Рождественский курс на любовь

Тишина в гараже Дина была иного сорта, нежели в гостиной у Сэма. Она была наполнена эхом только что заглушённого двигателя и запахом смазки. Дин вытирал руки ветошью, и его взгляд невольно упал на небольшую аптечку, привинченную к стене. Он поморщился, достал блистер с антигистаминными таблетками, отломил одну и, не запивая, проглотил. — На всякий случай, — пробормотал он пустому помещению. — Чёртов шеф-кондитер ещё нюхнет чего. Он уже не бушевал при мысли о третьем занятии. Было скорее глухое, привычное раздражение, как на предстоящий техосмотр. Воспоминание о грибном пироге всплывало нежданно. А ещё эти его руки: неловкие с инструментом, но до невозможности аккуратные, когда он лепил те косички… Дин тряхнул головой, отгоняя образ. Ерунда. Сегодня будут домики из пряника и куча сладкой мишуры. Просто перетерпеть.

***

Мастерская Габриэля встретила его не просто запахом, а плотной, многослойной симфонией ароматов. Воздух был густ, как сироп. Пахло тёплым имбирём, сладкой патокой, терпкой корицей, цитрусовой цедрой и чем-то глубоким, древесным. Дин, переступив порог, почувствовал, как ноздри задёргались в предчувствии. Он шумно шмыгнул, стараясь прочистить дыхание. — Входи, входи, силач! — Габриэль парил в центре комнаты в фартуке, расшитом золотыми нитями, изображавшими пляшущих пряничных человечков. — Чувствуешь? Дыхание самого Рождества! Сегодня мы не просто печём. Мы вдыхаем душу праздника! Тема дня: «Рождественские специи: от сердца к прянику!» На длинном столе, как на алтаре, стояли стеклянные банки и керамические чаши с содержимым всех оттенков коричневого, жёлтого и рыжего. Габриэль с пафосом презентовал каждую. — Корица! Тёплая, обнимающая, как первый снег у камина! Имбирь! Острый, бодрящий, прогоняющий хандру! Кардамон — изысканность и тайна! Мускатный орех — лёгкое безумие, намёк на магию! Дин уже сканировал помещение, ища то, чего боялся больше всего. И нашёл. Отдельно, в небольшой ступке из тёмного камня, лежали сморщенные, тёмно-коричневые звёздочки бутонов. — И, наконец, королева пряностей, драма и страсть нашего действа — гвоздика! — Гейб поднял ступку, словно чашу Грааля. — Цветок, пойманный и сохранённый в момент самого пылкого расцвета. Её аромат — это жар тропического солнца, глубина, которая обжигает и согревает одновременно! Он взял пестик и с лёгким нажимом растёр один бутон в порошок. Раздался сухой, хрустящий звук. И в воздух, прямо в сторону Дина, поднялось едва заметное облачко мельчайшей, обжигающе-пахучей пыли. Щекотание в носу стало невыносимым. Дин сморщился, зажмурился, но было поздно. — Апчхи! Грёбаные… Апчхи! Цветы! Слёзы брызнули из глаз. Он отвернулся, делая шаг к окну, к холодному стеклу, ища спасения. Его грубые пальцы потерли переносицу. — О, вижу, наш ценитель отреагировал со всей страстью! — воскликнул Гейб, ничуть не смутившись. — Это знак! Организм отзывается на зов дикой природы! Дин лишь хрипло выругался себе под нос. Краем глаза он заметил, что на соседнем столе, где уже сидел Кастиэль, стоял небольшой термос и глиняная кружка. Кас, не глядя на него, открутил крышку термоса, и в воздухе повеяло мятной прохладой. Он налил себе чай, поставил кружку на самый край стола, ближе к проходу, где должен был пройти Дин. Ни слова. Ни взгляда. Просто факт: вот чай. Если захочешь. Дин не захотел. Он предпочёл стоять у окна, дыша на стекло и оставляя мокрые круги, пока приступ чихания не утих. Третий акт кулинарного безумия начался. Перед каждым дуэтом лежали готовые, скреплённые глазурью стены и крыши имбирных домиков, мешки с разноцветной посыпкой, миски с кремом и самое главное — кондитерские шприцы с королевской глазурью. — Творите, дети мои! — провозгласил Габриэль. — Ваша фантазия — единственный предел! Дин, мрачно подойдя к своему столу, тут же схватил домик и потряс его. Конструкция скрипнула, но выдержала. — Хлипковато, — заключил он и, взяв