видел, как её ресницы дрожали за стёклами  очков, как на тонкой шее пульсировала жилка — слишком быстро, слишком живо. Каждое это движение отзывалось в нём напряжением, тянущей судорогой в пальцах.       Ему до болезненного желания захотелось коснуться — взять её за подбородок, приподнять лицо, вынудить встретиться взглядами. Заглянуть в эти тёплые, живые карие омуты и увидеть, что скрывается за яростью и упрямством. Проверить. Себя — в первую очередь.       Доказать, что он способен бросить ей вызов. Что он может выдержать эту стихию, не отступив, не растворившись, не позволив ей захлестнуть себя целиком.       Он не боится её воли.       Он не боится её.       И больше всего — он не боится себя рядом с ней.       Владимир резко тряхнул головой, будто сбрасывая с себя наваждение. Сердце заколотилось быстрее, отдаваясь глухими ударами в груди, а внутри растеклось липкое, неприятное ощущение страха — не перед ней, а перед самим собой. Перед тем, как близко он только что подошёл к грани.       Он сжал челюсти так, что на мгновение заныли виски, и силой воли загнал рвущегося наружу зверя обратно, на самое дно сознания, туда, где ему и положено быть.       Он не потеряет контроль.       Потребовалось несколько долгих вдохов, чтобы пульс выровнялся, а магия перестала беспокойно зудеть в крови. Лишь убедившись, что вновь держит себя в руках, Владимир подтянул стул и сел, опускаясь на один уровень с чародейкой.       Полина по-прежнему сидела, скрестив руки и нахмурив брови — недовольная, напряжённая, погружённая в собственные мысли. Она смотрела куда-то сквозь пространство, словно уже вела внутренний спор, в который он пока не был допущен.       — Расскажи мне об этом человеке, — прервал Владимир её молчаливое бурление мыслей.       Полина поморщилась.       — Да нечего особенно рассказывать, — отмахнулась она. — Он не всегда был священником, он боевой колдун, фанатично верующий и при этом редкостный ретроград. Из тех, кто искренне уверен, что мир однажды свернул не туда и его личная миссия — вернуть всё «как раньше».       Полина закатила глаза, как будто сама эта мысль казалась ей несусветной глупостью.       — Когда-то, он преподавал в Академии. Когда я училась, ещё застала его. Я была на чародейском факультете, поэтому мы не пересекались на занятиях, но он присутствовал на всех студенческих конференциях, в составе комиссии.       Уголок её губ дёрнулся в кривой усмешке.       — Ещё тогда я начала публиковаться в некоторых научных журналах, и в каждой статье критиковала запрет на колдовство для женщин. А так как это запрет церковный, а не светский, то и по Церкви я проехалась от всей души.       Она говорил небрежно, но Владимир чувствовал: под этой лёгкостью лежит хорошо знакомое напряжение.       — Я скрывала, что у меня есть магия. Ты, ведь, уже знаешь об этом? — она грустно посмотрела на дива, тот только кивнул. — Но я обучена магии. Хоть и не практикую сейчас. Почти.       Полина поджала губы. Последнее слово нерешительно  повисло в воздухе.        Она подняла взгляд на дива и ждала его реакции на признание в преступлении.       — Мой главный приоритет сейчас — защищать тебя, а не расследовать преступление о ведьмовстве, — див говорил спокойно, желая, чтобы она продолжила свой рассказ.       Владимир научился элегантно обходить свои приоритеты и приказы, это была буквально его супер способность. За это же он обычно и получал по шее.       — Меня обучал отец, с детства, — продолжила чародейка. — Мама была против того, чтобы меня отдали в скит, а он очень её любил. Ну и меня, конечно, тоже. Пытаться сдерживать силу довольно мучительно для ребенка, поэтому он решил тайно меня обучать. Ко всему прочему, кого ещё могли воспитать два анархиста?       Её взгляд потеплел, а губы растянулись в усмешке.       — Я так же обрушилась с критикой на отношение к дивам. А все опусы отца Иллариона, или как его тогда звали — Иванова Дмитрия Сергеевича — были как раз о методах воспитания дивов. И там не был ничего, что не вызывало бы приступы тошноты при чтении, о чем я и написала в одной из статей. Это стало началом нашей войны. Он валил меня везде, где мог дотянуться. На каждую мою статью приходится несколько его. Но, обычно крыть ему нечем и он просто давит на то, что моя роль — стоять у плиты, а не рассуждать о науке. Когда аргументы заканчиваются, то он обсуждает мою порочную репутацию.       