Формула притяжения

Последние дни у Полины сливались в один вязкий, монотонный поток.       Она почти не выходила из кабинета — только дом, Академия и снова дом. Девушка и так не вела слишком активную социальную жизнь — не было времени, но теперь не было вовсе никаких вечеров, никаких встреч — только белый свет ламп, тихий гул вытяжки и ряды аккуратно подписанных колбочек. А еще лекции, образцы, расчеты, выписки из дневников Аверина-старшего, которые она по десятому кругу перечитывала. Она работала машинально, точно по инструкции, но мысли постоянно возвращались к одному: к утру того дня, когда всё пошло не так.       Ее привычная жизнь теперь совсем не ощущалась такой спокойной как раньше, где из угроз были разве что косые недовольные взгляды замшелых стариканов. Теперь ее не покидало ощущение кого-то, стоящего за спиной. Она не видела этого наверняка, но чувствовала кожей, затылком. К каждой незнакомой кошке или вороне, слишком долго сидящей на дереве, она относилась с подозрением — уж не див ли это в непримечательной личине ? Поначалу, она думала, что это паранойя. Через некоторое время убедилась — за ней действительно следят.       По дороге — будь то к Академии или домой — всё время мелькала одна и та же чёрная машина. Сначала — на перекрёстке, потом, будто случайно отражалась в витрине, позже ехала следом, соблюдая почти комичную дистанцию. Та же самая машина потом неизменно оказывалась неподалёку от здания Академии, стояла чуть в стороне, будто прячась, но настолько неумело, что становилось ясно — цели прятаться не было вовсе.       В Петергофе автомобилей и так раз-два и обчёлся, а в Академии личная машина была только у её отца. Поэтому, чужое авто бросалось в глаза слишком явно. В общем, господа из Управления были очень заметными. Ну, либо они не особо-то и скрывались.       Первые пару дней, особенно по вечерам — стоило выйти из корпуса, воздух будто густел. На нее накатывало легкое головокружение, в ушах появлялся звон, под ложечкой неприятно сосало. Полина не знала, что это — тревога от всех свалившихся на нее бед, или глубинная реакция ее животного подсознания на то, кого она чрезмерно ясно ощущает.       Полина предпочитала думать, что это нервы и недосып. Ну, или, возможно, тот див, Владимир. У него высокий разряд, поэтому она чувствует его силу. Или любой другой сильный див. В Управлении же, наверное, много дивов первого класса? Хотя, ей казалось странным, что к такой мелочи, как она, приставили дива высокого уровня, как будто нет дел поважнее.       Тем не менее, сердце предательски сжималось, тревога ползла липкими щупальцами по позвоночнику — неприятное чувство наблюдаля за спиной не покидало. Будто повсюду за ней следили невидимые глаза. На какое-то время это её всерьёз нервировало: ладони становились влажными, мысли — беспокойными, скачущими. Она под подозрением или что?       Но спустя пару дней острота ощущений притупилась. Напряжение смягчилось. Организм устал бояться. Тошноты и головокружения больше не было, Полина подумала, что привыкла к силе казенного дива, поэтому больше не ощущает его.       Она все так же замечала машину Управления, но уже без прежнего колотящегося сердца. Иногда даже задерживала взгляд и мысленно вздыхала. А сегодня её это почти развеселило. В происходящем появилось что-то абсурдно-театральное: нелепость слишком явной слежки, отсутствие хоть какого-то профессионального такта.       Полина поймала себя на улыбке.       Настоящее шпионское кино. С низким бюджетом. И с ней — почему-то — в главной роли.       Ну надо же, целое Управление, чтобы следить за одной женщиной с пробирками. Смешно. Должно быть, им просто скучно.       Зато Андрей стал просто вездесущ. Каждое утро приносил кофе, порывался проводить домой вечером, забегал днем “поболтать”. Его присутствие стало таким постоянным, что превращалось почти в часть распорядка дня.       Эта навязчивость раздражала, но Полина давила в себе это раздражение и оправдывала его тем, что он просто хороший человек и беспокоится о ней. Поэтому выбрала продолжать держать дистанцию: старалась быть вежливой, но деловой, ни шагом ближе. Иногда, когда он улыбался своей доброй, чуть наивной, открытой улыбкой, в ней поднималось смутное чувство вины. И тут же гасло. Он хороший парень, но это всё давно кончилось.       И, разумеется, сегодня он тоже оказался рядом — как будто знал, что будет ей нужен, хотя она его и не звала.       — Выглядишь как приведение — Андрей стоял у дверей кабинета, прислонившись к косяку.       В его руках, как всегда, было две кружки кофе.       — Ты когда вообще спала последний раз?       Полина невольно закатила глаза и поджала губы, но быстро себя одернула — “Будь вежливой”.       — Сон — для слабых духом — отозвалась она, не поднимая головы.       — Все и так знают насколько силен твой дух, — Он подошёл ближе и поставил кофе на стол. — Поля, тебе нужен хотя бы день отдыха.       — У меня нет дня отдыха.       — У всех есть возможность выделить немного времени. Сходи куда-нибудь, развейся. Когда ты в последний раз выходила в общество? В конце концов, ты дворянка, у вас же есть разные… ну, аристократические мероприятия — он смотрел на неё с легкой, поддразнивающей усмешкой.       — В то самое общество, которое  не упустит возможности перемыть мне кости за мезальянс?       Полина посмотрела на него очень пристально, это был удар ниже пояса. Андрей не обладал богатой родословной, все его предки были крестьянами и рабочими. Андрей был первым из всех поколений, у кого проявился магический дар, и кто получил высшее образование в Академии. Колдуном он не стал, но чародеем и ученым вышел достойным. Вероятно, какая-то из его прабабок провела время с барином-колдуном лучше, чем следовало. А может — как раз хуже. Когда это помещику было дело до согласия крепостной девки. А магическая кровь, если уж попала в род, умела терпеливо ждать своего часа.       Полина относилась ко всему этому аристократическому пафосу с устойчивым, годами выработанным скептицизмом. На дворе был конец двадцатого века — электричество, наука, теория эволюции, — а разговоры о «высоких родах» всё ещё звучали так, словно вокруг свистел холодный ветер девятнадцатого. Права давно уравнены, в паспорте графы «сословие» уже не существовало, так какая разница, у кого чьи предки были родовитее?       Но разница существовала — не на бумаге, а в головах. Аристократические семейства по-прежнему сидели в правительстве, управляли ведомствами, и смотрели на «простых» людей так, будто те стояли на ступень ниже по невидимой лестнице. Это презрение казалось Полине каким-то застывшим рудиментом, пережитком эпохи, которая никак не желала умереть.       Сами же аристократы расставаться с этим чувством элитарности и не думали. Они жили древними устоями: разговорами о чистоте крови, о партнерах «достойных фамилии», о землях, которые нельзя «отпускать». Смешно было наблюдать, как холят и лелеют эту иллюзию величия, в которой главное — не что ты сделал, а кто-то другой сделал что-то задолго до твоего рождения.       