шприц с глазурью, начал усиленно цементировать все стыки, выдавливая толстые белые «балки» в местах соединений. Его домик быстро стал напоминать не сказочное жилище, а укреплённый бункер. Кастиэль подошёл минуту спустя. Он поставил свою сумку, достал потрёпанную тетрадь, открыл её на чистой странице и… начал рисовать эскиз. Лёгкими штрихами на бумаге возник контур домика, окружённого елями, с дорожкой из камешков и фигуркой птицы на крыше. — Планируешь вторжение? — хрипло поинтересовался Дин, наблюдая за этим. — Создаю концепцию, — спокойно ответил Кас. — Лесное убежище. Нужно продумать экосистему декора, чтобы всё было сбалансировано. — Экосистему… — Дин фыркнул, но в его фырканье уже не было прежней ярости, а лишь усталое недоумение. — Это же печенье, чудило. Его съедят. — Но сначала — увидят. Восприятие важно, — Кас отложил карандаш и принялся раскатывать тонкие брёвнышки из тёмной пастилы для стен. Работа закипела. Дин, следуя логике фортификации, создавал на крыше снег из горы кокосовой стружки, которая угрожающе нависала над строением. Кас выкладывал черепицу из миндальных лепестков с излишней точностью. Их стол был островком странного, напряжённого спокойствия. До тех пор, пока Габриэль не решил добавить изюминку. — Друзья! — крикнул он, привлекая всеобщее внимание. — Вы видели, как на профессиональных тортах карамелизуют фрукты? Чистое волшебство! Сегодня я покажу вам фокус, доступный каждому! Огонь — слуга вдохновения! Он поставил на свой демонстрационный стол небольшую чугунную сковороду, где в сахаре томились апельсиновые дольки. В руке у него оказался небольшой баллончик с длинным носиком — кухонная горелка для крема брюле, стилизованная под бенгальский огонь. — Внимание на момент истины! — Гейб зажёг горелку. Синее, ровное пламя зашипело на кончике. — Жар превращает сахар в алмазную корку! Он был взволнован, глаза горели. Он хотел эффекта. Забыв об осторожности, сделал шаг ближе к столу, где у Дина и Каса лежали открытые специи. Его локоть задел банку с той самой гвоздичной пудрой, оставшейся после демонстрации. Банка упала, ударилась о стол, и облачко пряной пыли поднялось в воздух как раз на пути пламени. Произошел не взрыв, а резкий, яростный хлопок: яркая вспышка оранжевого огня, рождённая от встречи мелкой органической пыли и высокой температуры. Пламя на миг выросло в три раза, рванувшись в сторону. Дин в этот момент как раз подошёл, чтобы потребовать у Габриэля нормальный инструмент вместо этой дурацкой трубочки для глазури. Он оказался в эпицентре. Искра, большая и живая, впилась в закатанный рукав его фланелевой рубашки, пропитанной за день каплями масла, водой и мукой. Ткань вспыхнула мгновенно: не полным пламенем, а быстрым, жадным огненным языком, лижущим плечо и предплечье. — Чёрт! — рявкнул Дин, но не отпрянул. Его реакция была сродни рефлексу. Левой рукой он резко, с силой ударил по горящему рукаву, сбивая основное пламя. Он почувствовал острую, обжигающую боль, где ладонь прижала ткань к коже. Затем, не теряя ни секунды, метнулся к стене, сорвал небольшой огнетушитель и, сорвав чеку, короткой чёткой струёй погасил начинавший тлеть на столе конверт с рецептами. Всё заняло не больше двадцати секунд. Тишина, воцарившаяся после, была оглушительной. Пахло гарью, сахаром и химическим порошком. Габриэль стоял бледный, с безумными глазами, держа в дрожащей руке бесполезную горелку. Мэйбл тихо ахнула, прижимая руку к груди. Хлоя выронила телефон. И только Кас двигался. В момент вспышки он инстинктивно откинулся, но его взгляд не отрывался от Дина. Он видел, как тот сбивал пламя, как двигался к огнетушителю. Кас уже срывал со своего стула большой холщовый фартук, чтобы набросить на Дина, но тот уже справился сам. Их взгляды встретились на мгновение — в глазах Дина бушевала смесь ярости, боли и презрения к этой нелепости. В глазах Каса — ледяная ясность, мгновенно сменившая первоначальный шок. А потом