Она тяжело вздохнула.       — Его методы не встречали одобрения нигде, даже в Академии. Светлов вежливо просил его унять пыл, но у него как будто с каждым годом крыша ехала всё больше. Потом, он пропал на какое-то время, пока не выяснилось, что он принял постриг и стал служить в ските… в синодальном отделе инквизиции.       Владимир поднял голову.       Инквизиция. Это точно не рядовой визит в Академию.       Полина продолжила:       — Он многим учёным свернул кровь со своими расследованиями. Добивается церковного вета на исследования, и несколько человек даже лишились карьеры из-за его вмешательства.       Плечи Полины поникли, она крепче себя обняла.       — В последнее время мы почти не сталкивались в публичном поле, но я уверена, что он приехал сюда, чтобы следить за мной, уж не знаю, что его сподвигло.       Она замолчала.       Владимир задумался. Мог ли Илларион каким-то образом узнать о том, чем Полина занимается в свободное время? Если мог, то как? Давно под неё копал? Следил?       Та неприязнь, которую священник испытывал к девушке, была настолько концентрированной, что Владимир бы не удивился, если бы тот накинулся на неё сегодня в столовой. Почему бы ему не расправиться с ней в той среде, которую она любит больше всего и, благодаря которой, только и держится её репутация? Это бы раздавило её.       — Но я не думаю, что он убийца, — неожиданно сказала Полина, чуть смягчив тон. — Если бы он хотел меня убить, он мог сделать это в любое время в течение этих почти десяти лет. Почему сейчас?       Владимир слегка пожал плечами.       — Злоумышленник не пытается тебя убить, он пытается завладеть знаниями о твоем исследовании, — Владимир рассуждал спокойно. Как будто очень шла о погоде, а не о преступлениях.       — Но как он узнал? Никто не знал, только я и Светлов, но он вне подозрений.       — Ты вела записи, — ответил Владимир. — Интересовалась не изданными дневниками Аверина-старшего, разработала стабилизирующее заклятье для консервации плоти дива и периодически запрашивала их части. Ты думаешь, что была осторожна… но тот, кто наблюдает за тобой, заметит твою активность и сочтёт её подозрительной.       С каждым словом Полина как будто становилась меньше, а щёки предательски розовели. Она уже и сама догадывалась, что шпионка она никудышная.        Див продолжал:       — Возможно, Илларион и не знает точно, чем ты занимаешься, — сказал Владимир, поднимая глаза на ее губы, — но его появление здесь… кажется слишком неслучайным.       Владимир плавно встал.       — Мне надо связаться с хозяином, пусть наведет справки об этом священнике.       — Мы можем позвонить из кабинета отца, — предложила Полина, смотря на него снизу вверх.       — Нет. Не будем звонить из Академии, здесь слишком много ушей, — ответил Владимир твердо. Полина безрадостно хмыкнула, вспоминая, с какой скоростью разлетелась сплетня о её новом компаньоне. — Позвоним от тебя, вечером.       Дом встретил их тёплой, прогретой за день тишиной. Полина, скинув туфли, рассеянно прошла на кухню и поставила на стол бутылку красного вина — маленький, дерзкий жест протеста против тяжёлого дня. Её моральный ресурс исчерпался и она чувствовала себя паршиво.       Сегодня нервное возбуждение достигло эмоционального пика и ей просто необходима было расслабиться и разрядиться.       Владимир тоже это почувствовал: уловил в напряженной линии плеч, в замкнутости, в опущенном, усталом взгляде. Она даже не подошла сразу же к своему любимому проигрывателю, как делала обычно, а направилась в кухню и теперь гремела там посудой, в поисках штопора. Он ничего не стал спрашивать, но про себя отметил — она на пределе. Она, конечно, храбрилась и напускала на себя невозмутимый вид, но Владимир видел как тяжело ей дается игнорировать все те беды, что свалились на неё в одночасье. Все-таки, человеческая психика довольно хрупкая штука.       Сам Владимир же, напротив, был предельно собран: едва дверь за ними закрылась, он уже направился к телефону. Сергей должен быть еще в Управлении.       