Формула притяжения

      Когда Владимир открыл глаза, комната была уже залита утренним светом. Он моргнул, прищурился. Сколько он проспал? Судя по ощущению приятной бодрости — непростительно долго. Его никто не разбудил, что было непривычно.       В общежитии утро начиналось в шесть часов с протяжного воя громкой сирены, который не оставлял шансов поспать хоть на пять минут дольше. К восьми часам следовало уже быть готовым к ежедневному смотру: помытым, сытым и отглаженным, и стоять на построении на плацу Управления. В воскресенье “будильник” звенел в восемь утра, что было невероятным послаблением в жизни казённых дивов, еще десять лет назад и такой роскошью не баловали.       Сейчас, судя по солнцу, лучи которого едва пробивались сквозь затянутое тучами небо, было не менее десяти утра.       Он откинул одеяло, обнаружив, что так и проспал всю ночь одетый. Кожа неприятно зудела от несвежей ткани. Поскорее хотелось снять с себя пропотевшую одежду и смыть остатки усталости, налипшие за предыдущие дни.       Владимир встал с кровати, потянулся и подошел к стене, прислушиваясь.       В комнате Полины была тишина. Либо она еще спит, либо её там нет. Маленькие холодные иголки тревожности пробежали по спине Владимира — где она?       Он опрометью бросился из комнаты, и уже почти залетел в соседнюю дверь, как в конце коридора услышал протяжные, надрывные завывания. Владимир резко остановился, вслушиваясь. Звук резал слух, был то тянущимся, то вдруг взмывающим вверх, словно кто-то отчаянно пытался взять недосягаемую ноту. Он бесшумно, крадучись, пошёл по коридору к источнику шума, ступая мягко, почти не касаясь пола, и вскоре замер перед закрытой дверью.       К вою примешался отчётливый звук журчащей воды. Сквозь щель под дверью тянуло влажным теплом и тонким ароматом парфюма. В этот миг до него наконец дошло: это вовсе не плач и не предсмертные стоны. Он распознал голос — это Полина. Живая, целая и раздражающе энергичная. Она не была в опасности. Она… пела.        Владимир поморщился, когда она в очередной раз попыталась изобразить оперный пассаж, беззастенчиво насилуя ноты. В этом не было ни ритма, ни точности — только напор и самоуверенность. Он осторожно выдохнул и поспешил отступить, возвращаясь в свою комнату. Что ж, ванная всё равно занята, а оставаться здесь, прямо под дверью, было совершенно небезопасно — если не для жизни, то для слуха совершенно точно.       Владимир вернулся в свою комнату и с прямой спиной сел на кровать.       Он дождался, когда мимо его двери прошлепали босые подошвы — лёгкие и торопливые, и вышел сразу, как только хлопнула соседняя дверь. Итак он проснулся позже подопечной — в былые времена его бы за такое уже отходили плетями с серебряными кончиками — теперь следовало закончить свои процедуры по крайней мере прежде, чем она покинет комнату.       Одним невидимым движением он преодолел расстояние до ванной комнаты и запер за собой дверь.       Ванная оказалась просторной и залитой мягким утренним светом, льющимся через большие окна. Он рассеивался по светлым плитам, цеплялся за глянцевые листья многочисленных зелёных растений, делая воздух живым и влажным. Здесь всё ещё стоял пар после купания Полины, и в нём тонко дрожали ароматы душистых косметических средств — цветочные, тёплые, едва сладковатые.       Владимир положил аккуратной стопкой чистые вещи на комод, неторопливо избавился от грязной одежды и направился к душевой. Вентиль был всего один, непривычно простой. Он не сразу разобрался в механизме, пару секунд изучал его, а затем рассудил, что Полина наверняка выставила комфортную температуру, и просто откинул рычаг вверх. В следующую же секунду на голову обрушился самый настоящий кипяток. Владимир по-кошачьи зашипел и стремительно отскочил в сторону, прижимаясь к прохладной плитке.       О, Пустошь! Она моется в кипящей воде?! Интересно, существует ли горячий ад, потому что Савина явно родом оттуда.       Он осторожно покрутил рычажок, и спустя мгновение потекла приятная, тёплая вода. Владимир шагнул под струи уже без опаски. Вода стекала ручьями по его сильному, сухому телу, смывая следы пота, пыли и застывшего напряжения. С каждой минутой она вытягивала из него силы — прозрачные потоки уносили их вниз, к сливу. Он чувствовал, как усталость медленно растворяется в тепле, и, хоть отдавать силы было не комфортно и даже опасно, не мог не признать: вместе с этим приходит и расслабление.       