Полина считала, что всё потому, что половине из них, если отбросить фамилию и наследство, попросту нечем гордиться. Получив титул, доходы, право ничего не делать всю жизнь, — большинство так и не нашли себе применения. Пустые люди с громкими именами.       Девушки щеголяли на приемах, обсуждали новые платья и мечтали лишь о выгодном браке, между делом собирая сплетни. Юноши занимались приблизительно тем же, только с другой стороны: охотились за кокетками, соревновались, кто затащит в постель больше «трофеев», и панически избегали возможности жениться на одной из них.       Полине это все казалось каким-то костюмированным театром абсурда. Их семье и так досталось от светских пересудов, когда её мать выходила замуж.        Отец хоть и обладал известной фамилией, но их род давно разорился и он явно не соответствовал ожиданиям «хорошей партии». Катерина же, мало того, что принадлежала к древнему роду, так ещё и была финансово завидной невестой. Дед Полины, Севастьян Савин, владел  обширными земляными угодьями и фермами, его продукцией кормилась вся Петербургская губерния. Он был человеком старой закалки и железных принципов, и уж точно привык сам решать, кому позволено войти в его дом, а кому — даже на порог нельзя.       Когда Катерина привела в поместье высокого и тощего Красносельского, неуверенно мнущего в руках потертую шляпу, Севастьян был в ярости. Он не собирался отдавать дочь за какого-то проходимца, позарившегося на богатство глупой бабы.       Катерина была девушка дерзкая и горячая, она позволила отцу поскандалить, даже подогревала его злость всё сильнее, споря с ним. Она стояла, сложив руки и ухмыляясь, слушала, как он громыхает, смотрела на раздувающееся ноздри и пульсирующую вену на лбу. Александр же был в ужасе и не знал куда себя деть, он был совершенно неконфликтным человеком и семейная сцена приводила его в отчаяние.       Когда скандал настиг эмоционального пика, Катерина улучив паузу в отцовских  изливаниях прокричала, что она от этого проходимца беременна. Этот удар пришёлся так точно, что в комнате на секунду будто исчез звук. Красносельский от стыда чуть сквозь пол не провалился: лицо полыхало таким румянцем, что могло бы посоперничать с налитыми кровью глазами Севастьяна. Взгляд старика стал страшным, тяжелым, как молот. Но он… неожиданно умолк. Резко, будто кто-то выключил звук.       Он развернулся и ушёл. Просто так — не сказав ни слова, не топнув, не хлопнув дверью. Заперся в своём кабинете на несколько часов. Дом стоял в тишине, как перед приговором.       Когда он вышел, то смиренно дал согласие на брак, но с условием, что Катерина не поменяет фамилию и дети получат фамилию Савиных, чтобы не позорить свой род. Это было жестоко, даже унизительно и честь Красносельского, конечно, задело, но он был настолько счастлив, что вообще остался жив и не потерял любимую девушку, что лишь кивнул и принял условия.       Уже после свадьбы Севастьян понял, что дочь его надурила и никакой  беременности не было в помине, но вернуть все назад было нельзя. Да и со временем он к зятю присмотрелся, тот человеком был достойным и умным и Катерину безмерно любил. Постепенно гнев  старика утих и он простил им нахальную выходку. А может, даже — в глубине души — ею гордился. Он сам учил дочь добиваться своего, нечего теперь было жаловаться.       Зато свет не простил. Пересуды длились несколько лет, Александра обвиняли в охоте на богатство, Катерину считали полной дурой, за то, что поверила в россказни нищего хитреца. Каждую встречу, каждый визит на прием сопровождали шепоты за спиной, снисходительные взгляды, тонкие — а порой и совсем не тонкие — насмешки.       Савины-Красносельские постепенно удалились от общества и крайне редко принимали приглашения. Разговоры начали стихать, только когда карьера Александра Борисовича пошла в гору, и он занял пост заведующего кафедрой Биоалхимии. Он был противником насилия, считал, что истинная сила — в знании, потому посвятил себя науке, а не боевому колдовству. И то, находились злые языки, которые утверждали, что должность он получил благодаря богатому и влиятельному тестю.       Полина росла на всём этом. На пересудах, на кривых улыбках, на ощущении, что чужое мнение может быть ядовитым и совершенно бессмысленным. И, возможно, именно поэтому она пошла вся в мать — такая же дерзкая, свободная, несгибаемая. Мир меняется, люди становятся равнее, границы стираются — она видела это сама, много путешествуя. Полина твёрдо верила: человека определяет его суть, внутреннее наполнение, а не древность фамилии.       Она хотела жить так, как вздумается, любить так, как сердце скажет, а не так, чтобы удовлетворять чужие представления о правильном. Уже одно это вызывало раздражение у светских дам. Когда же она однажды привела безродного Андрея на одно из светских мероприятий, то её чуть не затопило выплеснутым на них ядом и жеманно-медовых издёвок. Андрей тогда был крайне смущен и растерян, как мальчишка, которого случайно затянуло в чужой, враждебный мир.        Тот вечер Полина провела с достоинством, отвечала  на поддёвки спокойно и даже жёстко, особенно на  намеки, что глупость в выборе мужчин — это у Савиных семейное. Однако, больше решила не кормить злопыхателей поводами поглумиться. Особенно, над дорогими ей людьми.       Андрей дернулся, будто её слова ударили точнее, чем она планировала. На секунду он опустил глаза, пальцы сжали чашку чуть крепче, чем нужно.       — Полин… — он тихо выдохнул, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Ну, ты же знаешь, что я… это давно позади. И никто уже… ну… не помнит.       Он понял, что соврал — и она это тоже поняла.       Светское общество помнило всё, что можно было использовать против других.       Андрей с усилием сменил тему, стараясь говорить легко:       — Я просто… беспокоюсь за тебя. Ты сейчас живёшь одной работой. Может, хотя бы на пару часов отвлечёшься? Кофейня, прогулка… музей. Что угодно. Только не этот кабинет. Ты когда-нибудь сгоришь, если будешь работать в таком режиме.       Она фыркнула.       — Не драматизируй. Я просто работаю.       Андрей нахмурился, задумчиво посмотрел на неё, словно перебирая в голове, как мягко выразить тревогу.       — Ну да. Просто работа. Просто к тебе вламываются в лабораторию и сжирают студентов. Просто за тобой теперь Управление ходит хвостом. Просто ты пашешь как проклятая. Во что ты вляпалась?       Это было неожиданно. Он отчитывает ее как ребенка, хотя никогда не позволял себе такого. Конечно, он всегда вел себя как типичный мужчина, в начале отношений пытаясь ограничить ее и перетянуть внимание на себя, но со временем сдался. Он был неглупый и чуткий человек и понимал, насколько работа важная часть ее жизни.       Она подняла взгляд. В нем не было ни крохи тепла. В голосе зазвучал металл.       — Я ничего из этого не выбирала. Это просто случилось. Ты не имеешь права обвинять меня в том, что происходит… этот балаган.       Андрей стушевался. Взгляд его стал виноватым, плечи слегка опустились, а руки поднялись в защитном жесте. В свете лампы блеснул серебристый браслет.       — Конечно, прости пожалуйста. Я… Я был не прав. Просто, ты близкий мне человек, я беспокоюсь о тебе и забочусь.       — Мне не нужна опека. Ни твоя, ни чья-то ещё — голос Полины оставался спокойным, но от него все еще веяло инеем.       Он замолчал, сжал челюсти.       — Я не опекаю… — сказал он наконец, ровно, но с едва заметной тенью напряжения в голосе. — Я просто рядом. Потому что кто-то должен быть рядом.       Полина отвернулась к окну, словно желая уйти от его взгляда.       — Есть уже кому быть рядом. Вон, смотри, на дороге — видишь?       Он повернулся. Вдалеке, на обочине дороги, стоял, как и всю эту неделю, черный автомобиль.       Андрей тихо вздохнул.       — Вот видишь — с усмешкой сказала она, не сводя глаз с машины. — У меня теперь личные телохранители. Управление заботится о гражданах. Всё под контролем.       — Поля, это не смешно.       — А мне, знаешь, смешно. Наверное, потому что всё это какой-то абсурд.       Он хотел что-то сказать, но она уже вернулась к своим записям.       Андрей только тяжело выдохнул.              Усталость давила бетонной плитой. Плечи, шея, спина ныли от долгого сидения — будто в позвоночник вбили железный стержень. Полина покрутила головой по сторонам, прогнулась в пояснице, потянулась пытаясь размять затекшие мышцы. Тихо хрустнули суставы.       За окном уже давно были даже не синие сумерки, а чернильная темнота. Она явно снова засиделась.       Разложив бумаги в некое подобие того, что она называла порядком, девушка собрала вещи, выглянула в окно, подметив, что машина следователей все стоит на том же месте, освященная теплым светом фонаря.       Полина усмехнулась.       Вот  же усидчивые ребята. Надо им хоть пирожков из столовой принести — люди работают на износ.       Полина заперла кабинет и направилась к выходу.       В пустом коридоре стук каблуков казался слишком громким. Каждый шаг звуком бил в стены, отскакивая звонким эхом.       Тревога снова стянула внутренности болезненным тугим узлом. Дыхание стало поверхностным, воздуха стало не хватать. По спине скользнула волна мурашек, холодная, будто кто-то провел кончиком ножа вдоль позвоночника. Защипало в подмышках и тело тут же покрылось липким, предательски холодным потом.       Коридор впереди тянулся длинной пустой трубой, с вереницей дверей по бокам. Тусклый свет ложился пятнами на линолеум, оставляя между ними полосы густой тени. Казалось, что ещё мгновенье, и нечто вырвется из одной из дверей, разорвет её, сметёт, а ей останется только бесконечная тьма.       Девушка сбавила шаг. Она осторожно переставляла ноги, стараясь ступать тише и мягче.       Она сама не знала зачем это делает, рациональная часть мозга понимала, что див услышит ее топот за десятки метров, а еще раньше почувствует ее запах. Как и пронзительный запах ее страха, которым от нее несет за версту. Однако другая часть мозга, более древняя, не подчиняясь гласу разума, заставляла потеть, холодеть, бледнеть от ужаса и ступать тише, словно зверёк, избегающий хищника.       Полина ненавидела это состояние. Окружающие считали ее очень смелой, за то, что она всегда шла против системы, спорила с авторитетами, высказывала идеи, которые в обществе считались на грани крамолы. Вот только они не знали, с каким трудом ей это дается.       Она ужаснейшая трусиха.       Легко быть смелым в области, в которой ты как рыба в воде. В ситуациях, которые нельзя контролировать Полина терялась и чувствовала всю гамму физических ощущений паники. Тем более, когда речь шла о самых совершенных хищниках, что она знала — о дивах. Особенно о них. Особенно учитывая, что  контролирует их не она, а другой человек.       Во время учёбы в Академии, ей было не просто, только природное упрямство и жесткое воспитание классных дам помогали ей брать себя в руки.       Она глубоко вдохнула на четыре счета и медленно выдохнула через рот. Это все глупости. Див, напавший на её студентов больше не сунется сюда, это было бы глупо. Тем более, за ней следят люди из Управления, не важно по какому поводу, но они вряд ли дадут ей умереть.       “Если они конечно успеют” — язвительно добавил внутренний голос, и по коже снова пробежал холодок.       Полина нахмурилась, раздражаясь на свою трусость и намеренно ускорилась, отбивая каблуками звонкий ритм,  будто громкие звуки её  шагов могли вытеснить тревогу и напугать любое чудовище своей уверенностью.       Ей оставалось совсем немного — один коридор, поворот, на лестницу, потом фойе и дверь наружу.       Мертвенно-белые потолочные лампы горели редкими оазисами света — в начале и в конце, оставляя середину в вязком полумраке. Та лампа, что в конце еще и неравномерно мигала, как глаз человека с нервным тиком.       Полина уже прошла больше половины, когда услышала за поворотом шаркающий звук. Она резко остановилась. Вся бравада как то резко испарилась и сердце зашлось неровным трепетом.       Коридор снова давил на неё стенами, выжимая из лёгких кислород, грудь сдавило от ужаса. Каждая дверь опять казалось потенциальной угрозой.       Она затравленно обернулась и снова пристально посмотрела на угол за которым скрывалась парадная лестница. Прислушивалась к звенящей тишине, прерываемой лишь периодическим гудением нервно мигающей лампы, но никаких посторонних звуков больше не было.       Моргающий мертвенно-холодный свет словно играл с ней, заставляя шагнуть вперёд, в темноту.       Она двинулась, медленно, считая шаги.       Шаг. Ещё шаг. Тишина будто сгущалась, обволакивая ей ноги, затрудняя движение. Коридор вытягивался, становился длиннее, чем должен быть, и дрожащим свет проклятой лампы казался всё более тусклым, как будто вот-вот погаснет.       Что это дрянная лапа и сделала. Свет моргнул и исчез окончательно.       Тьма легла на неё, плотная, опасная, неизвестная. И от того жутко пугающая.       Впереди снова скрипнуло — будто кто-то шаркнул ботинком по линолеуму.       Полина замерла. Сердце билось в районе горла. От паники она уже едва соображала и лишь усилием воли оставалась в здравом уме. Воздух почти не проходил в легкие, но она, кажется и не замечала, стараясь вообще не дышать.       Внезапно, ей в глаза ударил луч света. Он вспыхнул так близко и так ярко, что мир на миг превратился в белую вспышку. Девушка инстинктивно закрыла лицо руками, потеряла ориентацию — и именно тогда, из-за ближайшего угла, почти впившись в слепящую белизну, выскочила тёмная тень.       Полина взвизгнула — коротко, сорвано, — и инстинктивно зажмурилась, прикрывая лицо руками. Сердце врезалось в рёбра так сильно, что ей почудилось: ещё секунда — и оно пробьёт грудную клетку.       На удивление, тень тоже отреагировала почти так же: раздался глухой, сиплый вскрик, больше похожий на процеженный сквозь сжатые зубы ругательный звук, а затем — судорожный приступ кашля.       Она осторожно открыла глаза. Перед ней стоял невысокий, коренастый мужик лет сорока с чем-то: широкие плечи, плотная фигура, густая тёмная борода, в которой запуталось пару седых нитей. На нём была рабочая куртка, в одной руке болталась связка ключей, а в другой он всё ещё держал тот самый фонарик — направленный прямо ей в лицо, отчего глаза неприятно резало.       