После немногочисленных гудков, ответа дежурного и не долгого ожидания, в трубке наконец-то раздался чуть запыхавшийся голос Мончинского.       — Алло! Владимир, привет! — в голосе звенели ноты искренней радости. — Прости, что я не приезжал и не звонил, я не знаю, есть ли у Полины Александровны телефон, да и завал такой на работе, ты и сам знаешь, даже не заметил, как две недели прошли…       В радостной, возбужденной речи колдуна не было даже маленькой паузы, чтобы вклиниться.       — Сергей, я звоню вам по важному вопросу, — Владимир решил прервать поток болтовни хозяина и сперва поговорить о деле.       — Д-да, конечно, — чуть смутился Мончинский.       — Наведите справки об Иванове Дмитрии Сергеевиче, в последнее время более известном как отец Илларион — это священник. Я не подскажу из какого он скита.       — Хорошо, я записал, — с готовностью ответил голос в трубке.       — А ещё, — Владимир чуть повернулся, проверяя, не слышит ли Полина его и чуть понизил голос. — На всякий случай, проверьте Макаров Андрей Васильевич, он из Академии.       — Записал, — по-деловому отрапортовал Сергей.       Владимир замолчал, высказав всё, что планировал. Сергей, не дождавшись от него больше какой-либо информации, заговорил с чуть извиняющимся тоном:       — Владимир, как ты там?       — Всё хорошо, — лаконично ответил он.       В груди все же растекалась лёгкая обида от невнимания хозяина, но он не собирался этого показывать. У них с Мончинским довольно быстро образовалась крепкая связь, Владимир обращался к ней периодически, чтобы убедиться, что хозяин в порядке, этого было пока достаточно.       — Не думай, что я забыл про тебя, я каждый день нащупывал нашу связь, чтобы проверить твое настроение и состояние, — как будто почувствовав обиду дива, с раскаянием проговорил Сергей. — Кажется, сейчас у вас с Полиной Александровной отношения поспокойнее, чем были в начале? Я чувствовал, что ты всё время был раздражен.       — Да, мы… — див снова бросил короткий взгляд в коридор, Полина как раз шла в его сторону с наполненным бокалом — Притёрлись, как говорится.       Что он еще мог сказать хозяину? Что она так влияет на него, что он постоянно борется со странными приступами, чего-то, что он сам не понимает? И что эта борьба за контроль с каждым днём всё сложнее?       Владимир даже в глубине души отчаянно хотел, чтобы связь с Мончинским была слабой, чтобы тот не заметил пульсирующего буйного эмоционального фона, который он тщетно пытался подавить.       — Сергей, Приезжайте завтра в поместье! — подходя ближе прокричала Полина.       — Кхм.. — Сергей выдавил из себя какой-то невнятный звук. В животе у Владимира тут же появилось ощущение, как будто желудок сдавило. Он поморщился и тут же абстрагировался от их с Сергеем связи. Мда, она не ослабла за две недели, чувствовал его смущение он так же сильно. — Передай Полине Александровне, что я с удовольствием!       Полина вопросительно смотрела на дива, ожидая ответа, а ему вдруг захотелось проучить молодого колдуна за несдержанность эмоций, его и своих. А ещё за то, что он забыл про вверенного ему государством дива. Совсем расслабился без его наставлений, никакого контроля и внимания.       — Хозяин сказал “С удовольствием” — безэмоционально передал див.       — Не называй меня “хозяин” — тут же шепотом зашипел Сергей.       — Сказал, “не называй меня хозяин” — тут же предал Владимир.       Губы Полины растянулись в улыбке.       — Владимир! Не передавай ей этого! — в голосе Мончинского послышался лёгкий испуг.       — Сказал, тебе это не передавать — Владимир держался невозмутимо. Он чуть притронулся к связи с Сергеем и его буквально прошибло током неудержимого смущения.       — Владимир, прекрати! — голос Сергея в трубке уже отчётливо сорвался на писк.       — «Владимир, прекрати», — ровно повторил див, даже не меняя интонации.       Полина тихо фыркнула и, скрестив руки на груди, оперлась плечом о стену, с нескрываемым удовольствием наблюдая за этим спектаклем.       — Он всегда такой послушный? — нарочито невинно поинтересовалась она, наклоняясь ближе к Владимиру, чтобы Сергей наверняка услышал.       От Сергея в ответ раздался какой-то неразборчивый звук, подозрительно похожий на подавленный стон.       — Хозяин говорит, что обычно да, — так же бесстрастно отчитался Владимир и, не удержавшись, добавил: — Особенно когда его просят говорить вслух то, от чего хозяину неловко.       — Владимир!!! — в трубке почти зазвенело. — Я тебе это припомню!       — «Он мне это припомнит» — тут же озвучил див.       Полина не выдержала и фыркнула.       — Сергей, вы такой серьёзный человек… — сказала она с нарочитым сочувствием. — А краснеете и смущаетесь, как первокурсник на первом практикуме.       По связи с хозяином Владимир ощутил резкий, горячий всплеск эмоций — смущение, паника и какая-то беспомощность.       — Я… не краснею! — поспешно возразил Сергей.       — Он говорит, что не краснеет, — сообщил Владимир и на миг аккуратно прикоснулся к связи. Волна стыда стала такой плотной, что див едва заметно приподнял бровь и чуть ближе наклонившись к Полине громко прошептал: — Но это ложь.       Полина закрыла рот ладонями, беззвучно смеясь, плечи у неё мелко задрожали.       — Вы двое — сговорились что-ли, — с обидой простонал Сергей. — Полина Александровна, он всё это специально!       — Говорит, что я это специально, — голос Владимира оставался невозмутимым.       — Ты меня предаёшь… — трагично сообщил Сергей.       — «Я его предаю» — озвучил Владимир.       — Владимир!!!       — «Владимир».       Полина теперь уже не сдерживалась вовсе — смех лился легко, звонко, колокольчиком переливаясь по квартире. От её напряженности и угрюмости  не осталось и следа.       И див вдруг поймал себя на странной, почти человеческой мысли: от этого смеха ему так тепло, что пожалуй, он готов был ещё не раз покрасить Сергея всеми оттенками стыда. Полина страдала, в том числе и из-за его появления в ее жизни, но всё равно не винила его ни в чем. Развеселить — самое малое, что он мог для неё сделать.       — Ладно, всё, сдаюсь, — выдохнул наконец хозяин. — Я завтра приеду. И… я всё понял. Вы спелись.       Ну насчёт пения Владимир бы поспорил.       — Передать, что вы капитулировали? — уточнил Владимир.       — Нет! Просто попрощайся нормально!       — Хорошего вечера, хозяин, — безупречно вежливо произнёс див.       — Хорошего вечера… — вымученно ответил Сергей и сбросил вызов.       Повисла тёплая тишина.       Полина всё ещё улыбалась, вытирая слёзы смеха с уголков глаз.       — Сергей точно обиделся на нас, — проговорила она, —  ладно я — бездушное чудовище и бессовестный человек, но ты — недостижимая высота моральных принципов — как ты мог  так зло шутить над собственным колдуном?       Полина смотрела на дива с улыбкой.       — Я думал, что это я бездушное чудовище, — не удержался див. Он не забыл, что Полина обозвала его так в сердцах. Дивы вообще ничего не забывают, только если не попали в Пустошь.        Однако уголок его губ выдал слабую, едва заметную улыбку. Мучать Сергея было неправильно, но чувство удовлетворения вполне компенсировало муки совести и долга.       Она потупила взгляд.       — Извини, я не хотела тебя обидеть.       — Я не обиделся — просто ответил див.       Это не самые ужасные слова, которые ему говорили. Да к тому же, это и правда.       Полина, как будто спохватившись, вскинула голову и чуть приподняла бокал, обращаясь ко Владимиру.       — Вина?       — Благодарю, дивы не переносят алкоголь — тактично отказал Владимир.       — Ох, я не знала, — она заправила прядь за ухо. — Тогда, у меня есть вишнёвый компот в кладовке, Светлана Васильевна делала, хочешь?       От сладкого Владимир никогда не отказывался, хоть и не подал виду, что конечно он хочет. Он степенно кивнул и проследовал за Полиной на кухню.       Там, открыв дверцу, вмурованную в стену, она попросила его с самой верхней полки достать трехлитровую банку с темно-бордовой жидкостью.       Полина достала второй фужер, такой же как у неё самой, и Владимир наполнил его ароматным тёмным компотом, от которого даже пахло сладостью.       Полина качнула свой бокал, чокаясь с бокалом дива и по кухне разлился хрустальный звон.       — За что пьём? — деловито спросила она.       — За стремление наладить сотрудничество несмотря ни на что.       — Отличный тост, — похвалила его девушка чуть выгибая бровь в такт поднятому бокалу.       