Формула притяжения

Яркое солнце нещадно било в большое, немытое с прошлой весны окно. Оно давно бы выжгло остатки желания работать, если бы не дежурные стражи полумрака — старые, покрытые пылью жалюзи. Чуть развернутые, они всё же пропускали тонкие лучи света, в которых танцевали пылинки, похожие на крошечных фей. Те медленно оседали на многочисленные поверхности одного из кабинетов Управления.        Из-за двери слышался гул рабочей, коридорной рутины, а в самом кабинете тишину нарушал лишь тихий шелест пера, скребущего по бумаге, да нечастое жужжание лениво летающей мухи.       — Владимир, вот ты же див, и живешь на Земле уже давным-давно. Вот скажи мне, все-таки умеют ли дивы любить?       Сергей Мончинский раскачивался на стуле и следил за этой самой мухой, которая  в их небольшом, светлом кабинете чувствовала себя весьма вольготно. Солнце припекало спину и Сергею было так же немного лениво, как и этой дурацкой мухе.       — Вы прекрасно знаете, что дивы не испытывают человеческих эмоций, Хозяин — не отрываясь от написания отчета ответил Владимир ровным холодным голосом.       Он сидел за столом напротив, с идеально прямой спиной, в безупречно отглаженном костюме и писал  своим таким же безукоризненно ровным почерком.       — Во-первых, прекрати называть меня “хозяин”, мы это уже обсуждали — парень проследил как муха, сидевшая на потолочном светильнике переместилась на портрет императора, расположившись прямо на монаршем носу. Он перевел взгляд на дива — Договорились?       Владимир на секунду замер. Сергей ощутил лёгкую волну раздражения — не свою, а исходящую от дива. Тот продолжил писать.       — Да, Хозяин.       — Владимир — с нажимом произнес Сергей — Я хочу чтобы ты называл меня по имени, так же как и я тебя. Я настаиваю. Если это слишком ранит твою… — Сергей чуть втянул воздуха, подбирая слова — чопорную душу, — он выдохнул, но волнение все равно немного ударило в голову — то можешь называть меня по имени-отчеству, Сергей Дмитриевич.       Он очень старался сказать это с уверенной силой в голосе, но все же желудок его немного сжался от накатившей тревоги. Может, перегнул палку?       Див снова прекратил писать и поднял взгляд своих голубых глаз на колдуна. Выражение его лица было совершенно бесстрастным, в силовом поле как будто тоже не было изменений. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд, пока Владимир медленно не произнёс:       — Как вам будет угодно, Хоз… Сергей Дмитриевич — И вновь опустил взгляд к отчёту.       Сергей улыбнулся, тут же пытаясь спрятать улыбку за деланным спокойствием. Накатившая тревога как будто схлынула от головы , а тугой ком в животе начал расслабляться. Он уже не так сильно боялся своего могущественного дива, как в первые месяцы их совместной работы. Общие задания и внедрение в вертеп Рождественского сплотили их, а совместное проживание в квартире Мончинского и ужины его мамы, кажется, совсем немного растопили ледяное сердце дива. Совсем чуть-чуть. Буквально на капельку. Но все же!       Сергей чувствовал себя увереннее и, по крайней мере, теперь не сомневался, что монстр не желает его сожрать и признает если не власть колдуна над собой, то хотя бы считает Сергея достойным быть своим временным хозяином. А ещё, их связь заметно окрепла, колдун понимал это по тому, что он чувствует эмоциональное состояние своего дива. Как и див чувствует его.        — Во-вторых, да, в Академии нам говорили об этом, это считается неоспоримым — Сергей снова начала качаться на стуле в размышлениях — но вот взять Кузю, и его порывы к справедливости, что это если не яркие чувства? И он не сожрал истекающего кровью Гермеса Аркадьевича, когда они ловили Дракулу или то, как он пожертвовал собой, тогда, во дворце…       Колдун осекся, вспоминая, что молодой и забавный див Аверина, вероятно погиб, падая в Пустошь. Гермес до сих пор не мог прийти в себя и заливал свою тоску алкоголем.        Сергей искренне сострадал Гермесу Аркадьевичу, даже несколько раз ходил к нему в домой, но граф никого не принимал. Ломка колдуна —  довольно мучительное состояние. Он знал, что колдун очень привязался к своему диву, по-человечески, а не только магически. Да и сложно было не полюбить такого очаровательного паренька, который как будто умел находить общий язык со всеми. Кот — он и есть кот. Мончинский слышал тихие сочувствующие разговоры и рассуждения про колдовскую болезнь, но он не считал это просто ломкой. Аверин привязался к своему диву. Над ним давлена боль утраты близкого существа, друга.       — Вы считаете, что Кузя был влюблен в своего хозяина и поэтому пожертвовал собой спасая его? — абсолютно серьезно спросил Владимир.       — Господь с тобой, конечно нет! — Сергей немного смутился — Любовь ведь бывает разной — к друзьям, к родным, к делу. И только одна… ну, та самая — Сергей покраснел  — между мужчиной и женщиной. Или… ну, не обязательно между ними. В общем, не та, о которой ты подумал.       Владимир поднял ледяной бесчувственный взгляд.       — Вы все еще не до конца понимаете, Сергей Дмитриевич. — холодно проговорил он —  Див — не друг и не любовник. Он инструмент. Орудие в руках колдуна. Мы сильны физически и магически. Мы практически неуязвимы, а наша жизнь в сравнении с человеческой, вечна. И мы способны подчинять вас своей воле. По всем признакам именно дивы должны править этим миром, а не прозябать в ледяной Пустоши.       Владимир выглядел очень серьезным.       По спине Сергея пробежал холодок. Солнце как будто перестало печь и лучи теперь казались просто светом от фонаря, яркими, но совершенно не несущими тепла. Температура в помещении заметно снизилась и кожа колдуна покрылась мурашками. Воздух стал густым и тягучим, звуки едва пробивались, как сквозь толщу воды.       — Представьте, что будет, прорвись дивы из Пустоши в этот мир. Как долго люди могли бы сопротивляться? Ваши тела невероятно хрупки, магия есть не у всех. Дивы сожрали бы большинство в первые же дни, загнав жалкие остатки человечества рыскать по углам в попытке выжить.       Воздух сгустился еще сильнее, а температура стала еще ниже. Сергей начал незаметно потирать пальцы под столом, собирая на них искры магии и готовился в любой момент вызвать свое колдовское оружие. Облачко пара сорвалось с его губ, когда он тихонько выдохнул, готовясь к… чему? К нападению? Прямо в  Управлении? Неужели он посмеет…       — Однако — продолжил Владимир таким же холодным, как температура воздуха вокруг, голосом — в людях есть то, чего див не имеет и никогда не обретёт. То, чем человечество было благословлено при рождении, что возводит человека на уровень близкий к Божественному. Вам дана сила созидать. В вашей Главной книге сказано, что истинное творение рождается только через любовь, через способность вкладывать частицу себя в мир. Я не знаю дивов, способных создавать что-то, значит, в них нет и любви, нет искры творящей жизнь.       