Он тоже выглядел испуганным: брови подняты, рот приоткрыт, грудь всё ещё вздрагивает от кашля.       — Ваш благородие, я чуть богу душу не отдал! Вы что ж по ночам тут бродите так… Без звука?!        Полина, едва удержав равновесие, отступила на шаг, спиной упираясь в холодную стену. На мгновение ей показалось, что ноги перестали её слушаться, и она не в силах больше держаться скользнула вниз, прижимая дрожащую ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Она ощущала, как испарина выступила на лбу, и только теперь поняла, насколько сильно дрожат пальцы.       Мужик, наконец, полностью опустил фонарик и заморгал, пытаясь и сам прийти в себя.       — Вы вообще… кто? — голос Полины дрожал, и был сиплым.       — Да ясно ж кто, сторож!       Он выглядел растерянным — словно не знал, кого в этой ситуации надо успокаивать первым: её или себя.        — Див то ваш, то ли убёг, то ли пожрали его. Меня и взяли, пока вам нового не выпишут.       Мужик, словно опомнившись от испуга, быстро подбежал к девушке.       — Да что ж вы, барышня, расселись то, давайте помогу вам — он взял ее за локоть и помог подняться. Ноги у Полины были ватные и плохо слушались. А мужик тараторил, как заведённый, больше для того, чтобы прогнать собственный страх.       — А я на обход территории пошел, смотрю свет горит, думаю, не порядок. Мне строго настрого наказали всех полуночников гонять. Я и пошел проверять. А вы, видать, уж и комнатку свою закрыли да вышли. А я на ухо тугой, вы и крадётесь так тихо, как мышка и лампа  ещё эта, дрянь, потухла, черт бы ее побрал…       У Полины в голове шумело. Она слышала бубунеж сторожа, но плохо понимала смысл слов.       Они медленно шли по фойе, а сторож продолжал поддерживать ее под локоть и его болтовня звучала как спасательный круг — обыденная и глупая, но отрезвляющая.       Господи, ну и идиотка, — подумала она. — Сама себя накрутила, до обморока довела...       Они дошли до выхода и мужчина отпустил ее руку, видя что к ее лицу возвращается цвет и идет она уже увереннее.       — Вы как барышня? До дому-то дойдете? Ночь уже, может кому позвоните, мужу своёму, пускай встретит вас.       — Нет. — Звук вырвался какой-то сиплый. Она прочистила горло. —  Нет. Спасибо вам, я в порядке и идти мне недалеко совсем.       Она ободряюще улыбнулась.       — Простоите меня пожалуйста, я тоже вас перепугала до смерти.       — Да, будет вам — мужчина с кряхтением махнул рукой.       Полина кивнула и открыла массивную деревянную дверь.       — Доброй вам ночи.       И вышла на улицу.       Свежий, влажный воздух ударил ей в лицо. Он пах землёй и дождём.       Она стояла на крыльце, вдыхала полной грудью. В груди еще колыхались отголоски пережитого ужаса, но сердце уже билось ровнее.       Напряжение постепенно отпускало, и стало даже смешно.        Вот дурочка, — подумала она. — Испугалась сторожа. Молодец, доктор наук.       Она шагнула на лестницу, когда голос за спиной окликнул её:       — Барышня!       Полина обернулась. В дверях стоял сторож и луч света из-за открытой створки растекался по мраморному крыльцу, обтекая его темную фигуру.       — Вы осторожнее будьте,  шагайте по светлому.       Мужчина смотрел на неё с искренним участием и какой-то отеческой строгостью.       Полина снова улыбнулась и кивнула.       Она последовала совету и вместо того, чтобы как обычно срезать дорогу и пойти тропинкой через густой парк и выйти в одну из боковых калиток, пересекла весь двор и выйдя к дороге пошла по освещенному тротуару.       Так было чуть спокойнее. И так её шпионам будет легче за ней следить       Ходить в темноте теперь стало… не комфортно.              Через несколько минут за спиной тихо завелась машина. Фары скользнули по асфальту, отражаясь в мокрых лужах.       Полина шла не оборачиваясь. Машина тихо преследовала её, но это больше не раздражало. Она чувствовала себя не одиноко. Наличие людей, пусть и на некотором расстоянии, успакаивало и давало хрупкое чувство защищённости.       Но расслабиться всё равно не получалось.       Подсознание, обострённое после всех событий, ловило малейшие намёки на угрозу — и иногда реагировало сильнее, чем следовало бы.       Ей казалось, что там, за границей света от фар и фонарей — кто-то ещё идёт.       Тихо, без звука. ***       Выходные прошли почти обыденно, даже уютно. Она вняла совету Андрея и дала себе передышку.       В субботу Полина с утра села в электричку и поехала в Петербург — в Национальную библиотеку.       День был серым, мокрым, с мелким моросящим дождём, но ей это даже нравилось — дождь был предвкушением весны, обещанием тепла, которое вот-вот просочится в город.       Сумка с записями, термос с кофе, шерстяной шарф, запах старых книг — всё это возвращало ей чувство нормальности, будто никакого Управления, убийств  и слежки не существует.       Она рылась в старых каталогах, листала потрёпанные монографии о дивах и их природе. Большинство — откровенный бред или древние богословские споры о «душе, бессмертной или поглощенной и исчезнувшей в чертячьем отродье».       К сожалению, ничего стоящего, кроме до дыр зачитанных трудов Аверина, она не нашла. Всю историю дивов считали просто чертями из ледяного ада и не видели в них научного интереса. Достаточно было того, что научились их подчинять. А как это все работало, мало кто интересовался.       Полина считала это чудовищным упущением.       Дивы обладали потрясающей природой — живучесть, выходящая за рамки человеческого понимания; способность к превращению в демоническую форму; еще одна, куда более странная — к трансформации в поглощённые объекты; феноменальная память; уникальные магические силы, которые были у каждого из них… Как у каждого колдуна существовала собственная способность, так и у каждого дива имелось своё магическое ядро, оружие, выражающее их суть. А ещё, взаимодействие между дивом и колдуном, их магическая связка, то, как они влияют друг на друга…       Да буквально каждый аспект был интересен, и в каждом были не просто белые пятна, а целые пустыни незнания, размером с Пустошь. Люди предпочитали не смотреть туда, не узнавать, не изучать. Страх делал их слепыми и довольными собственным невежеством.       Полина тоже боялась, но страх не отменял восхищения. Она видела в этих существах не чудовищ, а прекрасное, сложное творение природы — пугающее и завораживающее одновременно.       Не будь она женщиной, она пошла бы по стопам Аркадия Аверина. А может, и такой трусихой не была бы, если бы её оружие не было таким…       Оружие.       Почему-то все колдуны называли свой дар “оружием”, хотя это была Способность. Способность управлять стихиями или явлениями. Часто магия колдуна спустя годы тренировок  трансформировалась в настоящее оружие — меч или плеть. И почему большинству мужчин всё необходимо превратить в орудие насилия?       Её отец, например, владел магией воды. Распространённая способность. Но он никогда не стремился стать боевым магом и за это злые языки считали его слабаком. Он использовал своё умение в основном для того, чтобы веселить семью. На лужайке перед поместьем он создавал многоуровневые фонтаны, которые взлетали почти до солнца и падали россыпью сверкающих капель. В солнечные дни эти капли превращались в радугу — и маленькая Полина бегала по зеленой траве, ловя её ладонями.       