Отпив от своего бокала сразу половину, она как-то снова поникла. Момент веселья угас и тяжелые мысли навалились на неё с новой силой.       Плечи девушки поникли. Она взяла за горлышко бутылку и сволочив её со стола, обошла Владимира и молча направилась в свою комнату, оставив его одного.       Полина рухнула в кресло и потерла глаза.       Как же она вымоталась за эту неделю.       Последняя неделя была просто кошмарная. Мало того, что она работала допоздна, так еще и приходилось отбиваться от сумасшедших теорий, которые теперь кружили вокруг них с Владимиром. Одна нелепее другой. Полина старалась не реагировать на эти потоки коллективного сознания, но как будто ее нежелание объясниться подогревало интерес еще сильнее. Еще и Илларион появился как чёрт из табакерки, как раз в тот момент, когда она решила заняться полулегальными исследованиями. Он что-то знает? Будет пытаться копать под неё?       Он точно разозлился после их разговора в столовой и того, что она вступилась за Владимира и не оставит её в покое. Хотя она не столько вступилась за него, сколько за свои принципы, но кто будет разбираться в нюансах? Все расценили это так, как захотели.       Но, она знала как это работает, поговорят — и забудут. Произойдет что-нибудь новое скандальное и внимание переключится.       Только вот в последнее время источником скандалов почему-то только Полина и была.       Она поморщилась от собственных мыслей и отпила глоток вина.       Владимир… Ну и доставил он ей хлопот.       Конечно, он не виноват, они оба оказались в ситуации, в которой не хотели быть. Полина видела, как его тяготит всё это “задание”. Даже на его практически каменном лице нет-нет, да и проскочит какое-нибудь выражение. И чаще всего — это откровенная скука. Она не могла его винить — не много интересного в том, чтобы просто присутствовать при другом человеке. Поэтому она позволяла ему брать свои книги, изучать алхимию, помогать ей в лаборатории. Потому что, несмотря на все всплески необьяснимого раздражения, которые он в ней постоянно вызывал, она всё равно хотела узнать его, докопаться до глубоко зарытых переживаний, эмоций. Пробить его ледяную броню, забраться ему под кожу, посмотреть что скрыто там, в глубине его неестественно голубых глаз.        Потому что, хоть и признавать это было абсолютно шокирующе, он ей нравился.       “Как див, с научной точки зрения” — тут же она поправила себя.       Эта мысль не нравилась ей, пугала. Каждый раз, когда она только намёком пробиралась ей в голову, Полина сразу обрубала ее не давая оформиться. Это просто научный интерес — успокаивала она себя, как будто, если она каждый раз будет это повторять, то это станет правдой.       Не привязанный к себе див — это точно самая экзотичная и извращенная форма симпатии, которая может существовать, поэтому даже намёк на такие мысли Полина от себя гнала.       Каждый раз она обещала себе, что будет относиться к нему только как к диву, не больше. Держать дистанцию, не испытывать лишних эмоций, не думать лишних мыслей.       Он не уставал напоминать о том, что не человек, что не испытывает эмоций, что не способен на чувства. Да и на самом деле, он просто опасен. В обществе это дивов и вовсе считают подобием животных.       Но эти крамольные, неконтролируемые мысли всё равно сорняками прорастали в её сознании и она безжалостно выпалывала их.       Да, случаи любовной связи колдуна и его дива не редкие — но там совершенно другого уровня взаимоотношения. У Полины не было большого опыта тесного общения с дивами, к ней бывали привязаны максимум слабые зверодивы и то не надолго, отец в подчинении дивов тоже не держал, но как она могла судить по другим колдунам — часто это была довольно больная связь. Все воспитание зиждилось на нескончаемых побоях и попытках сломать волю существа. Чаще всего, так это и работало, див был могущественным, но совершенно безвольным слугой своего хозяина, исполняющим любые унизительные прихоти и извращенные фантазии.        При этом между ними формировалась крепкая магическая связь, разрыв которой был довольно болезненным для обоих. Даже если див ненавидел своего хозяина, он страдал после разрыва, как и сам колдун.       