В общежитии всё было иначе. Там в душевых шла только ледяная вода, вырывающаяся соединёнными мощными струями из ржавой, заросшей многолетним налётом лейки. Дивы и без того не любили мыться — страх перед водой был слишком древним. Под ледяную же они и вовсе отказывались заходить. Иногда их приходилось загонять силой. И чаще всего этим занимался именно Владимир, как старший по общежитию.       Здесь капли проливались на него теплым тропическим дождем, забирая вместе с силами накопленную усталость и напряжение. И, впервые за долгое время, эта потеря казалась справедливой платой.       Выйдя из душа, Владимир подошёл к зеркалу над фаянсовой раковиной, расписанной голубыми цветочными орнаментами, и придирчиво осмотрел себя. Зеркальная поверхность была чуть запотевшей, и он смахнул по ней рукой, стирая мелкие капли. Он провёл ладонью по щекам и сразу отметил отросшую заметную щетину — уже неуставной вид. Бритва была необходима. Скользнул рукой по волосам, зачесывая длинную чёлку наверх. Пока ещё терпимо, но это тоже временно.       Он внимательно оглядел своё тело, оценивая физическое состояние так же строго, как привык делать это на смотрах. Мышцы оставались подтянутыми, свет выхватывал их рельеф тенями на поверхности светлой кожи. Под кожей не было ни грамма лишнего жира — из-за этого она казалась тонкой, натянутой на выразительные, сухие мускулы. Всё выглядело достойно, но расслабляться не стоило, без регулярных нагрузок форма исчезает куда быстрее, чем приобретается. Человеческое тело дива так же нуждалось в тренировках, как и тело обычного человека — иначе оно становилось лишь слабой оболочкой, а не инструментом. В Управлении тренировки были ежедневными: либо боевая отработка в паре с колдуном, либо изматывающая физическая нагрузка до дрожи в мышцах.       Он оделся в свежую одежду, отметив приятные ощущения от чистого, качественного материала, скользнувшего по коже и бросил последний скептический взгляд в зеркало. Одежда Александра Борисовича сидела нём безупречно, но раздражала неаккуратность небритых щёк и никак не желающих лежать без расчёски волос. Сергей не догадался привезти диву его скромный набор личных вещей, а просить хозяев его нового жилища казалось… неприличным. Красносельский и так был чрезмерно великодушен к нему, не хотелось злоупотреблять гостеприимством.       Владимир застегнул последнюю пуговицу, скрывая под светло-голубой тканью рубашки ошейник, и ещё раз провёл пальцами по непослушным мокрым прядям, безуспешно пытаясь пригладить их. Времени на приведение себя в идеальный порядок уже не оставалось — и это раздражало сильнее, чем он хотел признавать.        Он вышел из ванной и по пути бросил грязные вещи в свою спальню, решив разобраться с ними позже. Шаги были точными, выверенными — привычка к дисциплине не позволяла расслабляться ни на секунду. И уже через мгновение он замер у двери комнаты Полины. Какие бы мелочи быта ни отвлекали, важно было оставаться профессионалом. Всегда.       Не прошло и пяти минут, как дверь резко распахнулась, и на порог выскочила энергичная Полина. Она что-то мурлыкала себе под нос, беззаботно, почти весело, и мелодия оборвалась на полузвуке, когда она едва не впечаталась в стоящего напротив дива.       Она скользнула по нему взглядом сверху вниз — движением быстрым, профессионально - оценивающим. И тут же отметила тонкую мокрую прядь, выбившуюся из гладкой причёски. Она висела над его высоким лбом, как несчастная сосулька, отяжелевшая от воды. На кончике пряди собралась капля — прозрачная, круглая — и спустя секунду сорвалась, ударяясь о голубую ткань рубашки и оставляя тёмное пятно.       Полина тихо прыснула, и попыталась скрыть смешок покашливанием. Вышло не убедительно.       Контраст между безупречно-идеальным Владимиром, которого она привыкла видеть и вполне-живым Владимиром был до уморительности ярким. Он держался все так же отстранённо и безучастно, но вид мокрых волос и этой одинокой пряди безжалостно разрушал его деловой образ.       — Снова слушал мое сердцебиение под дверью? — не удержалась от язвительного тона Полина.       На её лице расцвела ухмылка. Она прекрасно заметила, что див продрых начало смены. И была более чем довольна поводом его поддеть.       Владимир оставался невозмутим.       — Нет. Ты просила этого не делать, — спокойно произнёс он. — Но я услышал стоны умирающего и хотел броситься на помощь.       Он чуть наклонил голову.       — Однако… кажется, в ванной помощь тебе не понадобилась.       Улыбка стёрлась с её лица мгновенно. Щёки вспыхнули.       Вот же гадкий… сучёныш.       Она открыла рот, но слов не нашлось — только злой, короткий выдох. Презрительно фыркнув, Полина с гордым видом проскользнула мимо дива, едва не пихнув его плечом.       Губы Владимира чуть дрогнули, намекая на довольную ухмылку.       Так тебе, стерва. И что ты мне сделаешь.       В столовую спустились в молчании, там их ждал уже накрытый стол. Красносельский, как и всегда отсутствовал, Владимир уже понял, что он крайне занятой человек и ранняя пташка, поэтому не удивлялся его вечному отсутствию.       Завтрак тоже прошёл в тишине. Полина надулась, как мышь на крупу, и упрямо смотрела только в тарелку, механически ковыряясь в еде вилкой. Куски перекладывались с места на место, но почти не исчезали. Владимир не решался начать разговор. Он уже успел пожалеть, что позволил себе такую жёсткую шутку — слишком резкую для и без того хрупкого перемирия.       После завтрака Полина сразу закрылась в библиотеке, захлопнув дверь перед его носом и попросила не отвлекать её и не торчать под дверью.       Тогда Владимир решил посвятить день физическим упражнениям. Полина явно обиделась на него, а чем он мог еще заняться, если не сидеть возле неё.       Он вышел во двор вдыхая влажный воздух. Накрапывал мелкий дождик, а солнце совсем не пробивалось сквозь плотные тяжелые тучи. В поместье было действительно безопасно, но все же далеко он решил не отходить, оставался на территории, огороженной оградой.       А территория была немаленькая: на заднем дворе тянулся небольшой огород, справа раскидывалось большое поле — судя по его виду, когда-то здесь располагалась тренировочная арена для дивов. Туда Владимир и направился, чувствуя, как в теле постепенно просыпается привычная потребность в движении.       Владимир скинул рубашку, чтобы она не сковывала движений, аккуратно повесил её на спинку стула на веранде. Разулся — за неимением спортивной обуви, босиком заниматься было удобнее, чем в туфлях, — и лёгкой, упругой трусцой побежал в сторону поля. Холодная, влажная трава пружинила под ступнями, земля под ногами была мягкой от дождя.       Он сделал несколько кругов вокруг бывшей “арены”, разгоняя кровь, разминая суставы, растягивая мышцы. Дыхание выровнялось, тело послушно включилось в режим работы. Затем последовал привычный комплекс упражнений — отточенные до автоматизма движения, в которых не было ни суеты, ни лишнего жеста. Все движения точные, экономно, выверенные годами службы.       Подбежав к ограде, он резко подпрыгнул, ухватился за верхний край и проверил, сможет ли перелезть. Не смог. Поместье будто накрывал невидимый купол: стоило Владимиру попытаться высунуть руку за предел — как она упёрлась в нечто плотное, упругое, словно в стекло или в холодную стену, которой не было видно. Он нахмурился, несколько раз провёл ладонью по воздуху, нащупывая границу.       Это было… интригующе.       На миг ему захотелось проверить, выдержит ли защита его боевую форму. Мысль вспыхнула коротким, опасным искушением, но, поразмыслив, он от неё отказался. Превращаться сейчас — значило рисковать спокойствием обитателей дома.       Он быстро оббежал ограду по всему периметру , методично проверяя барьер, не пропуская ни метра. Но нигде не было ни единой прорехи. Защита казалась идеальной, монолитной. Единственное место, где он мог свободно входить и выходить, — главные ворота, через которые они с Сергеем проехали накануне.       Вернувшись на тренировочное поле, Владимир уже без раздумий погрузился в работу. Следующие два часа он с усердием отрабатывал боевые приёмы и удары, перемежая их с комплексами силовых упражнений. Удары рассекали влажный воздух, ступни с глухими шлепками уходили в раскисшую землю, мышцы горели ровным, терпким огнём. Он занимался сосредоточенно, полностью растворившись в ритме движений, не отвлекаясь ни на дождь, ни на собственную усталость.       