Таков порядок вещей в этом мире. Вам может нравиться удобный, подходящий к вашей руке молоток, но вы не влюблены в него, как и он в вас, и не будете горевать, если он сломается, вы просто возьмете новый. Задавая такие вопросы, вы желаете очеловечить нас, но мы — не люди. Справедливо ли это? Возможно, учитывая текущий гуманистический век,  так не кажется, но так правильно. Тот кто работает орудием, важнее самого орудия. Поэтому див графа Аверина пожертвовал собой, потому что таков правильный порядок вещей.       Он сделал едва различимое движение рукой и  в его кулаке оказалась беспечная муха, зачем то решившая сменить свою дислокацию именно сейчас.       — Не забывайте, с кем имеете дело, Сергей Дмитриевич. Стоит вам дать слабину и вы потеряете себя.       В одно мгновение будто лопнул некий пузырь и пространство наполнилось звуками и теплом. Бормотание в коридоре, звук машин за окном, щебетание какой-то пичуги вдалеке — минуту назад этих звуков как будто не существовало, мозг отфильтровал их, сохранив ощущение тишины в кабинете, но сейчас, когда странная заглушающая толща схлынула, то и звуки жизни большого города и большого Управления лавиной обрушились на Сергея. Солнце снова горячило кожу, но озноб никак не желал проходить.       Пустошев чертяка, он опять его воспитывал.       Мончинский медленно выдохнул через нос и стряхнул с пальцев искры магии. Владимир часто испытывал его, пугал, как сейчас, но Сергей понимал, что таким образом он его наставляет.       — Очень длинная и поэтичная речь, Владимир, но ты не ответил на мой вопрос. — колдун смотрел на два изподлобья. — Ты испытываешь эмоции — и это неоспоримо, а эмоции — это чувства. Ты знаешь, что такое справедливость, верность, преданность. Иначе, ты бы не возвращался на службу, после смерти хозяев и не наказывал бы тех хозяев, кто злоупотреблял своей властью. Ты не стал бы шпионом в нацистской Германии , не смог бы сделать и половины тех вещей, которые сделал, если бы ты был бесчувственным пнем.       Голос Сергея был очень серьезным. Див сверлил его хмурым взглядом, но не перебивал.       Колдун продолжил:       — Я не знаю, кто внушил тебе эти мысли, но, возможно, ты сам не хочешь осознавать, насколько становишься близок к человечности. И я уверен, Кузя спас Гермеса Аркадьевича не только потому, что он рассуждал как бездушная машина, у которой в программе записано, что жизнь хозяина важнее, чем  собственная жизнь. Он был привязан к Гермесу. Не магически, а эмоционально. И он дважды выбрал страдать, но спасти хозяина. Что еще может значить такое самопожертвование, как не любовь?       Они смотрели друг другу прямо в глаза. Обычно это значило, что див не уважает хозяина, бросает ему вызов. Но Сергей не чувствовал в его эмоциональном фоне ни ярости, ни животных инстинктов. Только раздражение от несогласия с бестолковым, наивным учеником.       Владимир ничего не успел ответить, так как внезапно, дверь распахнулась и в кабинет вбежал див в обличии пса. Он сразу повернулся к Владимиру и опустив глаза замер.        “Ментальная связь” - догадался Сергей.       Владимир, выслушав посыльного, легко кивнул и поднявшись из-за стола обратился к своему колдуну:       — Нас вызывают к Булгакову, срочно. Что-то произошло в одной из лабораторий Академии. ***       После изгнания Императорского дива в Пустошь власть охватила сумятица. Исчезли сразу оба — и правитель, и  главный див. Конечно, мировая общественность не узнала, что это было буквально одно лицо, как и основная масса населения, но правящие элиты, безусловно, обо всем догадались. И это был невероятный скандал. Немногие, кто знал правду о “диве на троне”, были немедленно отправлены в Шлиссельбургскую крепость — под строгий надзор, за “пособничество узурпатору”. Тем временем вокруг трона началась настоящая грызня. Одни спешно откапывали родовые книги, доказывая родство с Колчаками и даже с Романовыми. Другие, лишённые благородной крови, решали вопрос по старинной русской традиции — взятками и подкупом. Третьи тянули за нити в тени, строя интриги и союзы.       Наиболее близкой к престолу оказалась княжна Софья — дальняя родственница бывшего императора и, кстати, племянница Булгакова. Проблема была лишь в том, что Софья приняла постриг и жила в ските, где изучала магию. А значит, в борьбу за власть вступала ещё одна сила — Церковь. Скиты крайне неохотно расставались со своими воспитанницами, почти никогда. Но влияние Церкви было огромным, а возможность посадить на трон свою ставленницу выглядела слишком заманчиво, чтобы от неё отказаться.       Многие ожидали, что Софья откажется, однако Княжна неожиданно согласилась. Монашка устраивала большинство элит — она молода, пол жизни провела вдали от общества. Хоть и княжих кровей, но иммунитета к светским и политическим интригам, вероятно, не имеет, а значит будет управляема. Церковь же рассчитывала через неё укрепить собственное влияние.       Так Софью назначили наследницей престола. Пока что она не покинула свой скит — без Императорского дива и Придворного колдуна пребывание в столице было опасным. За стенами монастыря она находилась под надёжной защитой.       Вопрос о назначении нового Императорского дива и его колдуна всё ещё обсуждался. Наиболее вероятными кандидатами считались сам господин Булгаков и его див Иннокентий. Много лет они занимали посты главы Управления и главного дива соответственно. Дмитрий Петрович — потомственный аристократ, колдун редкой силы и опытный политик, заслуживший всеобщее уважение. Иннокентий тоже был ему под стать — мощный див, неоднократно за сотни лет служения доказавший преданность государству, один из немногих, у кого был полный доступ к любым государственным тайнам и абсолютное доверие.       Официальное назначение ожидалось со дня на день. Пока же Дмитрий Петрович оставался во главе Управления, приводя дела в порядок, а Иннокентий, как и прежде, находился при своём хозяине.       А пока верхи лихорадило и интриги множились, как плесень в темноте, внизу — в кабинетах Управления — всё шло своим чередом. Бумаги писались, отчёты подписывались, люди делали вид, что мир не трещит по швам. В таких местах всегда царит показное спокойствие — словно сама бюрократия, своей тяжестью, пытается удержать реальность от распада.       Сергей пересек приемную и остановился перед массивной дверью кабинета начальника, Владимир чуть позади него, слева. Постучав и получив приглашение они вошли.       Иннокентий стоял у окна, неподвижный, как статуя, а Булгаков, сидевший за столом, не поднимая взгляда от бумаг, произнёс:       — Проходите, проходите, господа. Сергей, присаживайся — пригласил Дмитрий Петрович, не отрываясь от записей.       Колдун прошел и сел на предложенный стул. Владимир встал у окна рядом с Иннокентием, склонив голову и заложив руки за спину.       Булгаков поднял голову от стола. Его пальцы всё ещё сжимали перо, но он уже не писал — просто смотрел на Мончинского и Владимира, будто взвешивая что-то в голове. Затем, крякнув и легко кивнув своим мыслям он проговорил:       — В одной из лабораторий Академии вчера вечером произошел… инцидент. — Булгаков побарабанил пальцами по столу — научная лаборатория кафедры Биоалхимии, чародейского факультета, та, что в Петергофе. Ближе к ночи в кабинет ворвался, очевидно, див. К сожалению, там в это время находись два сотрудника, задержались с работой. От них немногое осталось. Точнее, ничего.       — Почему же Академия обратилась в Управление только сейчас, а не ночью? — удивился Мончинский        — Барьеры были целы. Сигнал тревоги не сработал. Сама лаборатория — отдельно стоящее здание, вокруг парк, поэтому шума никто не услышал. Див, который должен был охранять здание исчез, вероятно, сожран нападающим. Разгром увидели только утром, когда сотрудники пришли на службу и завкафедрой Красносельский сразу мне позвонил. Я направил туда полицейского чародея, чтобы оцепил и опечатал место, и раздумывал кого мне назначить на расследование. Дело в том, что под видом обычных научных изысканий — наряду с ними — там проводились весьма секретные эксперименты, доступ к информации о которых может быть не у всех. Я не знаю, относится ли этот нюанс к этому делу, однако хотел подстраховаться.       Булгаков подошел к окну и вновь побарабанил пальцами, теперь уже по подоконнику. В отражении стекла на него смотрел бледный и немного усталый, пусть крепкий, но все же старик. Да уж, проблем меньше не становилось с каждым днем.       — Какого рода эксперименты?  — аккуратно спросил Сергей — и в чем, собственно, секретность?       — Это вы и узнаете. Вас встретит заведующая лабораторией — ее и опросите как следует.       Сергей коротко кивнул.       — Понял, Дмитрий Петрович. Разрешите идти?       Он поднялся и получив утвердительный кивок махнул головой Владимиру и они направились к выходу.       Когда они вышли из кабинета, воздух коридора показался слишком сухим, слишком пустым. В Управлении было тихо — как бывает перед бурей. ***       Дождь начался внезапно — туча заволокла все небо и обняла город своим грозовым одеялом. По началу редкие капли, а потом и набравший силу ливень  молотил по лобовому стеклу автомобиля.       Впереди, сквозь мокрую пелену, громоздилось здание биоалхимфака Академии — светло-жёлтое, как и большинство зданий города, с колоннами, белеющими на фоне грозы.       У входа их уже ждали. Дежурный с проходной, бледный тощий паренек, торопливо поклонился и, не глядя на Владимира, выдохнул:        — Ваше сиятельство, наконец-то. Ваш человек, полицейский приезжал, опечатал лабораторию, но туда и так никто не заходил. Только зав лабораторией, которая  утром этот бардак и обнаружила, но она ничего не трогала и сразу же выбежала.       Сергей не стал спрашивать, откуда он знает такие подробности. Очевидно, сплетни разлетались довольно быстро по небольшому коллективу Петергофского корпуса.       Коридоры Академии были пусты и сумрачны. Воздух здесь стоял влажный, пропитанный чем-то химическим, шаги гулко отдавались в тишине, перекатываясь эхом по каменным стенам.       Они остановились у обычной, выкрашенной белой краской двери, возле которой их уже поджидал  высокий, седовласый господин лет пятидесяти, с острой бородкой, в идеально сидящем темно-сером костюме. Он коротко кивнул сопровождающему дежурному и тот поспешно ретировался.        — Здравствуйте, здравствуйте — он торопливо протянул свою руку и потряс в приветствии руку Сергея. Следом он протянул руку Владимиру, тот недоуменно посмотрел на протянутую ладонь. Он, как и полагается диву, стоял на шаг позади хозяина, то есть, колдуну или чародею, коим являлся этот господин, было совершенно точно известно кто он есть.       Обычно люди дивов боятся, колдуны предпочитают игнорировать или вовсе не замечать. Особо современные могут буркнуть приветствие, но точно не проявляют себя таким… человеческим отношением. Однако див быстро скрыл свое недоумение и  протянул руку в ответ. Кто он такой, чтобы спорить с колдуном.       — Красносельский, Александр Борисович, завкафедрой БиоАлхимического факультета —  он старался говорить бодро, но голос дрожал — Господи, что за ужас, катастрофа настоящая… Как хорошо, что вы приехали!        Сергей уже не смотрел на заведующего. Он подошел ближе к двери и старался уловить хоть какой-то магический фон. Что-то, действительно ощущалось, но на двери уже стояла полицейская печать, поэтому он не мог различить кому принадлежит след. Он тихо обратился к Владимиру:       — Чувствуешь что-нибудь?        В человеческом обличии обоняние  дива было в десятки раз слабее, чем в зверином, но все же намного сильнее обычного человека и он явственно чувствовал недавнее присутствие черта. Не только его запах, но и магический след.       — Да. Див. Первого уровня и пятого, может, шестого разряда.       Мончинский достал из внутреннего кармана плаща предмет, похожий на карманные часы, открыл и нажал на кнопку сбоку, напряженно всматриваясь в экран. Часовая стрелка медленно подползла к единице, а минутная покрутившись и сделав несколько оборотов замерла между пятью и шестью.       Колдун приподнял бровь в легком удивлении. Недурно.        — Что ж, ты прав. Тогда давай посмотрим, что внутри.       Сергей прошептав заклинание коснулся ладонью двери. Через мгновение руны засияв тёплым светом, растаяли и дверь послушно отперлась. Колдун толкнул ее и всеобщему взору предстала драматичная картина.       Осколки стекла устилали пол. То тут, то там валялись разбитые и целые колбы, банки, емкости. Кое-где мелькали пятна разлитых реактивов. Огромный металлический стол покореженным куском валялся у окна, в котором осталась лишь рама и несколько кусков стекла. Из-за беснующегося снаружи ливня, под окном уже образовалась изрядная лужа.       Сергей тихонько присвистнул, Александр Борисович тяжело вздохнул позади. Владимир первым сделал шаг вперед и тут же опустил голову, услышав хруст стекла. Он поднял нос ботинка и присел, явно чем-то заинтересовавшись.       Несколько капель крови, уже засохшей, привлекли его внимание. Его молодой напарник присел рядом.       Владимир потер пальцами пятна и поднес их к носу, тронул кончиком языка. Затем он встал, прошел чуть вглубь кабинета, остановился и втянул воздух.       Запах страха стоял настолько густой, что он не выветрился до сих пор. Тут явно находился человек, и он  был в ужасе. Там, у двери второй, вернее вторая.        — Первой погибла женщина, это ее кровь на полу — негромко и спокойно проговорил див.  — Здесь — он обвел глазами место, на котором стоял — второй человек, мужчина. Вероятно, он пытался скрыться под столом.       — Вы уверенны, что они погибли? Может быть их похитили? — в голосе Красносельского теплилась надежда.       — Это маловероятно. — спокойной и просто ответил Владимир.       На местах, где див поглотил людей чувствовался чуть более сильный магический отпечаток. Последняя искра жизни колдунов, вспыхнувшая во время слияния с дивом.       Мужчина тяжело выдохнул и прикрыл ладонью глаза, большим и указательным пальцами начал массировать виски, в надежде унять накатывающую головную боль.       — Мне жаль, — добавил Владимир, но голос был настолько сухим, что в его сочувствие совершенно не верилось.       — Александр Борисович, расскажите, какого рода исследования проводились здесь? Над чем работали эти люди? Что они могли знать, ради чего их так жестоко убили? И можем ли мы поговорить с заведующим лабораторией? — Сергей, засунув руки в карманы плаща, прохаживался по разрушенному кабинету.       