А уж в день Ивана Купалы…       В тот день никто не мог чувствовать себя в безопасности. Что могли они с матерью противопоставить колдуну воды , вооружённому бесконечной стихией и озорством? Отец подкрадывался из-за углов, окатывал их мощными струями и с заливистым смехом убегал от возмущённых, визгливых криков Катерины.       Теплые воспоминание и общее спокойствие пасмурного дня ещё немного согревали грудь, когда Полина вернулась в привычную будничную рутину. Лёгкость выходных растворялась, уступая место рабочей собранности.       В воскресенье она уже полностью переключилась на работу: готовилась к лекциям — писала конспекты, рисовала на полях схемы формул, параллельно обдумывала где бы раздобыть плоти дива.       Новая неделя так же было удивительно однообразной — с серыми утрами и кофе от Андрея.       Сторож в Академии теперь ревностно гонял всех жаждущих поработать в нерабочее время (Полину), и теперь, засиживаться дольше восьми вечера  или в выходные стало невозможно.       Страх как-то сам собой растворился.       Никаких странных ощущений, никаких неожиданных магических всплесков, никакой внезапной тревожности больше не наблюдалось. Даже машина Управления как будто реже стала попадаться на глаза.       “Наверное, успокоились. Или решили, что я просто скучная зануда.” — думала Полина, но её это не расстраивало. Она наслаждалась наступившим покоем и тем, что тревога наконец ослабила свою хватку и она больше не ощущает разражающе-сжимающего желудок чувства.       Да и Андрей стал вроде... терпим.       Он все так же приносил кофе, болтал ни о чём, был рядом. Иногда Полина позволяла — просто чтобы не быть одной.       Она даже почти поверила в то, что всё закончилось.       Будни окутали её привычным ритмом, как мягкая паутина.       Она чувствовала себя снова собой. Уверенной, твердой и живой. И не трясущейся от страха.       Сегодня она вернулась домой уставшая, но довольная. Отец обещал добыть ей кусок дива. Он был знаком с начальником Управления — Булгаковым, а в его подчинении был так же тренировочный комплекс, где дивы сами благополучно отрывали куски друг от друга во время тренировок. Отец обещал посетить арену и законсервировать для нее часть тела, если таковая появится.              Полина осознавала, что этот её принцип — детский и совершенно нерациональный. Дивы регенерировали поражённые участки с невероятной скоростью; для них потеря конечности была временным неудобством, а не увечьем. И всё же… Она не могла отмахнуться от мысли, что боль они чувствуют настоящую. Что каждое повреждение — не просто биологический процесс, а опыт, который проходит живое существо. Ей было важно, почти мучительно важно, чтобы материал попадал к ней добровольно и без насилия, насколько это возможно. Чтобы никто не страдал зря. Но объяснить дивам, зачем ей их плоть, она не имела права, потому что пришлось бы объяснять и их владельцу. А с низшими дивами говорить и вовсе было бесполезно — большинство из них были слишком примитивны для подобных разговоров. Поэтому она выбирала не торопиться и получать материал для тестов по мере возможности. К тому же исследования были для неё сейчас не главным проектом, а личной, тихой, но упорной линией поиска истины — той, что никуда не исчезла, даже под тяжестью текущих событий.       Всю прошедшую неделю погода была просто волшебная, солнечная и по-настоящему весенняя, чувствовалось приближение мая. Сегодня днем припекало особенно приятно, поэтому Полина прогулялась немного после работы. Чувствовала она себя прекрасно.       Она вошла в квартиру, легко покачивая бёдрами под тихий мотив, который мурлыкала себе под нос. Она первым делом скинула туфли и с облегчением выдохнула — те с глухим стуком упали на коврик.       Проходя в гостиную, она на ходу расстегнула пальто, бросила его на спинку кресла и подошла к любимому проигрывателю у окна. Осторожно извлекла пластинку из картонной обложки, провела пальцем по знакомому шершавому краю и опустила диск на платформу.       Игла легла в канавку с едва слышным щелчком — и сразу же по комнате разлился мягкий, чуть туманный звук: нежная мелодия с пленочным шорохом и приятным голосом итальянской мадонны. Холостяцкая квартира ожила, наполняясь теплом, ритмом и иллюзией присутствия ещё кого-то.       Её квартира была небольшой, но уютной. Кухня, гостиная, да спальня. По размеру вся квартира - как пара комнат в их поместье. Но ей нравилось жить самостоятельно. Нравились два больших окна в гостиной, которые выходили на узкую улочку с редкими прохожими. Днем здесь всегда было много света, а вечером — мягкие блики от фонарей ложились на стены длинными полосами.       Нравились высокие потолки с лепниной по периметру и обилие цветов, которых было слишком много для одного человека.       Одна из стен была полностью скрыта массивным книжным стеллажом. Магия, алхимия, биология, история, труды Аркадия Аверина всех изданий, и даже редкие старинные фолианты. Другие были оклеены модными обоями с цветочными мотивами.       В углу красовалась старинная изразцовая печь цвета глубокого малахита с вычурным навершием . Она редко пользовалась ей по прямому назначению, но зимними вечерами любила подтащить к ней кресло, открыть топку и просто сидеть рядом, ощущать исходящее тепло и наслаждаться светом огня.        У одного из окон располагалось широкое кресло, — её излюбленное место. На его мягких подлокотниках уже появились вмятины — результат долгих часов чтения. Рядом стоял торшер с тёплым рассеянным светом. У другого окна — круглый стол со стульями. По задумке, это должна была быть столовая зона, но гостей у Полины почти не бывало, поэтому стол давно превратился в рабочий. На его поверхности теснились стопки книг, конспекты, схемы, раскрытые журналы, и её перьевая ручка — слегка обгрызенная на конце.       Красный огромный персидский палас, который она притащила из поместья, завершал и уравновешивал интерьер. Его тонкий, чуть потёртый ворс хранил запахи дома и детства — смесь старого дерева, сушёных трав и каминного тепла. На сложных витиеватых узорах, где переплетались виноградные лозы, птицы и странные восточные символы, мягко гас свет уходящего дня. Палас занимал почти всю гостиную и связывал пространство воедино: успокаивал яркую разношерстность цветов в горшках, «приземлял» высокий потолок, делал комнату более теплой и уютной.       Полина пританцовывая и напевая в такт итальянке прошла в ванную комнату и включила воду, позволяя ванне лениво наполняться горячими струями. Пар начал медленно подниматься, заполняя помещение мягким туманом.       Она вышла на кухню и, открыв холодильник, скептически выгнула бровь, рассматривая почти пустые полки. Банка маринованных огурцов, кусок старого сыра, недельной давности лимон, наполовину засохший… Ничего, что стоило бы внимания.       — Прекрасно, — пробормотала она себе под нос. — Ужин аристократа.       