Владимир под категорию безвольного существа , правда, совершенно не подходил. Он был слишком самостоятельным и своевольным. А сегодня, в столовой, проявил прямое неподчинение колдуну.       Такое свободомыслие настораживало.       Про то, чтобы дивы вступали в какие либо отношения вне семьи — если это фамильяр — или не с хозяином, Полина не знала. Не важно, дружеские или, тем более, любовные. Да и как бы это было возможно, дивы даже не живут самостоятельно, они либо с хозяином либо на госслужбе.       Полина вздохнула и слова отбила большой глоток. В голове появился легкий шум.       Она все еще опасалась Владимира. Это был не страх, а скорее некоторая настороженность.       Иногда он смотрел на неё слишком пристально, словно изучал каждую её деталь. Полина не всегда успевала поймать его взгляд, но ощущала его присутствие на себе. От этого взгляда пробегала лёгкая дрожь по спине.       Он точно не боялся ее, да и она видела, как он общается с Сергеем — он довольно редко опускает взгляд, разве что из приличия, но ей в глаза он как будто намеренно отказывался смотреть. Всегда в пол или в район шеи или просто мимо. Так же, как и намеренно не прикасается к ней. Она заметила, как он напрягается, когда понимает, что есть возможность соприкосновения и мастерски избегает этого. Полина не знала почему так, возможно, то, что она колдунья и он чувствует ее силу, пробуждает в нем животные инстинкты и он таким образом с ними борется.       Полина вновь подумала о тех пристальных взглядах, которыми он проходится по ней. Если посмотреть с этого ракурса, то он совсем как хищник, следящий за своей жертвой.       Волоски на коже волной поднялись от этого осознания, Полина поежилась, стряхивая это ощущение.       Холодный, бесчувственный хищник — что может быть сексуальнее?       Она усмехнулась. В памяти возник его утренний растрепанный образ.       Все дивы, получившие человеческую форму были на удивление привлекательны. Они были так же разнообразны, как и люди, но будто были лишены тех случайных изъянов, из которых и складывается человеческое лицо.       Механизм обретения ими человеческого тела был не известен, как и многое из их биологии, о чем Полина очень жалела. Как они обретают свою внешность? Становятся похожи на хозяина, при котором произошел переход на первый уровень? Тогда хозяином Владимира явно был какой-то скандинавский бог. Надо бы его расспросить об этом.       Полине вдруг стало весело. Ей стало кристально ясно, откуда растут ноги средневековых историй о соблазнениях монахинь демонами. Думается ей, монашки и сами с удовольствием поддавались соблазну.       Она фыркнула в слух. С другой стороны, не то, чтобы у монашек есть большой выбор.       Полина подняла бокал и посмотрела сквозь плотную темную жидкость.       Сейчас ей хотелось бы вообще исчезнуть из этого мира, чтобы не ощущать давления проблем, но нет такой возможности, поэтому единственное чего она хотела, это допить вино, почитать, и лечь спать, желательно без всяких глупых мыслей.       Тихий стук в дверь отвлёк её.       О, нет, она только решила не думать глупых мыслей, а их источник тут же объявился.       Полина вздохнула и встав, открыла дверь.       Владимир стоял на пороге, со своим стандартно-невозмутимым видом, однако в его позе и опущенном взгляде читалось нечто вроде… растерянности? В руках от сжимал книгу, ту, что он брал в последний раз.       Книги, что уцелели, из спальни снова перенесли в комнату к Полине и расставили на стеллаже, поэтому он периодически обращался к ней за новой.       Он  стоял ровно, как на параде, и молчал, ожидая, когда Полина первая заговорит.       Она внутренне усмехнулась — это вот к этой мраморной статуе у нее симпатия?       — Входи, — вслух сказала она и сделала шаг в сторону, освобождая проход.       Владимир сразу прошел к книжному шкафу, а Полина вернулась к креслу у печи — теперь их там стояло два и Полина понятия не имела, почему ей в голову пришло забрать из поместья оба кресла. Но так, как будто была некая симметрия — объясняла она себе.       Она поставила бокал, который до этого так и не выпустила из рук на столик, уселась поудобнее, поджав под себя ноги и взяла в руки книгу. На этот раз классика , как будто ей не доставало страданий и она решила погрузиться в пучины меланхолии еще глубже.       