Мужчина вздохнул.       — Это вам конечно лучше бы переговорить сразу с Полиной Александровной — она заведует лабораторией, эти несчастные — ее подчиненные. Машенька Авдеева и Роберт Вольф — аспиранты. — Александр отнял руку от лица. Массаж не помогал и мигрень нарастала с каждой минутой  —  Я, конечно, знаю какие проекты проводятся в нашем институте, но в основном занимаюсь административной работой, да и Полина на особом положении, так сказать, она имеет право не все мне рассказывать. А она сможет все поведать вам подробно. Она и пришла первой на работу и обнаружила — он обвел руками вокруг — вот это всё.       — И где мы можем ее найти? — уточнил Сергей.       — О, она будет с минуты на минуту. Бедняжка, она была в таком шоке, у нее случился нервный срыв, а у кого не случился бы? Я и сам на грани… Я отправил ее на кафедру отпаивать чаем и успокоительными. Но сразу же послал за ней как вы приехали…       Владимир едва слышно уныло вздохнул и посмотрел в окно. Иметь дело с женщиной в истерике не было пределом мечтаний на сегодняшний день. Дамочка хоть и ученая, но все же женщина и, вероятно, в возрасте, а значит надо следить еще и чтобы она не лишилась чувств. Конечно, он привык за сотни лет к разным проявлениям эмоций у людей, но женские слезы до сих пор вызывали в нем чувство сродни жеванию серебра .       Он уже представил запах валерьянки, дрожащие руки и реки слез, как волна силы окатила его со спины и он обернулся.       — Я уже здесь, Александр Борисович — раздался негромкий голос.       В дверях стояла молодая, немного бледная женщина, с покрасневшими от слез глазами. Темно-русые волосы, небрежно собраны в низкий пучок из которого выбивались пряди, а отросшая челка слегка спадала на глаза, придавая лицу особую мягкость. Карие глаза, цвета гречишного меда, за тонкой золотой оправой очков были умными и внимательными.       Высокая и стройная, с легкой, почти неуловимой выученной грацией, она не принадлежала к тем, чья красота ошеломляет с первого взгляда, но определенна была привлекательной. Лицо не подчинялось строгим канонам совершенства: высокий лоб, нос с маленькой горбинкой, ни тонкие, ни слишком полные губы — все черты по отдельности были обычными, но все вместе образовывали удивительно приятную гармонию. Явно выделялись только глаза. Точнее — взгляд, в котором читалась наблюдательность  ученого и осторожное любопытство человека, что привык смотреть вглубь, а не на поверхность.       Одета она была так же просто, но изящно и весьма современно — брюки мужского типа и белая блуза. Брюки показались Владимиру смелым выбором. Конечно, мода диктовала современным женщинам быть эмансипированными и мужские элементы одежды плотно вошли в гардероб горожанки. Однако, девушка была явно из благородных: это угадывалось по ее безупречной осанке и тому достоинству,  с которым она стояла. Ее явно растили в строгости и по старым устоям — где умение держать себя в обществе было самым важным, а эмоции полагалось держать при себе. В таких семействах ретроградные нормы поведения все еще были крепки и дамы предпочитали как роль, так и внешний вид более женственный.        Она сложила руки на груди, как будто обнимала себя, но в целом выглядела собранной, а голос был твердым. Если у нее и был нервный срыв, то сейчас она держала себя в руках.       Владимир мысленно хмыкнул, что ж, она оказалась весьма молодой, что необычно для ее должности и, что странно, он чувствовал исходящую от нее силу. Ведьма? Вряд ли, это незаконно. Она чародейка, ученая. Но силовое поле было сильнее, чем у обычного чародея.       Девушка перевела взгляд прямо на него и голубой лед Пустоши встретился со светло - карим теплом Земли.       Мир как будто сузился вокруг него.       Магическое поле, сначала ударившее морским прибоем, теперь мягко окутывало его, щекотало кожу, гладило теплыми волнами. И вызывало странное чувство в животе. Он, не выдержав этого тугого кома внутри и этих, поглотивших все пространство вокруг, карих радужек, опустил глаза и склонил голову. ***       Полина  сидела в приемной кабинета завкафедрой, невидящими глазами уставившись на чашку уже остывшего чая — того, что заботливо приготовила  секретарша Марина — добрая душа, аспирантка, которая подрабатывала здесь, в приемной заведующего.  Она тихонько щебетала со второй присутствующей дамой — заместителем. Они попеременно вздыхали и  охали, причитали и качали головами. В воздухе витал легкий запах валерьянки.       Понятно, что они обсуждали. Весь институт обсуждал то же самое. Полина слышала шелест их голосов как будто через толщу воды. Слова проходили мимо сознания, как мелкие пузырьки воздуха — лёгкие, раздражающие.       В голове крутилась только одна мысль, тяжёлая, как свинец:       «Это моя вина».       Никто ее, конечно же, не винил. Она ловила на себе жалеющие взгляды коллег, все утро заглядывающих в кабинет. Они заходили один за другим — узнать подробности, и что важнее — принести сочувствие, в обмен на свежую сплетню и ужасающую подробность.       Она отвечала машинально, как заведённая: короткие, приличные фразы. «Спасибо, держусь». «Нет, не знаю подробностей».       В конце-концов секретарь Марина попросту усадила ее за самый дальний стол в углу и встречала посетителей сама, не пуская их к Полине. Через некоторое время поток сочувствующих поредел, затем и вовсе иссяк. Критическая масса сплетней набралась, а новой информации все еще не подвозили.       Однако Полине хватало собственного внутреннего обвинителя.       Это она поставила задачу своим подчиненным провести серию экспериментов.       Это она  требовательная заучка, которая не дает спуску ни себе ни другим.       Это из-за нее они задержались в лаборатории допоздна.       Это из-за нее они погибли такой страшной смертью.       Молодые. Талантливые.       Роберт, вечно неугомонный, с его нелепыми шутками и тайным обожанием Марии. Маша — педантичная до кончиков пальцев, вся такая деловая, но глаза всегда чуть теплели, когда он входил.       Полина все видела. Просто делала вид, что не замечает. Пусть живут. Пусть любят.       Сама ученая времени на отношения не тратила. Конечно, у нее были мужчины, но она никогда не афишировала свои отношения. Во-первых, общество несправедливо порицало женщину за отношения вне брака (ей было плевать на общество), во-вторых, она совершенно точно решила, что семья и дети — это непозволительная роскошь, ради которой она не собиралась отказываться от научной карьеры и исследований. Она всегда мыслила рационально и отлично понимала, что борщи и колыбельные счастья ей не принесут. Как только мужчина выдавал хоть намек на разговор “о будущем”  девушка находила причины разорвать такие отношения в кратчайший срок, быстро и без лишних эмоций.       