Не желая забивать голову бытовыми пустяками, она быстро схватила бутылку красного вина и с облегчением захлопнула дверцу холодильника.       “Sara perche ti amo. E mi fai battere il cuore. Sembra un sogno…” — голос с пластинки заливал квартиру солнечным итальянским теплом, и Полина подпевала уже почти во всю силу, размахивая свободной рукой как дирижёр.       Она выдвинула несколько ящиков подряд, пока не нашла штопор, забившийся куда-то в угол между кулинарной книгой, которую она не открывала с момента, когда её подарили, и засохшим овсяным печеньем.       — А вот и ты, мой герой, — торжественно произнесла она, вкручивая спираль в пористую пробку.       Пробка выскочила с сочным хлопком.       Полина прищелкнула языком, точно повторяя этот звук, и довольно улыбнулась, словно это был маленький, но совершенно заслуженный праздник.       Насыщенная бордовая жидкость потекла в бокал на высокой ножке. Полина подняла его к свету, внимательно глядя сквозь гранатовый перелив — будто оценивая не вино, а само настроение вечера. Она чуть покрутила бокал, вдохнула терпкий, глубокий аромат и довольно прикрыла глаза.       — За вас… — с театральной серьёзностью произнесла она, чокнувшись с бутылкой, как будто та была старым товарищем. Стекло мелодично звякнуло, и это крошечное одиночное "тинь" неожиданно согрело пространство сильнее, чем любой камин.       Полина улыбнулась краешком губ, пригубила вино и, покачивая бокалом в такт музыке, вернулась в ванную, где уже поднимался густой пар. Вечер обещал быть идеальным — тихим, ленивым, исключительно её.       Она добавила пару капель масла розмарина, зажгла свечи и мягкий золотистый свет заполнил пространство.       Девушка расстегнула вдруг ставшее тесным и неудобным платье, позволяя ткани мягко соскользнуть с плеч. Оно тихо шуршало, сползая вниз по её телу, и Полина, не глядя, отфутболила его носком в коридор. Чулки, которые целый день впивались в кожу, отправились туда же — вместе с изящным французским бельём, красивым, но совершенно неуместным в вечер, который она решила посвятить только себе.        Она вынула шпильки из прически, и волосы с довольным шелестом рассыпались по плечам тяжёлой волной. На секунду Полина замерла, наслаждаясь легкостью, и она глубоко вдохнула, массируя затекшую кожу.       Подойдя к зеркалу во весь рост, она медленно провела взглядом по собственной фигуре, как будто смотрела на кого-то со стороны. Повернулась вполоборота, оценила линию талии, осторожно коснулась ладонью бедра. Живот все ещё плоский, зад подтянутый. Хотя, стоило бы вспомнить про физические упражнения. Она качнула бедром, щурясь критически, как строгий мастер, оценивающий скульптуру.       — Жить можно, — в конце концов пробормотала она с лёгкой ухмылкой.       Достаточно налюбовавшись, она перехватила волосы одной рукой, чтобы не мочить их сразу, и не особенно грациозно перекинула ногу через бортик ванны. Горячая вода жадно обхватила ступню, Полина тут же шикнула сквозь зубы, но не отступила — осторожно опускаясь всё ниже, пока тепло не накрыло её целиком.       Как только тело коснулось воды, оно мгновенно обмякло, растворяясь в тепле. Лёгкий аромат розмарина, смешиваясь с паром, окутывал её, расслабляя мышцы и успокаивая дыхание. Мысли становились тягучими, плавным, как медленно текущая вода. Полина подпевала голосу с проигрывателя, время от времени поднимая бокал с красным вином, делая маленькие глотки, которые растекались теплом по телу и ещё сильнее расслабляли разум.       Спустя какое-то время вода стала остывать, а кожа некрасиво сморщилась. Полина потянулась, нехотя выскользнула из ванны и, зябко передёрнув плечами, ступила на мягкий коврик.       Достав из шкафчика сразу все свои крема , она поочередно намазалась и укуталась в махровый, пушистый халат, выходя в квартиру и распространяя облако приятных ароматов.       Она устроилась в любимом кресле у окна, захватив книгу, и поставила на торшерный столик ещё один бокал вина. На этот раз это была не научная литература, а какой-то глупый любовный роман. Сегодня ей не хотелось ни о чем думать, ни о работе, ни о тревогах дня. Лишь уют, тепло, вино и мягкий шелест страниц — всё, что нужно для полного отдыха.       Когда Полина открыла глаза, сначала ничего не поняла: комната окутывалась мягким полумраком. Медленно приходя в себя, она заметила, что часы на стене показывают три ночи.       Тишина за окном казалась почти осязаемой, а густая и непроглядная темень давила на сознание.       Видимо, она случайно задремала, позволив усталости и расслаблению взять верх. Пластинка давно закончилась, игла тихо шуршала по бумаге, издавая приглушённый звук, который казался одновременно знакомым и слегка тревожным.       Полина со вздохом поднялась, потянувшись, и подошла к проигрывателю, чтобы выключить его. Затем шагнула к торшеру, чтобы погасить свет. Её взгляд невольно упал на бокал с вином, который стоял на маленьком столике. Жидкость, сначала гладкая, как стекло, едва заметно дрогнула, позволяя мелкой ряби пройти по поверхности.       Девушка повернулась к окну. Из-за горящего света лампы внутри квартиры, все что было снаружи скрывала непроглядная тьма. Как будто она вглядывалась в плоскую бездну. В отражении стекла, как в зеркале, виднелся только её силуэт в мягком халате, с длинными распущенными волосами. Уже позабытое чувство тревоги червячком шевельнулось в животе.       Продолжая смотреть окно, она потянулась к кисточке на торшере и, на секунду замявшись, дернула за неё. Свет погас.       Сердце гулко стукнуло, а потом пропустило удар.       Глаза расширились от ужаса.       На мгновение мир будто замер, озаряя комнату и стоящую у окна девушку лунным бледным светом, а потом взорвался волной осколков.       Черная, огромная масса ворвалась в окно, выбивая стекла. Осколки сыпались на пол, звеня и разлетаясь во все стороны, а с ними хлынули прохладный вечерний воздух и звук грома разбившегося стекла.       Инстинкт сработал быстрее мысли — ладонь взметнулась, и перед ней золотыми всполохами раскрылся магический щит. В ту же секунду чудовище влетело в него всем своим весом. Раздался сухой треск и Полину отбросило назад, к стене с книгами.       Её щуплое тело влетело в дубовый стеллаж и из легких выбило воздух, а затылок пронзила тупая боль. Она рухнула на пол и книги посыпались вместе с ней — тяжёлые, пыльные, острыми углами бьющие по плечам и спине. Она тряхнула головой и не давая себе возможность задуматься о чем-либо, быстро отпрыгнула в сторону, выставляя перед собой щит, уже после первого удара имеющий трещины.       Её очки слетели и  мир превратился в размытый водоворот теней. Она не могла разобрать, как именно выглядит див, напавший на неё. Лишь смутно ощущала мощь, исходящую от него, — как жар от раскалённой печи. В её расплывшемся зрении чудовище представляло собой дрожащее чёрное пятно, вытянутое вверх, стоящее на двух ногах и с длинным острым хвостом.       