Владимир ровно стоял перед стеллажом и просто смотрел корешки. Полина не знала, по какому принципу он выбирает чтиво, но подозревала, что случайным образом, выбирая первый попавшийся фолиант, выглядящий достаточно толсто и прямоугольно.       С прошлым его выбором она смириться так и не смогла. Тогда он вытянул «Домострой» — абсолютно серьёзно, без тени сомнения забрал его и читал пару дней. У Полины он был в коллекции как образец книгопечатной культуры шестнадцатого века, а не как лёгкое чтиво, поэтому, потом еще полчаса она объясняла ему, что это не инструкция, как обращаться с женщиной в XX веке, и что “пребывать в тишине и покорности” — не модный социальный тренд, а историческое недоразумение.       А до этого он ухитрился выбрать ещё более эпичную нелепость — «Феноменология духа» Гегеля — и потом честно сказал, что не понял ни одной страницы. Полина, на сомом деле, тоже, хоть и не призналась.       Сейчас он стоял перед полками с таким видом, будто снова собирался доверить судьбу своего миропонимания случайности.       — Только не учебник по картофелеводству, — пробормотала Полина себе под нос, опасливо наблюдая за тем, как его рука тянется к очередной ничего не подозревающей книге.       Рука Владимира едва уловимо дрогнула и остановилась. Он, вдруг, на секунду стал выглядеть немного смущенным. Глаза разбежались по множеству корешков и он нерешительно опустил руку. Однако, помощи не попросил.       Полина мысленно закатила глаза. Ну что за сухарь, у него язык что ли отвалится, если он о чем-то попросит?       Она поднялась и подошла к  диву, встав рядом с ним, так же обратившись лицом к полкам.       — Что хотел бы почитать? — осторожно поинтересовалась она.       На невозмутимом лице дива не отражалось больше никаких эмоций. Если он и испытывал растерянность, то она уже глубоко спрятана под слоем невозмутимости.       — Что-нибудь, на твой вкус — ответил он, слегка покосившись на Полину.       — Хммм, — протянула она — лучше не ориентироваться на чужой вкус, он может быть специфичен. Тебе вот, судя по тому, что ты хотел взять, нравится картошка — она подавила улыбку и продолжила — Давай, по крайней мере, определился со сферой, что бы тебе было интересно узнать? Приключения, наука, фантастика, человеческая жизнь и чувства, любовь…       Полина ненадолго задумчиво нахмурилась, и воскликнула:       — О! Наверное тебе понравятся детективы! — она потянулась в сторону и наверх, при этом выныривая прямо перед Владимиром в опасной близости, едва не касаясь его всем телом. Он тактично сделал маленький шаг назад.        — У меня мало, что есть, но вот — она повернулась на месте, держа в руках небольшой томик и чуть не уткнулась носом диву в грудь.       — Это… — волна странного жара окатила ее с головы до ног, но она быстро взяла себя в руки. — Это “Этюд в багровых тонах” — история о сыщике по имени Шерлок Холмс. Очень известная. Ты читал?       Она подняла на него вопросительный взгляд. Владимир стоял очень близко и, как обычно, не сводил с неё пристального хищного взгляда. Его челюсти были напряжены, а взгляд неподвижен.       Полина сглотнула.       — Читал — глухо проговорил див.       Дивам читать не запрещалось — за исключением книг о себе и о порядке их воспитания — но колдуны обычно не утруждали себя организацией их досуга. Считалось, что праздность дивов недопустима: есть свободное время — значит, можно поработать по дому или заняться чем-то полезным.       Владимир читать любил. Не всегда ему везло с колдуном, который позволял ему это делать, но если такая возможность выпадала, он с удовольствием ею пользовался.       Служа в Управлении, он имел дело с колдунами-сыщиками, а значит, и с детективными романами тоже — этот жанр оказался самым частым, что попадало ему в руки. Он читал их как учебники: каждое расследование, каждая хитросплетёная интрига будоражила его разум, заставляя выстраивать внутренние схемы, предугадывать повороты и ловушки.       — Что ж, тогда… — Полина снова повернулась к полкам.       Пространства между книгами и фигурой Владимира было совсем немного и она буквально крутилась на одном месте. Сделать шаг в сторону почему-то даже не приходило в голову — будто невидимые нити держали её там.       