Любовь к подчинению

      — Уже полночь, — весьма спокойно ответил юноша, прижимая колени к груди и обнимая их руками, покуда взгляд был устремлён в никуда.       Покуда звон с улицы доносился громогласными звучаниями колокола, будто ты находишься внутри него, твоя голова — это язычок, ударяющийся о железные стенки, издавая характерное бум-бум!. Однако подобное сейчас и происходило внутри молодого человека. Его мысли путались, но из-за звона, давящего на мозги, он списал это скорее на излишнее переживание и нового спутника, что изрядно выпил крови, поэтому подметил и это как деталь.       — Верно, тебе бы спать в подобное время, а не сидеть в заброшенном доме в ожидании чуда, — с неким упрёком продолжил вампир, также прислушиваясь, будто к вою волков на полную луну, сулящему наступление бодрствования.       Такой же звон отражался будто по телу нечисти, что слышит гораздо острее, чем человек, и прочувствовала каждый удар молоточка о железо, передающий вибрации. Вампир вздрогнул от последнего звона колокола. Тряпка, что тот сорвал со стены, теперь крепко сидела на пол-лица, где когда-то был глаз; были видны лишь мелкие очертания крови, уже успевшей свернуться, и заметно прорисованная глазница.       — Как вас зовут? — не обратив внимания на упрёк, решился спросить тот, не поворачивая головы, лишь продолжая смотреть в никуда, хотя трудно было определить, куда именно он смотрит из-за особого стекла в оправе очков коричнево-красных оттенков.       — Никак. По крайней мере, моё имя уже окровилось. Если уж взял меня, то дай мне новое имя, — уже без особого энтузиазма ответил тот на столь, по его мнению, глупый вопрос.       Глупым он казался лишь вампиру, и по понятным причинам. Рождённый в роду аристократов, видавший настоящее подчинение и то, как обходятся со слугами, он явно знал правила. Так думал и он: слуге не нужно собственное имя, если его может дать хозяин. Такой же принцип существует и с животными, когда человек забирает несчастное создание с улицы, приучает к домашним порядкам, даруя новое имя и новую жизнь, оставляя лишь заботу - кормить и оберегать. Всё.       Юноша слегка озадачился таким ответом, но с другой стороны задумался над именем, которое мог бы дать вампиру. Конечно, хотелось спросить, с чего такой, по его мнению, дерзкий тон и почему тот не желает говорить настоящее имя. Но в данный момент лишние упрёки ни к чему не приведут, как и излишняя вежливость. Поэтому, дав себе ещё пару секунд, он отвечает кратко:       — Хельсинг.       Вампир удивлённо повернул голову в его сторону с лёгкой улыбкой, будто услышал саркастическую шутку в свой адрес.       — Ты серьёзно? Дать имя одного из величайших охотников на нечисть, убрав лишь приставку? Это абсурд.       — Если не устраивает, говорите тогда своё настоящее имя, — с лёгкой строгостью незамедлительно ответил юноша. По его мнению, в тоне попутчика стала читаться лёгкая дозволенность, чему явно не место: откуда знать, что в ближайшие дни его труп не найдут обескровленным, лежащим где-нибудь в глубине леса?       В ответ лишь молчание и облегчённый вздох со стороны оппонента. Однако долго сидеть они не стали, и первым действие проявил вампир, вставая на ноги и поправляя на себе одеяние.       — Если хочешь, чтобы я полностью подчинялся тебе, дай мне свою кровь как плату. И стоило бы тебе обращаться по-другому: нам ни к чему лишние формальности, и ты это знаешь. Пока слуга обращается к Господину на ты, слугой он считаться не будет.       В ответ то же молчание, больше похожее на игнорирование: на действия вампира юноша никак не отреагировал и, скорее всего, думал о своём или жалел о поспешном решении. Хельсинг — обретший новое имя лишь смотрел, даже как-то настырно, на юношу, стараясь понять, раздражает ли его такой назойливый взгляд. Недовольный вздох. Юноша тоже встаёт на ноги, поправляя тёплую одежду, основой которой служит пальто, что немного испачканное, но достаточно плотное, чтобы держать тепло. Он также берёт с собой зонтик, высохший за прошедшее время.       Немного встряхнув его, дабы удостовериться, что влага полностью сошла на нет и зонтик можно сложить и убрать куда-нибудь на пояс со всякими закарючками, чтобы руки оставались свободными. Подобная методика очень нравилась этому человеку: всё на поясе, крепко закреплено, и при этом можно делать что-то руками, зная, что ничего не будет мешаться. Поправляя на себе воротник, выправив до конца рукава для удобства и повернувшись в сторону первого вставшего, что столь настырно смотрел, он услышал:       — Ты не француз, ведь так? — неожиданно спросил Хельсинг, глядя на зонтик, который уже сложили и убрали в отведённую петлю, теперь прикрытую нижней частью пальто.       — С чего вы решили, что я похож на них? — с недоумением ответил юноша вопросом на вопрос. Такая деталь его весьма смутила и даже удивила после упрёка и всей сложившейся ситуации.       — Ты оставил зонтик открытым в помещении.       — Серьёзно? Лишь из-за зонтика подобная мысль привела вас к выводу, что я не француз? — с ещё большим недоумением тот осыпал вопросами, неспешно идя к выходу, но при этом стараясь следить за вампиром.       — Как ты думаешь, сколько я уже живу на этой земле и сколько знаю? Уж точно больше, чем обычный человек. Я знаю привычки и обычаи народов, — с горделивым тоном проговорил тот, убирая руки в карманы брюк, слегка облегающих ноги; высокая посадка и несколько пуговиц на них поблёскивали, подчёркивая его самодовольство. При этом Хельсинг слишком углублённо смотрел на лицо своего человека.       — Мне это ни о чём не говорит, — робко парирует юноша, ставя точку в диалоге и выходя из дома с серьёзным видом.       В ответ лишь лёгкая усмешка. Вампир следует за ним, выходя из когда-то приносившей тепло и радость халупы, осматривая ближайшие окрестности. Их окружает густой лес, наполненный всевозможными тварями, жаждущими заполучить заблудшую душу. Вой из подобных лесов слышится отчётливо; каждый шорох напоминает о чём-то грядущем, будто смерть следует по пятам и вот-вот настигнет. Больше всего Хельсинга удивляет человеческая решимость молодого человека, который без видимых колебаний направляется именно туда, куда устремлён взгляд вампира.       — Ты куда? В лес? — с улыбкой спросил тот, ускоряя шаг, чтобы поравняться.