у Дина начался приступ. Это была уже не просто аллергия. Это была месть разгневанной слизистой. Смесь дыма, химического порошка и концентрированных паров гвоздичной пыли, витавшей в воздухе, ударила по нему в полную силу. Его тело согнулось пополам от неудержимого, изматывающего чихания. — Апчхи-и-и! Грёбаные… Апчхи! Цветы, огонь… Апчхи! Слезы ручьями текли по его покрасневшему, начинавшему отекать лицу. Он тяжело, со свистом дышал, одной рукой прижимая к плечу подпалённую, тлеющую ткань, другой — упираясь в стол. Кастиэль отбросил фартук. Его лицо стало сосредоточенным и твёрдым, исчезла обычная рассеянность. Он подошёл, минуя остолбеневшего Габриэля. — Дин, — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой интонацией, что Дин, сквозь чихание, поднял на него мокрые от слёз глаза. — Аллерген в воздухе. Тебе нужно на улицу. Сейчас. И ожог. — От… апчхи!… отвали… — выдохнул Дин, но это звучало слабо. — Всё… в норме… Сам. Кас не стал тратить время на споры. Он видел состояние. Взяв со своего стола бутылку с чистой питьевой водой и свой собственный, грубый льняной носовой платок, он вернулся. Смочил платок. — Хотя бы лицо. Там осели частицы. Лён нейтрален. Не усилит реакцию. Он протянул платок. Дин смотрел на него, его грудь судорожно вздымалась. Боль в плече пульсировала, синхронно с бешеным сердцебиением. Наконец, он бросил на пол обгоревшее, мокрое от его же слёз кухонное полотенце и почти выхватил у Каса платок. Прижал прохладную ткань к лицу, к глазам. На миг стало легче. Он глухо кряхтнул: — Спасибо. Кас кивнул, его взгляд приковался к тому, как Дин инстинктивно прижимает левую руку к правому плечу. — Покажи ожог. — Пустяк, — прошипел Дин, но голос его дрогнул. — Облезет и заживёт. Бывало и хуже. — Пустяки не вызывают такого мышечного спазма в лице, — безжалостно констатировал Кас. — Покажи. Он не требовал, он констатировал. И в этой констатации была сила. Дин, всё ещё прикрывая лицо платком, медленно, скрипя зубами, отнял левую руку. Ткань рубашки на плече и верхней части предплечья была обуглена, прилипла к коже. Вокруг виднелось красное, уже начинавшее пузыриться пятно размером с ладонь. Кас осмотрел это своим взглядом учёного, оценивающего повреждение растения. Лицо его не дрогнуло. — Нужна обработка. Сейчас. У меня дома есть мазь. Дин фыркнул, но это было похоже на стон. — Мази… У меня в гараже целый склад. Йод, зелёнка. Как у нормальных людей. — Йод дополнительно травмирует обожжённые ткани, — парировал Кас, и в его голосе прозвучали ноты того, что Дин мог бы счесть раздражением, будь это кто-то другой. — Моя — на основе календулы, зверобоя и прополиса. Собственного сбора. Она предотвратит инфицирование и ускорит регенерацию эпидермиса. Поедем ко мне. Предложение повисло в прокуренном воздухе. Дин смотрел на него, пытаясь найти в этих светлых, спокойных глазах насмешку, жалость или игру. Он видел только решимость и… ответственность. Как будто этот пожар был его личной ошибкой, которую он обязан исправить. — К тебе? — Дин усмехнулся, и это было жалкое зрелище — усмешка на опухшем, испачканном лице. — В твой… травяной рай? Нет уж. Я лучше к себе. Сам разберусь. Кас не стал настаивать. Он просто ещё раз кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. — Как знаешь. Но если начнётся сильное жжение, отёк или поднимется температура — позвони. У Габриэля есть мой номер. Он развернулся и пошёл к своему столу, чтобы собрать вещи. Дин остался стоять, чувствуя, как жжение в плече из неприятного фона превращается в настойчивую, рвущуюся наружу боль. И аллергия не отступала. Каждый вдох давался с трудом. Сэм бросился к нему, бледный. — Дин, нужно в травмпункт! Я повезу! — В травмпункт? — Дин попытался отстраниться, но это причинило новую боль. — Там очередь до весны, а будут смотреть как на идиота, который пряники пожаром тушил. Нет. Он сделал шаг к выходу, потом другой. Мир плыл перед глазами. Приглушённые