Когда он, наконец, закончил и направился в сторону поместья, внимание его привлёк неподвижный силуэт у огорода. Кухарка Алёна замерла среди грядок и не сводила с него глаз. Её платье заметно промокло, хотя дождик всего лишь моросил, а из-под сырой косынки выбивались мокрые рыжие пряди и липли ко лбу. Взгляд у неё был одновременно настороженный, растерянный и какой-то… слишком пристальный.       Владимир прошёл мимо, стараясь держаться в стороне — ещё не хватало снова напугать её. Но девушка, будто заколдованная, медленно поворачивала голову ему вслед. Её лицо изменилось: привычная белёсая бледность исчезла, а щёки вдруг тронула неуместная, предательская румяность. Когда Владимир, уже поравнявшись, невольно бросил на неё короткий взгляд, Алёна вздрогнула, словно её застали за чем-то неприличным, и поспешно уткнулась в свои грядки, делая вид, что невероятно занята посадками.       Странная девушка. Все женщины в этом доме странные.       Когда див вернулся в свою комнату, грязных вещей уже не было, постель была заправлена, а на комоде лежал небольшой несессер с различными гигиеническими принадлежностями, в том числе и бритвенным станком.       В груди у Владимира неприятно кольнуло. Сомнений не было — это Полина распорядилась, чтобы ему выделили необходимые вещи. Несмотря на то, что он её задел. Хотя див не до конца понимал повода для обиды, она ведь и правда ужасно поёт.       Он снова принял душ, побрился и причесался, ощущая, как тело постепенно возвращается в привычную собранность, а мысли — в холодную ясность. Аккуратно сложил свои новые вещи в несессер и провел пальцем по гладкой тканевой боковине.       Еще никто никогда не относился к нему так, как в этом доме.       Когда он только услышал от Булгакова приказ, внутри у него всё скривилось. Он готовился к постоянному противостоянию с Полиной, с Александром Борисовичем, с каждым человеком и дивом в этом доме и был готов к этому. К тому, что его оставят спать на ковре под дверью её спальни, к злым словам, унижениям, косым взглядам. К попыткам приказывать ему и принуждать выполнять идиотские задания. Он был готов ко всему, с чем жил все почти триста лет своего пребывания на Земле.       К чему он был не готов, так это к тому, с чем в итоге столкнулся.       С ним говорили вежливо, даже сам колдун. У него была своя комната, большая и красивая. С огромной кроватью, теплым одеялом и подушками. Ему дали несколько комплектов хорошей одежды, усадили с собой за один стол, ничего не запрещали и не приказывали. Даже несмотря на ту дерзость, что он себе позволял в отношении Полины, он не получил никакого наказания и, даже наоборот, она проявила внимание к его нуждам, догадавшись без слов.       Эти люди как будто вообще не отдавали себе отчета, что он — не человек.       Мысль цеплялась за это снова и снова, тревожно, настойчиво. Так не должно быть. Так не принято. Это опасно, в конце концов.       Ему необходимо поговорить об этом с Александром Борисовичем. Он — колдун, и хорошо понимает эти правила. Полина, хоть и её и обучал кто-то колдовству, но она не может до конца осознавать проблему, у неё никогда не было дива.       Владимир решительно направился в кабинет Красносельского, рассчитывая, что он будет на месте.       Остановившись перед тяжёлой деревянной дверью, он на секунду замер, собирая свой привычный образ. Лицо стало бесстрастным, мышцы — спокойными, спина выпрямилась, а в глаза вернулась привычная прохладная отстранённость. Он поднял руку и уверенно постучал.       Спустя мгновение, из кабинета раздался спокойный негромкий голос, позволяющий войти.       Александр Борисович сидел за массивным столом, глаза внимательно и с интересом скользили по вошедшему диву. Владимир, как полагалось, встал на несколько шагов от стола, склонил голову и заложил руки за спину, ожидая, пока колдун даст знак начать разговор.       — Владимир, — мягко проговорил Красносельский. —  Неожиданно. Ты хочешь ещё что нибудь проверить?       — Нет. Ваш дом отлично защищён, — ответил див ровно, — я впечатлён.       — Тебе что-то не нравится или чего-нибудь не хватает? Может быть ты голоден?       — Нет, у меня нет никаких бытовых жалоб, всё на высшем уровне.       — Тогда, — мужчина слегка развел руками, — что же тебя привело?       Владимир сглотнул. Его претензия стала казаться немного абсурдной, но внутренняя уверенность говорила, что он прав.       — Как раз это то, что я и хотел обсудить.       Владимир поднял голову, но глаз на колдуна поднял.       — Я благодарен за ваше радушие, я не испытываю никакой нужды. Меня отлично кормят и хорошо относятся.       — Так и в чём тогда проблема? — с мягкой улыбкой спросил Александр.       — Вы и Полина Александровна относитесь ко мне так, будто я человек, — сказал див тихо, ровно, — а это недопустимо по отношению к диву.       На губах Александра Борисовича все ещё играла лёгкая улыбка.       — И что в этом плохого? — спросил он искренне, как будто не понимая.       — То, что я не человек. Я див. У меня есть природа, которой может быть сложно сопротивляться. Див должен бояться колдуна и знать своё место, иначе он может подавить его волю или сожрать. Это наши инстинкты.       Красносельский глубоко вдохнул, его взгляд стал внимательным и чуть серьёзным. Улыбка исчезла, руки сцепились в замок на столе.       — И что же, — он чуть склонил голову набок. — у тебя возникло желание сожрать кого-нибудь в этом доме?       Владимир чуть смутился, но виду не подал.       — Нет.       — Может, у тебя есть желание подавить волю, мою или Полины, начать управлять нами. Напомню, что ты не привязан ни к кому из нас, так что это в принципе не возможно. Но давай предположим, что это было бы так.       — Нет.       — Тогда я не понимаю сути твоих претензий. — Красносельский пожал плечами, испытующе глядя на дива.       Владимир уже и сам не понимал. У него, действительно, не возникало таких желаний, но ему всё равно казалось неправильным то, что говорит колдун. Это шло в разрез с его убеждениями.       — Я с вами всего пару дней. Возможно эффект проявится после более длительного времени. — Сказал он, и подумал, что это неплохой аргумент.       — То есть, — все так же испытующе проговорил колдун, — нам надо бы выселить тебя в сарай, вернуть вещи в которых ты приехал, кормить тем же самым, чем кормим свиней, пару раз выпороть серебряными розгами и тогда ты будешь лучше слушаться и точно нас не сожрешь?       У Владимира внутри похолодело. Он не хотел розги и сарай, продуваемый всеми ветрами. Однако, упрямая внутренняя установка напористо давила, что так и было бы правильнее.       — Владимир, я читал выдержки из твоего досье, те, что не засекречены. — продолжил Александр, не дождавшись ответа. — Судя по ним, с тобой такая тактика, как раз таки, работает в обратную сторону.       Див стоял не шелохнувшись. Только кадык слегка дёрнулся.       — Ты самый своевольный див, из всех, что были в Управлении и, судя по всему, самый стойкий, раз тебя до сих пор не удалось сломать. Половину хозяев ты подвел под ссылку, как минимум двоих убил и, что-то мне подсказывает, не от того, что они впечатлили тебя своей добротой и хорошим отношением.       Челюсти дива сжались. Он не любил, когда ему припоминали его… неоднозначные решения.       Красносельский продолжил:       — При этом, ты служили при колдунах, с которыми я знаком лично. И я не могу их отнести к жестоким или непорядочным людям. Я, хоть и заочно, но знаком с  тобой, Владимир. Эти колдуны всегда отзывались о тебе, как об исполнительном и ответственном диве, с высокими моральными качествами, который прекрасно держит себя в руках.       Взгляд Красносельского стал жёсче, в голосе, хоть он и был спокойным, появились стальные нотки.       — Посмотри на меня, Владимир. — Сила приказа зазвучала в словах колдуна, эхом отдаваясь в сознании.       Див невольно поднял на человека взгляд и заглянул прямо в его серо-голубые глаза. Они были жёсткие, колючие, колдовская сила давила через них бетонной тяжестью. С каждой секундой Владимир чувствовал, как колдун подавляет его способность к сопротивлению, его волю. Принуждает его подчиниться.       Владимир не стал спорить слишком долго. Красносельский был неплохим колдуном и отлично управлялся со своей силой. Див уважал таких людей. Он опустил глаза, давая понять, что всё понял.       Тяжесть моментально спала с его плеч. Сознание больше не ощущалось под стальным прессом.       — У нас нет необходимости держать дивов в страхе, чтобы они подчинялись. — Голос колдуна снова принял обычную, спокойно-доброжелательную окраску. — Я не использую на тебе свою силу, потому что, пока что,  в этом нет необходимости и я, естественно, ею воспользуюсь, если ты дашь для этого поводы.       — А Полина Александровна? — тихо спросил див.       — А Полина и вовсе во много раз могущественнее меня — Спокойно ответил Александр. — От матери ей достались воистину удивительные способности. Она многие годы избегала ими пользоваться, но, кажется сама судьба требует от неё вернуться к изучению своих возможностей. Ты наверняка почувствовал её силы.       Владимир сдержанно кивнул, ощущая, как внутри всплывают воспоминания о напряжённых моментах с ней, о волнах давления, которые с трудом удавалось сдерживать.       — Я понимаю всё, про наши законы и твои приоритеты, но мы как-нибудь утрясём этот вопрос в будущем. Просто, не сомневайся, Полина себя тоже в обиду не даст.       О, уж в этом Владимир и не сомневался. У неё всегда есть вариант просто начать орать в ухо диву оперную арию.       Но за фасадом ироничных мыслей крутилось осознание: Красносельский был прав. Полина, даже без опыта полного управления магией, подсознательно использовала её. И давление её силы, которое он уже ощущал, было почти невыносимым. Каждое взаимодействие с ней оставляло след — легкое дрожание под кожей, напряжение в мышцах, ощущение того, что воля может быть подавлена мгновенно.       — Почему ты считаешь, что тебя нужно держать под контролем, Владимир? — вдруг поинтересовался колдун. Он всё ещё прями и изучающей смотрел на дива, будто тот представляет собой любопытную головоломку.       — Потому что я всё ещё зверь — холодно ответил он. — У меня могут быть инстинкты и желания, сложно поддающиеся самоконтролю.       Александр Борисович слегка пожал плечами.       — Многие люди тоже плохо контролируют свои желания. Ты был на войне, видел какими они могут быть, когда их не сдерживают правила и ограничения.       Владимир хорошо помнил военное время. Не только последнюю войну с Германией, а множество войн, в которых ему “посчастливилось” побывать за свой длинный век. Люди и вправду были иногда хуже дивов, которых они так отчаянно боялись.       Он помнил, как младенцев убивали безжалостно, как женщины и девушки становились жертвами толпы, изувеченные и беззащитные. Стариков били до потери сознания, мужчин и женщин убивали без разбора. Горящие дома, разрушенные деревни, запах крови и дыма, крики отчаяния — всё это сливалось в бесконечную кровавую мясорубку, где границы дозволенного исчезали.       — Видишь ли, — продолжил Александр Борисович, — люди и дивы не такие уж и разные. Мы тоже не так давно по меркам эволюции были зверьми. Со временем, общество выработало правила, некий общественный договор, по которому каждый обязуется держать внутреннего зверя взаперти. С переменным успехом, к сожалению. Но я знал дивив, способных сопротивляться самому страшному инстинкту, во благо своего хозяина. И знаю множество людей, которые не в силах сопротивляться даже самому слабому из соблазнов.       Он вздохнул.       — Подумай об этом на досуге.       Колдун расцепил руки и уперся ладонями в столешницу.       — А вообще, скоро машина грузовая приедет, — поднимаясь громко проговорил колдун. — Поэтому, пообедай, да скажи Полине чтоб собиралась.       Див кивнул и развернулся чтобы уйти. Разговор с Красносельским оставил его слегка сбитым с толку.       — Владимир! — раздался голос за спиной, заставляя его обернуться. — Тебе не обязательно всё время ходить с опущенной головой. При разговоре нормально смотреть на собеседника. Я видел, как с Сергеем ты ведёшь себя более раскрепощенно. Не стесняйся и с нами быть свободнее.       Див медленно поднял взгляд и посмотрел на открыто улыбающегося колдуна. Он не применял силу, не смотрел с презрением, не видел во Владимире опасности. Однако сам див понимал, что ему не стоит проверять границы дозволенного.       Александр Борисович легко кивнул ему, позволяя уйти.       Владимир спустился на первый этаж, направляясь в библиотеку.       Проходя мимо столовой, он увидел Алёну, накрывающую в столовой обед. Она приметив его, вдруг зарделась, губы искривились в едва сдерживаемой улыбке, а глаза моментально уставились на пол. Она поправила за ухо и так убранную прядь и быстро выскочила из комнаты.       Владимир лишь удивленно вынул бровь и посмотрел вслед сбежавшей девушке.       Да что с ними со всеми не так?       Подойдя к двери библиотеки, он тихо постучал. Ответа не последовало.       Он попробовал снова — за дверью прозвучал тихий, раздражённый вздох, но дверь оставалась закрытой.       