Отец пытался ее переубедить несколько лет. Сначала мягко намекая, потом пытаясь давить силой, а потом и хитростью, мол, возраст проходит, а не передать такие прекрасные гены потомкам было бы преступлением против человечества. Он постоянно приглашал перспективных молодых людей в поместье на прием, пытался знакомить на прогулке или в театре, надеялся, что однажды она встретит кого-нибудь под стать своим интересам в одной из заграничных командировок. Однажды у них даже разгорелся скандал из-за того, что девушка отшила очередного предложенного батюшкой жениха. Отец кричал, хотя был человеком спокойным, а Полина просто развернулась и молча ушла в свою комнату. Неделю они не разговаривали, потом снова вернулись к привычному нейтралитету.       Время шло, а своевольная дочь так и не возымела желания стать женой и матерью. Отец смирился и более не тревожил ее этой темой. Ей было все равно на его мнение на каждом из этапов его принятия ее решения. Они много лет были в ссоре, Полина любила его, но старая обида вкупе с упертым характером заставляла ее быть немного отстраненной и прохладной.       Такой же она была и в работе — холодная, собранная, требовательная. Несколько лет не брала аспирантов — “много мороки”, да и не было времени в череде лекций, симпозиумов и научной работы. Вела исследования одна, летала по конференциям, собирала награды, публиковалась.       Имя Полины Александровны Савиной в программе любого симпозиума вызывало лёгкий шорох уважения — и раздражения. Особенно у седых колдунов, чьи представления о роли женщины в науке закостенели где-то между принести кофе колдуну и приготовить отвар от нервов.       Она постоянно видела, как они кривят губы.       «Милая девочка», «Очаровательный доклад».       Да, мило. Особенно когда эта “девочка” кладёт вас лицом в формулы и разбивает ваши теории в пыль.       Мир мужиков в мантиях, где максимум женского гения — это удачно зачаровать бигуди.       Однако полтора года назад завкафедрой уговорил ее взять аспирантов под свое крыло. Мол, раз уж она не желает передавать знания и опыт биологическим путем, то пусть хотя-бы передаст путем наставничества. И Полина согласилась.       Она тщательно отнеслась к подбору учеников и в течение полугода присматривалась к студентам на лекциях и семинарах. В конце учебного года она объявила, что возьмет к себе двоих аспирантов в новом академическом году и это вызвало настоящее бурление в студенческих массах. К ней хотели попасть буквально все. Полина же выбрала Марию Авдееву и Роберта Вольфа. Многим это показалось несправедливым, ведь оба не были гениями, да и по отметкам не входили в топ Академии, но Полина выбрала их за упорство, свежие идеи и огромную трудоспособность. Она искренне считала, что только таланта мало для хорошего ученого, важен и усердный труд , незашоренный взгляд и смелость ставить авторитеты под сомнение.       Ребята поначалу немного побаивались строгую руководительницу, но еще и безмерно, до трепета, уважали.       За год она на разу не пожалела, что выбрала этих двоих.       Они смеялись, засиживались допоздна, спорили о чародейских формулах и морали, о законах мироздания и любви, а Полина чувствовала что они стали не просто учителем и учениками, а даже, наверное, чем то большим. Ребята были бы замечательными учеными.       Были бы….       Снова встал ком в горле. Глаза защипало, и всё поплыло — стены, стол, чашка.       Прозвучал короткий стук в дверь и она тут же резко открылась.       — Полина Санна, там люди из Управления приехали, Александр Борисыч за вами послал — это был дежурный, что встречал следователей.       Марина подскочила и зашипела:       — Да дайте вы покоя человеку, подождут ваши эти, с Управления!       — Марина, все в порядке — тихим голосом остановила ее Полина Александровна.       Она смахнула с глаз выступившие слезы,  прочистила горло, поправила блузку.       Прямая спина, подтянутый воротник, ровный голос. Она ученый, в конце концов, пора собраться и мыслить холодно.       К моменту, когда она подошла к лаборатории, она уже полностью контролировала ситуацию.       Броня окончательно защёлкнулась.       Горе отодвинуто. Эмоции под замком.       Еще за несколько метров до кабинета ее окатило волной силы. Тошнота подступила к горлу, голова закружилась, тонкая вибрация прошла по коже, пробежала по позвоночнику, подняла рой мурашек — реакция организма на опасность. Очевидно, следователь из Управления прибыл с довольно сильным дивом.       Полина замерла на несколько секунд перед дверью. Она оперлась рукой о стену, глубоко вдыхая через нос и сглатывая собравшуюся из-за тошноты слюну. Ничего, надо просто привыкнуть, она давно не взаимодействовала с дивами выше второго класса.       В основном корпусе Академии их безусловно было множество, но здесь, в спокойной обители науки, исследования проводили на обычных мышах или слабеньких дивах. Единственным дивом первого класса был ночной охранник, но и он сегодня исчез.       Тошнота постепенно отступала, а в голове прояснивалось. Она еще пару раз глубоко вдохнула, подавляя подкативший к горлу желудок и вошла в помещение, которое до сегодняшнего утра считала почти домом. Теперь оно встретило ее сквозняком и напоминанием о горе.       Помимо знакомого ей заведующего Александра Борисовича в кабинете находились еще двое. Оба в одинаковых темно-серых плащах — строгие, аккуратные, до бездушия, как будто вышли со страниц учебника «Государственный служащий. Версия для обывателей».       Тёмные круги перед глазами начали рассеиваться и, приглядевшись, Полина поняла: нет, не одинаковые. Первый — невысокий, русый, с живостью в движениях и искорками в глазах. Его волосы были чуть взъерошены, как будто он снова и снова нервно проводил по ним рукой, не зная, куда её деть. В уголках глаз обозначались мягкие морщинки — следы  застенчивых улыбок, которые появляются сами собой, когда человек добрый по натуре и не привык быть в центре внимания.       Он держался свободно лишь на первый взгляд. Стоило присмотреться — и становилось заметно, как он то переносит вес с ноги на ногу, то оглядывается, будто опасаясь, что сделает что-то не так. В движениях мелькала та самая неловкая, трогательная неопытность, свойственная тем, кто хочет помочь, но ещё не до конца верит, что имеет на это право.       Колдовская сила окружала его плотным ореолом, но в ней не было надменности или уверенности ветерана магии. Скорее — робкая собранность человека, который боится ошибиться, но старается изо всех сил.       А второй…       Высокий, с безупречной осанкой, казался чужим этому месту — слишком совершенным для хаоса вокруг . Он стоял ровно, заложив руки за спину, и в этой неподвижности чувствовалась отточенная дисциплина, ставшая для него такой же естественной, как дыхание.       Слабый свет пасмурного дня подчеркивал мраморную бледность кожи. Белая рубашка, застегнутая под горло, ровно ложилась на широкую грудь и плечи, показывая, что каждое движение его тела продумано, экономно, и никогда — ни на долю секунды — не бывает случайным.       Лицо, словно высеченное из камня. Острые скулы отбрасывали резкие тени, делая черты почти нереальными — слишком правильными, чтобы принадлежать человеку. Тёмные, прямые брови, редкие для светлой внешности, создавали жёсткий контраст и ещё больше подчёркивали холодную выразительность лица. Единственной мягкой линией были губы — полные, чувственные, будто случайно оставленные живыми на холодном мраморе.       