голоса Габриэля, извивающегося перед Мэйбл, хихиканье Хлои — всё это доносилось как из-под воды. Он вышел на ледяной воздух парковки. Холод обжёг горячее лицо, но плечу стало невыносимо. Он добрался до Импалы, прислонился лбом к холодному металлу крыши, пытаясь отдышаться. И тогда его настиг новый приступ. Это было уже не просто чихание, а целая судорога, выгибающая тело. Он согнулся, упёршись руками в капот, и от этого движения боль в плече вспыхнула белым, ослепляющим светом. Он застонал, низко опустив голову. Минуту спустя всё же сел в машину. Стук по стеклу. Негромкий, но настойчивый. Дин, с трудом повернув голову, увидел запотевшее окно и за ним было лицо Кастиэля. Он не уехал. Он стоял рядом со своим зелёным фургончиком, держа в руках небольшую жестяную коробочку с потёртой крышкой. Дин опустил стекло. — Я могу оказать первую помощь здесь, — сказал Кас. Его голос в тишине парковки звучал глухо и твёрдо. — Но в машине нестерильно. Духота усилит аллергическую реакцию. Мой дом — в десяти минутах езды. Решай. Он не умолял, не уговаривал. Он просто излагал факты. И ждал. Его фигура в накинутом на плечи пальто, с этой дурацкой коробочкой в руках, казалась в этот момент единственной твёрдой точкой в качающемся мире Дина. Гордость, упрямство, ярость: всё это боролось в Дине с животным страхом перед болью и реальной, физической беспомощностью. Он посмотрел на своё плечо, на прилипшую ткань, почувствовал, как снова начинает першить в горле. — Только… — его голос был хриплым, сдавленным, — только из-за ожога. И чтобы ты потом не ныл, что не помог. Аллергия сама пройдёт. Кас кивнул. — Садись в машину. Я поеду за тобой, — только и сказал Дин.

***

Квартира Кастиэля оказалась не квартирой, а продолжением его фургончика, только осевшим и пустившим корни. Дин, переступив порог, замер. Воздух был другим. Он не был сладким или пряным. Он был прохладным, влажным, пахнущим сосновой хвоей, мокрой землёй, сушёными яблоками и старой древесиной. Повсюду, куда ни глянь, зелёные жители: плющи, спускающиеся с полок, папоротники в кашпо, суккуленты на подоконниках, целая стена с полками, уставленными банками с сушёными травами, ягодами, кореньями. Было тихо, уютно и совершенно чуждо. — Ванная — там, — Кас указал рукой, сняв пальто. — Нужен доступ к ране. И нужно очистить кожу от остатков гари и аллергенов. Дин стоял посреди комнаты, чувствуя себя непрошеным, грубым великаном в этом хрупком, дышащем мире. Он колебался. — Футболку… снять? — спросил он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неловкость. — Придётся. Ткань пригорела, её нельзя оставлять. Дин кивнул, стиснув зубы. Он взялся за полу фланелевой рубашки, потянул вверх. Сухая, пригоревшая ткань на плече сопротивлялась, отрываясь от кожи с тихим, липким звуком. Дин резко вдохнул, его лицо побелело от боли. Он зажмурился, дёрнул сильнее, и наконец стянул рубашку через голову, швырнув её на пол в углу. Теперь он стоял в середине этой странной комнаты, в джинсах и рабочих ботинках, мускулистый, покрытый старыми шрамами и синяками, с новым, алым, влажным ожогом на коже правого плеча и предплечья. Он чувствовал на себе взгляд Каса и не знал, куда деть свои большие, неуклюжие руки. Кас не произнёс ни слова. Он лишь внимательно осмотрел ожог, затем кивнул. — Подожди здесь. Он вышел и вернулся через минуту. Кастиэль снял свой свитер, под ним оказалась простая серая хлопковая футболка. Он принёс с собой небольшую миску с тёплой водой, несколько чистых, мягких льняных салфеток и жестяную коробочку. — Сядь, — сказал он, указывая на табурет у кухонного стола. Дин послушно сел. Кас поставил миску рядом, пододвинул другой табурет и сел напротив, так близко, что Дин почувствовал исходящее от него тепло и лёгкий, травяной запах чистого тела и какой-то сушёной полыни. Кас начал с того, что тщательно, дольше, чем это казалось необходимым, вымыл руки с куском простого тёмного мыла. Он