Владимир занёс руку, чтобы постучать в третий раз, когда дверь внезапно распахнулась и её карие, наполненные жгучим раздражением глаза уставились на него снизу вверх.       — Что тебе надо, бездушное чудовище? — резко выпалила она.       Взгляд её глаз обжег его, заставляя заставляя внутренности напрячься, и он едва успел опустить глаза куда-то в район её скулы.       — Александр Борисович велел передать, что скоро приедет грузовая машина и тебе нужно собираться. — Он старался сохранять невозмутимость.       — Что, решил совместить работу телохранителя, музыкального критика и мальчика на побегушках? — Язвительно скривилась она.       Владимир скрипнул зубами. И это к ней он испытывал сожаление? Токсичная стерва.       — Я просто шел мимо, — сдержанно ответил он, стараясь не позволить эмоциям вырваться наружу.       — Вот и иди. Мимо! — ответила она и захлопнула перед его носом дверь.       Пустошь. Еще пара дней с этой занозой в заднице и он на колени упадет перед Булгаковым, чтобы тот его вернул на нормальную работу в Управление.       Владимир, внешне спокойный, внутри закипал как чайник. Он шел в свою комнату и злость с каждым шагом усиливалась все сильнее, потому что он не понимал источника этого раздражения.       Его били, унижали и называли такими последними словами, что у этой аристократичной выскочки уши свернулись бы в трубочку. Да каждый год ему меняли хозяина и каждый из этих зелёных колдунишек пытался выместить на нем свой страх и неуверенность. За многие годы он уже настолько закалился, настолько привык не обращать внимания на слова людей, что они и вовсе перестали его задевать.       Но её слова почему то вызывали в нем шквал необъяснимого раздражения. Она слишком непонятно себя вела. То боится его, то рассматривает с похотливым блеском в глазах, то давит своей силой, то обижается на ерунду и старается подковырнуть посильнее, а потом вдруг снова проявляет заботу.       Владимир выдохнул сквозь зубы. Она просто избалованная, самовлюбленная, взбаламошная язва, именно такая, какой и следует быть женщине из благородного семейства. Это её-то он посчитал нормальной при первой встрече?       Он вошел в свою комнату и тихо прикрыл дверь, почти не хлопнув.       Он профессионал. Его не собьет с толку какая-то… ведьма.       Слабый приятный аромат отвлек его от надоедливых мыслей. Владимир осмотрел комнату и удивленно уставился на кровать.       Там, прямо поверх покрывала, лежал большой металлический поднос, доверху наполненный пирожками, судя по запаху — с мясом. Он недоверчиво обернулся, словно тайный даритель мог стоять за его спиной, но там, ожидаемо, никого не было.       Настороженно подойдя к кровати, он взял один пирожок и принюхался к нему. Пахло очень заманчиво. Откусил. На вкус — тоже потрясающе.       Владимир с тихим вздохом сел на кровать рядом с блюдом. Эта семейка сведет его с ума.              Вскоре приехал грузовик.        Пока грузчики переносили мебель, Полина вышла из поместья и даже не глядя в сторону Владимира ушла к отцовскому автомобилю. Вещей у неё с собой не было, только пачка исписанных листов.       Самому же Владимиру выделили небольшую сумку, а Светлана Васильевна пообещала на днях передать через Красносельского его рабочий костюм.       В машине ехали молча, Александр Борисович пытался завязать разговор, чтобы ослабить натянутую атмосферу, но Полина только смотрела в окно и отвечала односложно, ссылаясь на то, что её мысли заняты работой. А Владимир, сам по себе не очень разговорчивый, вообще притих и был молчалив сильнее прежнего.       В квартиру зашли все вместе. Пахло сырой побелкой, стены еще не успели до конца просохнуть.       Полина с болью в глазах рассматривала осиротевший интерьер. Она ходила по бывшей гостиной, в которой осталась только печь, к счастью не пострадавшая, да длинный — во всю стену — книжный стеллаж, который не мог похвастаться таким же везением. В нескольких местах на нем были черные обугленные пятна от молний, кое-где сколы. Книг тоже не было, те , что сохранились стояли стопками в спальне.       Она молча и тяжело вздыхая прошла рядом с поставленными в кучу горшками с цветами — некоторые удалось спасти, но зимний сад заметно поредел.       Грузчики стали заносить мебель, а Полина, собравшись, руководила процессом, что и куда поставить.       К вечеру квартира снова стала похожа на жилую.       