Его светлые волосы были уложены так аккуратно, что казалось, ни один порыв ветра не смог бы нарушить этот порядок.       Но сильнее всего её захлестнул взгляд. Ледяные, пронзительные, слишком голубые глаза встретились с её собственными и пригвоздили к месту так, что Полина едва не вздрогнула. В них не было ни тепла, ни интереса: только ровное, безмолвное спокойствие, такое холодное, что хотелось невольно сделать шаг назад.       Сквозняк, которого на самом деле не было, пробежал под кожей, заставив мелкие волоски встать дыбом. Воздух стал гуще, плотнее, его приходилось проталкивать в лёгкие усилием воли. Сердце сперва замерло, а потом ударило — глухо, слишком тяжело, отдаваясь в животе. Пальцы на руках непроизвольно сжались, как будто тело искало хоть какую-то опору. Первобытный страх поднимался откуда-то из глубин сознания, сковывая внутренности.       Она вдохнула — медленно, пытаясь вернуть ощущение собственного тела. На выдохе грудь дрогнула, но Полина удержала себя. Усилием воли заставила себя расправить плечи. Её взгляд не дрогнул и не ушел в сторону, несмотря на то, что от встреченных глаз веяло холодом ледяной пустыни.       И вдруг — див, а это точно был он, опустил голову. Плавно, без спешки, как хищник, признающий, что не собирается нападать. Тиски паники как будто немного ослабли, давая ей возможность снова вдохнуть ровно.       Он подчинился. И это по-настоящему удивило её.       — Полина Александровна Савина, так понимаю? — звонкий голос колдуна рассек тяжелую атмосферу, возвращая Полину к реальности,  — Сергей Мончинский, очень приятно. И Владимир — мой див-напарник. Соболезную вашему несчастью.       Она медленно перевела на него задумчивый, открытый взгляд, и Сергей едва заметно дернул плечами, будто не ожидал, что её глаза окажутся такими глубокими и живыми. На скулах мгновенно выступил румянец.       Где-то сбоку, Владимир едва заметно повернул голову. Бесстрастный взгляд скользнул по хозяину и задержался на мгновение — взгляд был плоским, отстранённым, как у человека, наблюдающего повторяющуюся ошибку. Уголок его губ едва заметно дёрнулся — не в улыбке, а в тени неудовольствия. Это было не осуждение, а скорее усталая констатация факта: Сергей снова даёт слабину. Он уже чувствует это в его эмоциональном фоне.       Полина, словно не замечая его неловкости, произнесла:       — Взаимно. Я полностью к вашим услугам, господа. — Голос ее был хриплым, но уверенным. — Прошу, давайте пройдем в соседний кабинет, если вы закончили здесь. Там можно присесть и мне было бы комфортнее не видеть этот ужас.       Сергей кивнул и слишком поспешно отвел от девушки глаза, в очередной раз проведя рукой по волосам.       — Да, конечно, — сказал он. — К тому же… думаю, наши криминалисты уже на подходе. Для них здесь… э… много работы.       Он отступил в сторону, жестом показывая ей проход. Краска уже полностью залила его щеки.       Проходя мимо, Владимир задержался на долю секунды, глядя на напарника так, будто взвешивал: вмешаться или оставить всё как есть. Его ровное лицо ничем не выдало эмоций, но появившаяся между бровями едва заметная тень говорила сама за себя. Его удручало, как беспомощно Сергей пытается совладать с собой — и то, что он делает это из рук вон плохо. А для колдуна концентрация и контроль — первостепенные качества.       Вся компания переместилась в соседнюю комнату, которая на удачу оказалась зоной отдыха. Александр Борисович извинившись, откланялся. На его голову свалилось теперь множество забот, к тому же необходимо успокоить испуганных сотрудников.       Сергей же, идя за Полиной буквально на полшага отставая, всё ещё выглядел так, будто ищет, куда деть руки и как дышать ровнее. За его спиной тише тени шагал Владимир — молчаливый, идеально собранный, и явно недовольный тем, что напарник проявляет слабость именно сейчас.             Сергей и Полина устроились в креслах у круглого журнального столика. Дождь прекратился. Яркий солнечный луч прорезав мрачную тучу, ворвался сквозь большое окно помещения. Пробиваясь сквозь множество растений на подоконнике и гигантский фикус в кадке, одаривая их теплом и светом, растекся по столику делая обстановку вокруг очень располагающей. Владимир налил из графина два стакана воды и поставив их на столик, занял привычное место позади кресла хозяина — неподвижный, со слегка опущенной головой.       На фоне его спокойствия Сергей выглядел ещё более неловким: он сидел слишком прямо, а пальцы на мгновение сжались в подлокотнике, прежде чем он заставил себя расслабиться.       — Полина Александровна — начал Сергей, чуть прочистив горло, чтобы голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал, — расскажите с самого начала, чем занимались Роберт с Марией. Почему они остались в лаборатории так поздно?       — Это... моя вина, — выдохнула она.       Слова внутреннего обвинителя вырвались наружу из ее сжимающейся груди и повисли в воздухе, тяжелым грузом оседая в сознании слушателей.        — Последние пару месяцев, мне казались мы были особенно близки к разрешению проблем одного из моих исследований. Было выработано несколько образцов вещества, которые было необходимо протестировать. Ребята этим и занимались.       Она закусила губу — привычное движение, когда думала.       Сергей заметил этот жест и новая волна смущения охватила его. Щеки покрылись пунцовыми пятнами, и он отвёл взгляд к солнечному пятну на столе, рассматривая его так внимательно, будто этот свет был ключом к раскрытию дела.       Позади него Владимир едва заметно закатил глаза.       — Какого рода исследования? — наконец спросил Сергей, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Полина опустила взгляд на свои руки — на тонкие, нервно сцепленные пальцы, которые выдавали внутренний спор. Она молчала, и тёплый солнечный луч, переплетаясь с тенью от листвы фикуса, тихо лег на её плечо, будто пытаясь поддержать её.       Пауза затянулась. Настолько, что тишина в уютной комнате стала почти ощутимой.       Сергей неловко откашлялся и осторожно предложил:       — Если эта информация секретна, вы можете не волноваться… у меня есть соответствующий доступ.       Он потянулся к портфелю, но Полина вдруг тихо вздохнула — коротко, как будто этот звук вырвался прежде, чем она успела его удержать. Рука Сергея замерла в воздухе.       — Я всегда хотела заниматься целительством — медленно начала девушка, повернув голову к окну. Солнце растеклось по её лицу, золотом подсвечивая  медовые глаза. — Но когда пришло время выбирать специализацию, я поняла, что не настолько терпелива и сострадательна, чтобы работать с людьми напрямую. Да и мне всегда было мало просто лечить — я мечтала изменить саму основу знаний, оставить след в истории не количеством спасённых пациентов, а прорывом, который изменил бы подход к самой медицине.       Она чуть улыбнулась, но в улыбке сквозила усталость.       — Поэтому я пошла в биохимию. Ещё в Академии все мои проекты так или иначе касались медицины, механизмов регенерации, устойчивости тканей. Я всегда хотела понять, почему живое живёт. Что делает организм сильным, а что — уязвимым.       