вытер их насухо абсолютно чистым полотенцем. Каждое движение было обдуманным, неторопливым. — Сначала — очищение. Будет неприятно, — предупредил он. И смочив одну салфетку в миске, осторожно, едва касаясь, начал промокать края ожога, смывая сажу и частички ткани. Вода была прохладной, и это само по себе было облегчением. Но когда салфетка касалась повреждённой кожи, Дин вздрагивал, сжимая кулаки на коленях. — Терпи, — тихо сказал Кас, и это прозвучало не как приказ, а как констатация: это необходимо. Он работал молча, с сосредоточенностью реставратора. Его дыхание было ровным, спокойным. Дин, сквозь боль, наблюдал за ним. За этими светлыми, не моргающими глазами, устремлёнными на рану. За этими пальцами: длинными, не такими грубыми, как у него самого, но сильными, уверенными. Они не дрожали. Когда кожа вокруг была очищена, Кас взял другую салфетку, смочил её из маленького пузырька с желтоватой жидкостью. — Настой ромашки. Обеззаразит и успокоит, — объяснил он, и снова начал аккуратно промокать. На этот раз Дин почувствовал не жжение, а странное, травяное покалывание, за которым шла волна прохлады. И вот настал черёд мази. Кас открыл коробочку. Внутри, в густой, тёмно-зелёной, почти чёрной массе, утопал плоский деревянный шпатель. Запах ударил сильный, сложный: горьковатый, смолистый, с мёдом и чем-то цветочным. — Может, жечь будет сначала. Это нормально. Прополис работает, — сказал Кас, зачерпнув немного мази. И он начал наносить её. Не пальцем, а этим самым шпателем. Тонким, равномерным слоем, точно повторяя контуры ожога. Его движения были невероятно лёгкими. Дерево скользило по воспалённой коже, почти не касаясь её. Лишь изредка, чтобы поправить шпатель, его пальцы: прохладные и сухие, касались неповреждённой кожи Дина рядом с ожогом, у ключицы, у бицепса. Дин замер. Он закрыл глаза. Он ждал боли, ждал жжения. Но было другое. Сначала бархатистая прохлада мази. Потом, через несколько секунд, откуда-то из глубины тканей пошло тепло. Не жар, а глубокое, рассеянное, травяное тепло. Оно вбирало в себя острую, рвущую боль и медленно, неспешно растворяло её. Это было почти волшебно. Дин открыл глаза. Кас всё так же сосредоточенно работал, его лицо было близко. Дин мог разглядеть мелкие морщинки у внешних уголков его глаз, светлые ресницы, тёмные пряди волос, выбившиеся и упавшие на лоб. В этой тишине, под мягким светом старой лампы, под этим нежным прикосновением, вся их предыдущая война: споры, насмешки, борьба за скалку, показалась нелепой, далёкой детской вознёй. Здесь не было места сарказму или превосходству. Была уязвимость одного и бережная, почти профессиональная забота другого. И что-то ещё, что Дин не мог назвать, но что заставляло его сердце биться гулко и странно ровно. Кас закончил наносить мазь. Он отложил шпатель, взял рулон стерильного бинта и, с привычной ловкостью, начал бинтовать плечо. Его пальцы обхватывали руку Дина, пропуская бинт под мышкой, их касания были быстрыми, деловыми, но от этого не менее… значимыми. Когда он завязывал аккуратный узел, его пальцы снова коснулись кожи Дина, на сей раз на груди, рядом с соском. Дин вздрогнул, но Кас, казалось, этого не заметил. — Готово, — сказал Кас, отодвигаясь. — Не мочить сутки. Завтра сменим повязку и посмотрим. Он собрал салфетки, вымыл руки. Дин сидел на табурете, полуобнажённый, с белой повязкой на плече, чувствуя себя одновременно опустошённым и невероятно спокойным. Боль ушла, осталась лишь приятная, тёплая тяжесть. Даже дыхание стало легче. Он посмотрел на Каса, который мыл миску. Слова застревали в горле. «Спасибо» казалось слишком маленьким, слишком обыденным для того, что только что произошло. — …А от этого чихания, — хрипло начал он, — есть что-нибудь у тебя… волшебное? Кас почти улыбнулся. Тончайшая трещинка в его каменном спокойствии. — Есть. Не волшебное. Практичное. Соляной раствор для промывания носа. И чай, который снимет отёк. Пойдём.