Она стояла и задумчиво оглядывала корешки книг, размышляя, что бы предложить диву в первую очередь, но мысли путались. Его дыхание позади щекотало кожу на шее и глупое тело отзывалось на эту щекотку роем мурашек. Она ощущала его присутствие почти физически, чувствуя слабое покалывание кожи сзади.       — Я бы хотел почитать что-нибудь о человеческих чувствах — тихий, вкрадчивый голос прошелестел у Полины за спиной.       Теплый воздух касался шеи, лёгкая вибрация его голоса заставляла сердце биться быстрее. Полина с трудом сдерживала внутренний трепет, одновременно борясь с нестерпимым желанием обернуться и встретиться с ним взглядом.       Мысли, до этого скачущие от размышлений, какую книгу выбрать, до раздражения на реакции собственного тела внезапно испарились, уступая место звенящей тишине и лёгкому головокружению.       “Это всё из-за вина” — сразу же протолкнула она мысль в отупевшее сознание.       Точно. Она просто слишком быстро выпила уже целый бокал и оно только сейчас ударило в голову.       Полина глубоко вздохнула, приводя себя в чувство и намеренно повысила голос, прогоняя до странного интимную атмосферу между ними.       — Тогда, — она чуть наклонилась вниз, едва не уперевшись бедами во Владимира, и вынуждая его сделать еще шаг назад — попробуй вот это.       Полина вытащила книгу в синем переплёте, и снова повернулась к диву. Он уже не нависал над ней холодной глыбой и ей дышалось немного легче.       — “Гордость и предубеждение” — это классика — она протянула ему книгу.       Владимир взял ее и Полина заметила лёгкую дрожь в его руке.       — О чем она — тихо поинтересовался он, раскрывая ее и пролистывая несколько страниц.       — О любви — пожала плечами Полина. — Такой, что побеждает предрассудки и социальные условности.       — Разве хоть что-то может победить предрассудки? — Владимир поднял глаза к её губам.             Его взгляд был немного рассеянным, но он ничем не выдал хоть какого-нибудь отклика на их слишком тесное взаимодействие пару минут назад.       — Если что-то и может, — ответила Полина — то только любовь.       В сердце неприятно кольнуло. Она отвернулась от дива и вернулась к столику возле кресел.       Ей срочно было необходимо выпить ещё вина. Во рту пересохло, а его близость слишком будоражила ее глупое тело.       Только она протянула руку к бутылке, как из-за её спины вынырнула рука с очень светлой кожей и непростительно длинными пальцами, которые  обхватили бутылку прежде, чем она успела её коснуться.       — Позволь мне — бархатистый голос раздался прямо над её ухом.       По спине вновь прошла волна мурашек, дыхание сбилось. Полина прикрыла глаза, пытаясь успокоить накатывающие волны жара. Он что, специально это делает? Встает близко, таращится на неё своими ледышками, помогает ей, при этом, не желает даже пальцем притронуться, избегает смотреть на нее или проявить хоть каплю эмоций. Очевидно, он чувствует все ее физические проявления. Это дивы так играют со своей едой?       Всё возбуждение, до этого кружившее голову резко улетучилось. Она даже людям не позволяет играть на своих чувствах, а уж диву тем более даст этого делать.       Владимир уже наполнил ее бокал и поставил бутылку на стол, выпрямившись за её спиной.       Она обернулась.       Да, всё как и всегда. Невозмутимость и лёд. Это только она, как дура, что-то себе выдумывает и реагирует на то, чего просто не может существовать.       — Я хотела бы побыть одна — жестко сказала она диву.       Владимир, помедлив, кивнул и, больше не задерживаясь, направился к выходу.       Полина проводив его, задержалась, закрывая дверь и бросила на дива хмурый взгляд.       Он остановился в тёмном коридоре, на мгновение повернувшись к ней. Его глаза сверкнули в полумраке коридора, словно два сапфира, поймавших слабый свет, исходящий из её комнаты. Полину вновь пробило дрожью, странным, одновременно неприятным и возбуждающим холодком. Она знала у кого глаза светятся в темноте.       У хищников.       С усилием, она плотнее прикрыла дверь, словно барьер из дерева мог защитить её от этого холодного, но притягательного взгляда.