Она переплела пальцы ещё крепче, сцепив их так, что костяшки стали почти белыми. Листья на подоконнике подрагивали от лёгкого сквозняка, и солнечный свет переливался между ними, играя бликами на её руках.        — Какие известные вам существа обладают по истине фантастической способностью к регенерации? — Она повернулась к Сергею, вопрос был риторическим.       Колдун едва заметно кивнул, стараясь не слишком пристально смотреть на неё, чтобы не терять нить повествования.       — Вы как колдун отлично знаете, насколько дивы в этом преуспели. Эта же способность дарует им потрясающе долгую жизнь. Почти вечную. — Она подняла глаза, и в них сверкнула научная сосредоточенность. — Я искала ответ почему. Что именно делает их плоть… неуязвимой. Цель моей работы была выяснить это и подарить такую же возможность людям.       Колдун заинтересованно приподнял бровь.       — Вещество, над которым мы работали, — продолжила она, — должно было стать чем-то вроде живой воды из старых сказок. Должно было лечить болезни, быстро восстанавливать плоть, дарить очень долгую жизнь. То есть, фактически — это напиток бессмертия.       Сергей тихо выдохнул.       — Еще в юности я погрузилась в изучение трудов графа Аверина. Он практически единственный, кто всерьез занимался исследованиями дивов.       Она подняла стакан и сделала глоток. Пальцы слегка дрожали.       — Так как я женщина, мне запрещено вызывать дивов и колдовать, так же как и изучать их. Поэтому я могу довольствоваться лишь теорией и записями господина Аверина, а так же отделенной плотью дива или его… мертвым телом. Про это в запретах ничего не сказано. Вероятно, потому что ткани дива очень быстро распадаются и исчезают. Такая вот лазейка в законе.       Полина замялась, бросила быстрый взгляд на Владимира — резкий, почти виноватый. Но тот стоял, как всегда, неподвижно, с каменным спокойствием, будто её слова не касались его вовсе.       — Я разработала небольшое заклинание, — продолжила она, — чтобы стабилизировать их ткани, замедлить распад. И стала искать ответ на главный вопрос. Я просила Управление предоставить мне тела погибших дивов. Но, сами понимаете… — она помедлила. — Это редкость. Чтобы див именно умер, а не был… поглощён другим существом.        Она вновь покосилась на Владимира, ей было неприятно обсуждать при нем его сущность, как будто он неодушевленный предмет.       Сергей удивленно поднял брови.       — Вы работаете напрямую с Управлением?       — Не совсем. У меня есть некоторый возможности договориться, — уклончиво ответила девушка.       — Вы сказали, вы могли брать части тел — холодно вставил Владимир.       — Могла. И брала. — Полина посмотрела в спокойное лицо дива — Те, что дивы потеряли сами во время тренировок. Отрезать куски от еще живых существ я считаю  неоправданной жестокостью, даже если эти куски отрастут.       Голос Полины дрогнул и ответ получился чуть резковатым от этого и она продолжила:       — Тем не менее, я смогла выделить вещество, нечто вроде гормона, которое отвечает за регенерацию.       Владимир едва заметно скосил глаза на Сергея. Тот выглядел завороженным: рот слегка приоткрыт, взгляд следил за каждым движением девушки, и див уловил лёгкое, почти невольное возбуждение, проскользнувшее в его напряжённом внимании. Сергея явно привлекали симпатичные и умные женщины.       Полина понизила голос, как будто кто-то мог их подслушать и чуть наклонилась в к колдуну.       — Основной проблемой теперь было то, что вещество в чистом виде крайне токсичное. Необходимо было изменить его структуру таким образом, что-бы оно не теряло своих свойств, но и не причиняло вреда.       — Значит ли это, — вмешался Владимир — что если вы добьетесь успеха в своих изысканиях, то это поставит на поток уничтожение дивов и переработку их тел на ваше лекарство?       Она пристально и долго посмотрела не него. Он не мог поднять глаз выше ее подбородка.       — Нет, — наконец проговорила девушка — Вероятно, нет. Если бы я пришла к такому заключению, я бы прекратила любые попытки изысканий в этой области. Я не считаю, что благополучие одних, не должно строиться за счет жизней других, особенно разумных — она выделила это слово — существ.       Переведя взгляд на Сергея она продолжила:       — Недавно я перечитывала один из неопубликованных дневников графа Аверина — мой отец был дружен с ним, они вместе работали когда папа был еще молод, поэтому его сын — Вазилис Аркадиевич милостиво позволил мне просмотреть записи в их фамильной библиотеке. В них я нашла… удивительное.       Сергей подался чуть вперед.       — Граф был в Пустоши, — произнесла она почти шёпотом.       Владимир не думал, что Сергея возможно удивить еще сильнее, но девушке это удалось. Да он и сам был впечатлен.       Человек был в Пустоши и вернулся? Даже первая часть предложения звучит как шутка, вторая же вообще за гранью реальности. Никто не был в Пустоши. Может только случайные бедолаги, которых засосало спонтанно открывшимся проходом.       На лице колдуна мелькнул целый калейдоскоп эмоций от неверия до тихого восторга.       — В Пустоши? — переспросил Сергей глухо, не веря своим ушам.       — И не раз, — кивнула Полина. — Он подробно описывал свои путешествия. Знаю как это звучит, Сергей, однако это факт. И он принес оттуда лёд. Описание льда оказалось самым информативным для меня.       Девушка выдержала драматичную паузу.       — Потому что он не растаял, как обычная вода. Он превратился в ту же субстанцию, в которую превращаются дивы и исчез.       Владимир едва ощутимо напрягся. Сергей же и вовсе не мог ни моргнуть, ни пошевелиться. Он выглядел растерянным и немного раскрасневшимся от избытка эмоций.       — Что это значит? что лёд Пустоши — это див? — почти шепотом произнес он.       — Возможно так — ученая пожала плечами — а возможно это просто некая полуживая или вовсе неживая материя, порождающая дивов по своему подобию. Мы не узнаем этого, пока Пустошь не будет исследована. Но, если дивы — это плоть от плоти льда, то нам не нужны сами дивы, нам нужен лёд. Возможно даже в намного меньшем количестве, если концентрация этой “живой воды” там повышена.       Колдун тяжело выдохнул и потер виски.       — Это… Звучит просто фантастически, — пробормотал он.       — Да, — просто ответила она.       Несколько секунд они молчали. Тишина стояла почти осязаемая.       — Что конкретно делали ваши помощники? — Сергей, вернувшись к делу, задал вопрос, стараясь скрыть, как сильно его впечатлил рассказ Полины.       — Как я и говорила, пытались сделать вещество безопасным. Я выяснила, что серебро разрушает его — очевидно в этом кроется слабость дивов перед ним. Так же его довольно сильно ослабляет нахождение в проточной воде, тоже любопытная связь. Я выработала несколько десятков образцов, с разной степенью воздействия воды, серебра, заклинаний и комбинациями этого всего. Маша и Роберт должны были проверить их, задокументировать результаты.       Ком в горле снова грозился разрастись, но она подавила его.       — Эксперименты проводились на бактериях, это стандартная практика. Потом, если бы результаты подтвердились, перешли бы к животным, потом к людям. Я не торопилась, но… — голос её надломился, — ребята слишком старались. Хотели доказать, что достойны работать со мной.       Руки снова сжались в крепкий замок.       — Поэтому вы считаете себя виноватой? — в голосе Сергея звучала искренняя поддержка.       Она лишь кивнула.       — Насколько секретным был ваш проект? — осторожно спросил он.       — Формально — не государственная тайна. — Полина повела плечами — Однако я держала всё в закрытом контуре. Как говорится, хочешь спрятать — держи на виду, поэтому мы с ректором Светловым не стали оформлять это отдельной работой и ставить гриф секретности. По документам — это поиск новой формулы заживляющего зелья — то, чем я занимаюсь официально. Я не хотела публиковать данные, пока не буду уверена, что это не обернётся катастрофой. Человечество крайне легко находит способы извратить любое чудо, не хочу быть ответственной за массовую гибель дивов от рук их хозяев. Это этически очень тонкий вопрос, господин Мончинский и я предпочитаю держать все в тайне. Ректор и мой завкафедрой понимают это и согласны со мной. Надеюсь, вы тоже это понимаете.       Полина пристально смотрела на колдуна, пока он медленно не кивнул, соглашаясь с ее позицией.       — И все же, кто знал наверняка о предмете ваших изысканий?       — В общих чертах Александр Борисович и мои помощники. Иван Григорьевич Светлов — наш ректор, знает больше деталей, он и согласовал мои… недомолвки.       — А что насчет недоброжелателей? Завистники? Враги?       — Женщине в нашем государстве тяжело пробиваться в науке, особенно с запретом на колдовство. Вы же знаете как у нас это устроено: или в монастырь, или подавляешь всю жизнь свою магию. Я привыкла и к завистникам, и к конкуренции,  и к тому, что меня считают чьей-то протеже, но я не думаю, что кто-либо из нашего узкого сообщества способен таким дикарским образом добывать знания. К тому же, в таком случае это еще более печальная ситуация, ведь тогда их смерть вовсе была бессмысленной.       Сергей удивленно поднял брови.       — Бессмысленной?       — Да, — кивнула Полина. — Они знали только то, что связано с официальным исследованием. Я лично выделяла и стабилизировала вещество, проводила расчёты, готовила опытные образцы. Они даже не догадывались, что вещество выделено из дива или об исследованиях Аверина. Обещала им всё рассказать при успешном завершении проекта, но на данном этапе не хотела ни малейшего риска утечки информации.       Следователь удивленно хмыкнул и уточнил:       — Что-нибудь пропало из лаборатории?       — Извините… я не проходила дальше порога. Очень растерялась и  решила, что единственно верным будет ничего не трогать.       — Это верное решение, — Сергей кивнул. — Я предлагаю сейчас вернуться туда, чтобы вы могли осмотреть место на предмет пропажи.       Полина поджала губы, но спустя пару секунд согласно кивнула.       Собеседники встали, Владимир неуловимым движением моментально оказался у двери, услужливо придерживая ее для людей.        Лаборатория встретила их резкими вспышками фотокамер и суетой криминалистов, которые сновали между столами, собирали пробы со всех поверхностей и упаковывали образцы.       Полина ступала медленно, сдержанно, словно боясь потревожить саму атмосферу комнаты. Её пальцы еле заметно дрожали — мимолётная, почти невидимая вибрация, которую замечал только Владимир. Он чувствовал исходящие от неё волны нервозности: короткие вдохи, ускорение сердечного ритма, кожу на шее, покрытую мурашками.       Её взгляд, быстрый и внимательный, пробегал по каждому столу, каждой колбе, словно фиксировал мельчайшие детали, которые могли бы рассказать историю произошедшего. Но при этом она не подавала виду, что волнуется — тело подчинялось привычке сдерживать эмоции. Девушка с самоконтролем справлялась явно лучше, чем его хозяин.       Сергей шёл чуть позади, стараясь не мешать, но видно было, что его внимание прилипло к Полине. Он следил за её движениями, за тем, как она обходила столы, чуть задерживаясь у разбитой посуды, как внимательно осматривает пол под ногами.       Она направилась к устройству, напоминающему холодильник с прозрачной дверцей. Он лежал на боку, дверца была помята и как-то скособоченна, верхняя ее половина и вовсе отходила от корпуса. Вокруг — стеклянное крошево со следами засохшей темной жижи.       Она присела рядом, скользнула взглядом по пустой внутренности аппарата: разбитые пробирки, изогнутые полки. Полина коротко кивнула — будто подтверждая собственные догадки — и поднялась, медленно переходя к опрокинутой тумбе. Все ящики были грубо вырваны, будто их дергали силой, без попытки аккуратно открыть. Бумаги, журналы, вырванные станицы  — всё валялось под ногами хаотично разбросанное.       Она обошла каждый ящик по очереди, слегка касаясь пальцами их краёв — осторожно, почти бережно, как человек, который видит в предметах части прошлого. Быстро перебрала разбросанные страницы, по косой читая мх содержание.       Наконец Полина вернулась к следователям.       — Записей описаний тестов и самих тестируемых образцов нет. Их всего было десять штук на этом этапе, я не знаю, сколько ребята успели проверить. Часть, возможно, разбилась — видите брызги? Еще у нас был диктофон, я его не нашла в этом беспорядке, но, возможно, что он так же исчез.       Сергей нахмурился:       — То есть, если злоумышленник заполучил один из образцов или записи, ему теперь известны ваши выкладки и он может повторить эксперимент?       — Маловероятно — губы девушки тронула грустная улыбка — Я храню все свои соображения дома или при себе. Никогда не знаешь, в какой момент придет озарение, лучше иметь свои записи перед глазами. Здесь были только описания, но ни формул, ни расчетов. Вещества просто именовалось Образец, они были смешанны с другими образцами, обычными. В бумагах была лишь опись воздействия, его номер, цикл, в котором проходит проверка. Ничего существенного — обычная механика эксперимента. Если им и повезло получить именно нужный образец, то без необходимых знаний понадобятся месяцы на то, чтобы определить состав, а без поддержания стабилизирующего заклятья, вещество распадется в течение двух недель.       Сергей кивнул.       — Хорошо. Благодарю за уделенное время Полина Александровна, мы с Владимиром еще осмотримся здесь, возможно что-нибудь еще найдем. Я еще свяжусь с вами.       Полина сделала глубокий вдох, кивнула и подняла взгляд на Владимира.       Он не смотрел на неё. Стоял неподвижно, как статуя, — собранный, безупречный и глядел куда-то в пространство. Она чуть дольше, чем следовало, всматривалась в него, пытаясь понять, жив ли он вообще под этой маской равнодушия. Но в ответ — ничего. Ни малейшего движения, ни вспышки в глазах. Пустота.       — Благодарю вас, господа, — тихо произнесла Полина и направилась прочь из кабинета.       Головная боль отдаленным намеком уже начала пробиваться в её сознание. Сегодня, пожалуй, можно сделать выходной и позволить себе расслабиться. Выпить немного вина в одиночестве и тишине.       Ледяные хищные глаза проводили её до самой двери, не отрываясь, пока она не скрылась из виду.