Монстр зарычал и метнулся к ней с нечеловеческой скоростью, снова врезаясь в ее и так не самую мощную защиту. Полина отлетела на добрых пару метров и приземлилась на свой обеденно-рабочий стол, повалившись вместе с ним на пол. Боль взорвалась вспышкой где-то в рёбрах, дыхание снова сбилось, во рту появился привкус металла. Следующего удара ее щит уже не выдержит, придется использовать…       Мысли рваными, обожжёнными страхом обрывками метались в голове. Полина, едва удерживая дрожь в руках, судорожно шарила по полу, проводя пальцами по холодному паркету, по упавшим книгам, по обломкам стекла — в отчаянной надежде ухватиться хоть за что-то, что можно назвать оружием. Но что она, черт побери, могла противопоставить демону? Ударить его томиком «Основ алхимии» по лбу? Или, если уж совсем припечёт, прочитать ему вслух лекцию о «Кинетических закономерностях и термодинамической стабилизации комплексных неорганических соединений в многофазных системах» — и надеяться, что он сдохнет от скуки раньше, чем она?       Пальцы наткнулись на что-то холодное, металлическое. Полина судорожно сжала находку, поднесла ближе к глазам и, щурясь, наконец разглядела — вилка. Она чуть не расхохоталась от нервного исступления.       Храни господь их домоправительницу из поместья, что она всучила Полине это фамильное серебро, в попытке облагородить её жилище, хоть та и сопротивлялась. Тогда она едва сумела отбиться от навязываемого серебряного сервиза, но одна вилка всё же перекочевала в сумку “на всякий случай”.       Ну что ж. Вот он — "всякий случай".       Она перекатилась на спину и перехватила вилку покрепче, как кинжал, хотя руки дрожали как листья на ветру. Перед глазами дрейфовал размытый силуэт чудовища, черный и неестественно высокий, с хвостом, который рассекал воздух, как живой кнут.       Она держала перед собой слабый, едва светящийся щит. Вилка в руке давала слабое, абсурдное чувство контроля. Она сглотнула.       Если уж умирать — то хотя бы с оружием в руках, как приличная девушка из хорошей семьи.       Стол, который был ее укрытием, внезапно с грохотом отлетел в сторону. Полина инстинктивно втянула голову в плечи, прижимая локти к телу. Лишь одно мгновение — короткое, как удар сердца — было у неё на осознание происходящего. В это мгновение она собрала всю свою силу, всю концентрацию в единый магический импульс.       Тень рванулась к ней.       Время вдруг словно свернулось, стало вязким и плотным.       Звуки вокруг утонули, опустились куда-то вниз, звучали глухо, будто она погружалась в бездонную глубину. Каждый её вдох отдавался в ушах низким давящим гулом. Пульс бился так громко, что заглушал всё остальное.        Полина подняла глаза и увидела прямо перед собой морду дива с раскрытой круглой пастью. Ряды длинных клыков воронкой уходили в глубину глотки зверя, все уменьшаясь по мере отдаления от пасти. И эта клыкастая бездна очень медленно, по миллиметру приближалась к лицу девушки.       Полина не давала себе времени на размышления. Резким движением она протянула руку и всунула серебряную вилку в пасть дива, втыкнув её вертикально между рядами клыков и прыгнула вперед, прямо за спину чудища.       В этот же момент пелена спала, время снова обрело привычный ритм. Дом содрогнулся от дикого, оглушительного рева существа. Стекла целого окна зазвенели в раме, и Полина зажала уши, ощущая, как вибрация рикошетом проходит от стен и пола, заставляя сердце колотиться в груди с удвоенной силой.       Входную дверь в коридоре вынесло мощным ударом.       Нечто, похожее на смесь собаки и кабана пронеслось мимо и с визгом кинулось на ревущего дива, вцепившись ему в шею.       — Савина, беги! — выкрикнул кто-то сзади.       Полина застыла, а рядом с ней мгновенно оказался колдун из Управления, выставив перед ней магический щит.       — Но… — Полина едва соображала.       — Живо, мать твою! — Колдун уже не обращал на нее внимания и бросился помогать своему диву, пуская разряды электричества из рук.       Под вспышки молний и какофонию звуков, Полина, как была — босиком и в халате, по разбитым стеклам выскочила в подъезд. И не успела пробежать один пролет, как врезалась в преграду.       — Поля!       Она замерла.       — Папа..?       Отец.       Его лицо было перекошено от страха, глаза сверкали бешеным блеском. Он был без верхней одежды — только в рубашке, галстук соскользнул набок, руки дрожали, судорожно сжимая плечи девушки.       Как только к нему пришло осознание, что она в порядке, во взгляде мелькнуло болезненное облегчение.       — Господи, ты что здесь делаешь?! — голос Полины сипел от паники.       — Потом! — крикнул он. — Беги к машине!       Он дернулся к лестнице, но она вцепилась в руку, не давая уйти.       — Там… Ты не знаешь! Я не брошу тебя!       — Поля! — голос стал железным, командным. — Делай, что я сказал! В поместье! Живо!       Она хотела возразить, но сверху прогремел грохот. Потолок дрогнул, посыпалась пыль.       Отец толкнул её к лестнице, почти силой.       — Быстро!       Полина мялась ещё мгновение, глядя как отец забегает в её квартиру и сорвалась с места.       Она вылетела из парадной, не чувствуя холода асфальта под ногами. Машина стояла в двух шагах. Полина  дрожащим непослушными пальцами дернула ручку дверцы и рухнула на водительское сидение.       Руки тряслись, страх за отца и общая паника мешала мыслить. Она в очередной раз поблагодарила судьбу за свое фантастическое везение и то, что отец учил её любым навыкам, которые могли пригодиться. Например, водить машину.       Она крутанула ключ зажигания, и мотор взревел, вибрируя через руль в ладони.       Взгляд скользнул по боковым зеркалам, в которых отражался её дом и окна квартиры. Свет внутри метался яркими вспышками, слышался чудовищный визг и грохот.       Она выжала газ до пола.       Полина не помнила, как добралась до поместья.       Сердце колотилось как сумасшедшее, норовя пробить грудную клетку. Мокрые ладони скользили по рулю, а в ушах стоял белый шум.       Когда она, наконец, остановилась у ворот, стало тихо.       Тихо, до звона в ушах.       Единственным звуком было её собственное прерывистое дыхание.       Полина сидела, вцепившись в руль, не в силах пошевелиться. Широко распахнутые глаза, с расплывающимся перед ними миром, тупо смотрели перед собой. Все тело сковало напряжением, мышцы как будто свело судорогой. В голове стоял гул.       Она медленно выбралась из машины и с трудом переставляя ноги пошла по гравийной дорожке, не чувствуя под собой острых мелких камушков, впивающихся в подошвы. Гравий тихо шелестел под ногами, на нем оставались босые кровавые следы.       На крыльцо вышла домоправительница, Светлана Васильевна. Она куталась в шаль и подслеповато щурилась на ночную гостью. А разглядев, кто это, бегом побежала к ней, роняя шаль.       — О, Господи! Полина Александровна! Да что ж это… что ж это с вами?       Причитая, она обхватила лицо Полины ладонями и с ужасом в глазах вглядывалась в пустой, отрешенный  взгляд. Полина  стояла молча и крупные слезы катились из ее глаз, смешиваясь с кровью. Лицо её скриврлось, и слезы хлынули потоком — девушка больше не сдерживалась и расплакалась навзрыд, отдаваясь боли, страху и облегчению одновременно.       — Папа…там папа! Он.. он влетел в комнату…. И.. и… он его убил! — слова бессвязным потоком лились сквозь рыдания.       