***

Они сидели за старым деревянным столом на кухне Каса. Дин пил из грубой глиняной кружки странный, горьковато-солоноватый, но потом удивительно освежающий чай. Аллергия отступала, как отлив. Ожог под повязкой был лишь тёплым, пульсирующим напоминанием, а не мукой. Разговор не клеился, но молчание теперь было иным. Не враждебным, не неловким. Оно было спокойным, усталым, общим. Дин разглядывал полки с банками, на которых аккуратным почерком были выведены названия: «Тимьян. 08.23», «Шиповник. 10.23», «Корень солодки». — И это всё… — Дин сделал глоток, — это всё реально работает? Кас, сидевший напротив с собственной кружкой, посмотрел на него. Его взгляд был усталым, но ясным. — Работает. Медленнее, чем химические препараты. Но глубже. Без удара по печени. Как… — он сделал паузу, подбирая слова, — как ремонт, сделанный с пониманием устройства механизма, а не просто замена детали наскоро. Дин замер с кружкой у губ. Это была их первая общая метафора. Понятная ему. Он медленно поставил кружку, кивнул. — Чувствуется, — пробормотал он. И это было высшей похвалой. Он допил чай. Пора было идти. Вставая, он потянулся за своей обгоревшей рубашкой, но Кас остановил его жестом. — Оставь. Она никуда не годится. Я дам тебе что-нибудь. — Он вышел и вернулся с просторным, поношенным серым свитером из грубой шерсти. — Мой. Будет велик, но сойдёт. — Кастиэль не был крупнее Дина, нет, он выбирал вещи в разы больше его размера. Дин взял свитер. Он пах травами и дымком из печи. Он надел его поверх голого торса. Свитер действительно висел мешком, но он был мягким и тёплым. У двери Дин остановился. Он повернулся к Касу, который молча провожал его. — Значит… завтра менять? — спросил Дин, кивнув на повязку. Кас кивнул. — Если не возражаешь. Я заеду в мастерскую. Привезу всё необходимое. — Ладно, — Дин толкнул дверь. Холодный воздух ударил в лицо, но тело было согрето шерстью и странным внутренним спокойствием. — До завтра… Кас. Он вышел, не оглядываясь, и пошёл по тёмной улице к своей Импале. Плечо его не болело. В голове, обычно полной гула мыслей, рева музыки или ворчания, стояла непривычная, глубокая тишина. Кас закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Вздохнул. Потом его взгляд упал на жестяную коробочку с мазью, оставленную на столе. Он подошёл, взял её в руки. Пальцы его скользнули по потёртой крышке, задержались на ней. Он долго смотрел на неё, не видя, прислушиваясь к тишине, которую оставил после себя ушедший ураган. В груди что-то непривычно и гулко стучало. Он аккуратно закрыл коробочку и поставил её на полку, но не туда, где стояли обычные травы, а чуть в сторону, на пустое место, как будто для чего-то нового.