Александр Борисович попрощался с дочерью, и протянул руку Владимиру, тот в ответ пожал её. И Полина поцеловав отца в щеку закрыла дверь. Они остались наедине.       Полина молча направилась в гостиную. Её шаги звучали приглушенно на новом ковре, только тихий скрип старого паркета выдавал её движения. Она шла не спеша, внимательно осматривая новый интерьер, оценивая каждую деталь, и словно примеряя новую обстановку к своим ощущениям.        Она обошла всю комнату и остановилась напротив большого окна. За стеклом небо уже почти очистилось от туч, и последние полосы уходящего солнца заливали комнату мягким светом. Закат окрашивал стены в розово-малиновые акварели, превращая комнату  в тонкую, нежную иллюстрацию: свет не просто освещал, он растекался по поверхности стен, играя и переливаясь, придавая им глубину и тепло. Белые, недавно оштукатуренные стены больше не казались холодным фоном; они ожили, дышали вместе с закатным светом.       Владимир тихо шагнул ко входу. Его взгляд скользил по комнате, но не задерживался ни на одной детали, кроме стоящей у окна девушки.       Услышав шорох Полина обернулась через плечо. Её лицо не было злым или напряжённым, плечи были расслаблены. На ней был объемный серый свитер, который обнимал её маленькую фигуру и делал очень хрупкой и уязвимой в этой просторной комнате.       — Я надеюсь, ты не против, что я отдам тебе свою спальню, а сама останусь здесь, — сказала она негромко. В голосе не было ни капли дневной злости или обиды, лишь лёгкая, почти робкая уверенность.       — Она хоть и небольшая, но уютная. И там много цвета.       Она обняла себя и повернулась обратно к окну.       — А здесь теперь свет. Я люблю свет.       Слова растворились в тишине и сгущающихся фиолетовых закатных тенях, впитались в окружающее малиновое пространство, окутавшее комнату мягкой, почти магической аурой.       Владимир стоял на пороге и больше не видел комнату.       Ему она не нравились. Слишком белые стены, которые казались ему  бездушными, такие похожие то ли на стены Общежития, тол ли на стерильную белизну Пустоши, где нет ни дыхания, ни жизни.       Он смотрел прямо перед собой.       И снова видел красоту.       Видел как свет ложится на неё, с замиранием сердца вновь ловя тот призрачный миг, что взбудоражил его в прошлый раз.       Розовые закатные лучи скользили по изгибу её плеч, тонко очерчивали шею, путались в волосах, разбрасывая тёплые медные искры в тёмных прядях. Ресницы отбрасывали тонкие тени на щёки, дрожа, будто крылья бабочки, а лёгкое колебание света на коже делало её облик почти эфемерным, неуловимым. Контур её силуэта казался мягким и текучим, словно сам воздух пытался обнимать её.       Она как будто сама была светом.       Тишина, хрупкая, как паутина, натянулась между ними. Владимир ощущал её дыхание, его собственное сердце замедлило ритм, словно боясь нарушить этот неуловимый миг чистой, почти нереальной красоты. Он боялся слов, боялся сделать движение, которое разрушит то, что он едва успел заметить и понять — живую гармонию, царящую здесь.       Она снова повернулась к нему, её взгляд скользнул по нему с легкой тревогой и удивительной мягкостью.       — Ты не против? — едва размыкая губы, почти шепотом произнесла она.       Закат, с каждой секундой, все меньше отдавал желтого теплого цвета и все сильнее сгущал розово-красные краски, глубже погружая мир в малиновый сумрак.       Владимир хотел ответить привычно — ровно, сухо, без эмоций, но что-то сжало горло. Воздух застрял, и его привычная уверенность вдруг растаяла.       — Нет, — наконец произнёс он. Голос получился тише, чем он планировал. — Я не против.       Слова, такие тихие, что почти тоже были шепотом, казались оглушающе громкими в этом странном закатном мареве, окутавшем их, эту комнату и, казалось, весь мир.       Полина кивнула и ее губы тронула слабая улыбка.       — Хорошо. Тогда… спокойной ночи, — сказала она, и её голос, тихий и мягкий, скользнул по комнате, коснулся его словно лёгкий ветерок, оставляя после себя чувство душевной, почти интимной, близости.       — Спокойной ночи, — ответил он, с усилием удерживая ровный тон, но сердце его предательски дрожало.       На мгновение он ещё задержал взгляд на Полине, запечатляя в памяти утонувшую в малиновом зареве комнату и хрупкую фигуру, с отсветами солнца в волосах и, развернувшись, направился в свою комнату.