Домоправительница обняла Полину и прижала её дрожащее тело к себе.       — Ох, девочка моя, пошли в дом. Там все расскажешь.       Женщина подхватила Полину под локоть и аккуратно повела в дом.       Усадив её на диван, она налила стакан воды, сбегала за аптечкой, и аккуратно пинцетом вытащила осколки из порезанных стоп. Все было не так плохо, как показалось на первый взгляд. Несколько некрупных порезов на ногах и руке, большая царапина на щеке, да разбитая бровь.        Полина сидела тихо, иногда всхлипывала и терпеливо ждала, когда Светлана Васильевна обработает раны. Домоправительница была еще не старой женщиной, лет пятидесяти. Черные волнистые волосы и темные глубокие глаза делали ее все еще очень привлекательной. Она уже много лет работала в их доме, отец нанял её через несколько лет после смерти жены. Полина подозревала, что между отцом и этой женщиной есть связь, но они этого не афишировали.       Поначалу, Полина ревновала и злилась, но с возрастом смирилась с тем, что отец заслуживает личного счастья. Теперь же она ощущала бесконечную, теплую благодарность этой женщине за заботу и внимание, которым она окружала девушку каждый раз, когда та появлялась в поместье.       Светлана Васильевна принесла ей чистую одежду и помогла переодеться. Потом заваривала чай из успокаивающих трав и теперь она обе сидели в гостиной у камина, вздрагивая от каждого шороха на улице.       Полина видела, что руки Светланы слегка дрожат и в голосе присутствуют нотки нервозности. Она то вставала и беспокойно расхаживала по комнате, плотнее кутаясь в шаль, то снова садилась на софу, нервно перебирая кисточки на платке. Она тоже переживает за отца. Полина рассказала о том, что случилось в ее доме и они обе теперь были в нервном ожидании.       Во дворе зашуршал гравий и хлопнула дверь автомобиля. Светлана резко вскочила и бегом бросилась из дома. Полина тоже вскочила, но ойкнув упала обратно на диван. Адреналин больше не заглушал боль и так же ловко бегать с ранеными ногами она не могла. Она морщась и хромая, опираясь на мебель, подошла к окну.       Отец и домоправительница стояли крепко обнявшись. Он прижимал её к груди и ласково поглаживал волосы, что-то успокаивающе шепча. Плечи Светланы подрагивали от тихих рыданий, она крепко сжимала в кулаках его рубашку на груди.       Полина смутилась и отвела взгляд. Ей не хотелось становиться свидетелем такой личной сцены. Это чувствовалось слишком интимно и не правильно. Поэтому она задернула портьеру и похромала обратно на софу.       Через некоторое время, отец со Светланой вошли в дом и женщина, размазывая слезы по мокрым щекам удалилась на кухню, приготовить чай.       Александр Борисович тяжело сел в кресло напротив дочери и устало вздохнул, проводя рукой по волосам.       Он выглядел в крайней степени истощенным, под красными глазами залегли тени. Его лицо осунулось и заострилось, руки, сложенные в замок, слега дрожали. Он потратил сегодня очень много сил.       Рубашка на нем была порвана в нескольких местах, сквозь дыры виднелись сочащиеся кровью порезы.       Они сидели в тишине и с тихим облегчением в глазах смотрели друг на друга.       — Ты ранен — едва шевеля губами проговорила Полина.       — Ты тоже — он посмотрел ей в глаза, голос был спокойный и уставший.       — Я в порядке, царапины — девушка поморщилась и отмахнулась.        Мужчина хмыкнул и невесело ухмыльнулся.       — И у меня.       Полина поджала губы. Успокоение от того, что отец жив, снова вернуло ей дыхание и смягчило страх — мгновение тревоги прошло. Но вместе с этим ушло и то редкое тепло, которое заставляло их быть чуть ближе друг к другу. Теперь в воздухе снова застыла привычная напряженность, холодность их обычного общения, к которому она привыкла.       — Как ты узнал? И как ты смог так быстро приехать?       — Я был в Академии. Мне можно! — жестом он прервал ее возмущенный взгляд. — Я часто остаюсь там по ночам с тех пор как на лабораторию напали.       Полина снова поджала губы. Острый укол вины за холодность к отцу кольнул в груди.       — А узнал я, потому что после нападения на лабораторию поставил защитные контуры на окна и двери твоей квартиры. Они должны были сработать, если див вдруг решит заявиться к тебе.       Полина возмущенно надулась. Она была совершенно не в курсе этих манипуляций, но высказывать недовольство было бы крайне неблагодарным, поэтому она прикусила язык.       В комнате снова повисла тишина. Огонь в камине потрескивал и иногда взлетал всполохами искр. Отец уперся локтями в колени и уткнулся щекой в сложенные руки. Он задумчиво смотрел на огонь и в его взгляде были лишь усталость и пустота. Теплый свет костра играл бликами на его измученном лице и отражался языками пламени в серых глазах.       Полина откашлялась.       — Чем… все закончилось? — вопрос заставил сердце замереть.       Александр Борисович не отрывая взгляда от камина медленно ответил:       — Полицейский див погиб. Колдун ранен, но, к счастью, жив и здоров. Тот див, что напал на тебя, сбежал.       Улыбка вдруг заиграла на лице мужчины. Он перевел взгляд на дочь.       — С вилкой, это ты хитрО придумала. Мне колдун рассказал — Он улыбнулся ещё шире. — Это сильно замедлило его, дало нам шанс. Иначе мы бы живыми оттуда не выбрались. Как у тебя это вышло?       Полина посмотрела ему прямо в глаза. Весёлость ушла из лица мужчина, он посерьезнел вслед за дочерью.       — Ты и сам знаешь, как это могло получиться.       Отец внимательно смотрел в её карие глаза, не прикрытые привычными очками. Такие же умные, жёсткие и красивые глаза, как у неё.       — Ты… не тренировалась с тех самых пор — голос прозвучал глухо.       — Да, — она кивнула — и, видимо, очень зря. Мне повезло. Мой щит был просто позорище, такой же надежный, как бумага. Даже не знаю как он выдержал два удара. Я сама виновата. Снова. — Полина с тяжелым разочарованным выдохом  потерла виски.       — Полина — мужчина взял ее за руку. — Перестань винить себя во всех грехах этого мира.       — Я виню не только себя, а еще и тебя… — девушка улыбнулась, но веселья в её взгляде не было.       — То, что произошло тогда, — отец продолжил, не обращая внимания на ее слова — Ты имеешь право на всё, что ты чувствуешь. На злость. На боль. На ненависть ко мне. Только не вини себя.       Полина отвернулась к окну. Её лицо побледнело.       — Я… не хочу про это говорить, — прошептала она.       — Когда-нибудь придется — мягко, без нажима, говорил отец.       Она на не моргая смотрела в ночную темень и пыталась подавить подступающие воспоминания.       За стеклом — ночь, чёрная и тихая.       Так же тихая, как та самая.       — Тогда я выбрал единственный выход, который у нас был.       Слова отца как будто доносились издалека. Они ударили куда-то под рёбра, болезненным уколом пронзая внутренности. Полина зажмурилась, прогоняя приближающийся гул в ушах и нарастающую тревожность.       — Я не готова, — прошептала она.       — Я знаю. Потом.       Он сжал её руку чуть сильнее.       — Но теперь нам придётся вернуться к занятиям. За тобой идет настоящая охота.       Полина согласно кивнула.