Молчание.

      — Решил меня игнорировать? Вряд ли из этого выйдет прок. Стоит нам зайти в чащу и твоя молодая энергетика распространится на несколько километров, приманив тварей, — начинает читать нотации Хельсинг, иногда оглядывая красивый ночной пейзаж.       Юноша продолжает молчать. Несмотря на полную темноту, он останавливается в нескольких шагах от деревьев. Постояв несколько минут, будто что-то осознаёт, словно свет упал на засохший лист, даровав ему жизнь и расцвет.       — Нужно достать вам… — юноша делает паузу, подбирая слова, более подходящие к тому, что хочет выразить. Смочив губы языком и тихо чмокнув напоследок, а затем поправив очки, что слегка сползли, он продолжает: — вам одежду из более плотного материала.       — Решил проявить заботу спустя пару минут игнорирования? — в вопросе проскальзывает обиженный тон, будто нарочно провоцируя конфликт.       — Насколько я знаю, то, что на вас сейчас надето, почти часть вашей кожи, как и человеческие ногти: вы можете менять облик, но если что-то порвётся, вы способны это преобразить. Верно? — рассуждает человек, глядя неизвестно куда.       — К чему всё это? Хочешь, чтобы я ходил голым?       Повисла пауза. Юноша медленно повернул голову в сторону Хельсинга, словно оценивая его с головы до пят, включая детали одежды, в которых тот сейчас находился.       — Хоть голый, хоть одетый. Вам нужна более плотная ткань, которая не пропускала бы лучи солнца или, по крайней мере, закрывала части тела, — отворачивая голову, а затем полностью разворачиваясь обратно, с явно недовольным видом и тоном проговорил он и направился обратно в деревню.       — Мне легче уж завернуться в бинты: тогда свет точно не будет касаться моей кожи и меня в целом, — весьма спокойно, без насмешки или упрёка рассудил вампир, и одна из мыслей, пробежавших в этот момент, озвучилась: — Что ты задумал?       — Передвигаться будем днём. Сон вам не так важен: в случае чего будете спать ночью, как я. Днём двигаться оптимальнее и это займёт меньше времени; тем более если я буду вялым, прогресса в достижении целей у нас тоже будет мало, — чётко изложенная речь с основными акцентами. При этом время уже перевалило за полночь, и подобные слова звучали как противоречие, однако юношу это мало волновало. Он высказал своё решение в привычной ему манере.       — Как пожелаешь. Однако я угадал ход твоих мыслей.       На этом они оба снова замолчали. Направившись обратно в деревню, они шли, и единственное, что освещало их путь, — факелы, прикреплённые к длинным палкам, имитирующие фонари. Юноша знал, что для таких случаев назначена отдельная персона, которая каждый час обходит деревню, оповещает о времени и заодно проверяет работоспособность фонарей — мало ли найдутся хулиганы, что их потушат. Молодой человек, убрав руки в карманы пальто, с хмурым выражением лица, но уверенным шагом точно знал, куда идти и с какой целью. На данный момент ему нужно было лишь найти одежду или, по крайней мере, материал, из которого позже можно будет сотворить чудо, если так выразиться. А что до Хельсинга — ему было в новинку подобное времяпрепровождение: прогулка по опустевшим улицам с осознанием того, что в домах спят тёплые тела, наполненные кровью. То, как сама ночь звала его танцевать в атмосфере страха за жизнь, мрака и опасности, таящейся где-то глубоко-глубоко… И всё же была одна мелкая деталь, что тревожила — охотники. Охотник с длинным оружием и взглядом разъярённого быка, что тоже ошивался недалеко от деревни.       — О чём задумались? — нарушая поток мыслей, поинтересовался юноша, глядя на Хельсинга, чей взор был устремлён куда-то в небо.       — О своём, — краткий ответ, ясно дающий понять нежелание продолжать диалог.       — Кто вас лишил глаза? — с большей настойчивостью продолжил тот, уже остановившись посреди дороги и убирая руки из карманов, нервно сжимая и разжимая пальцы, будто от холода, стараясь их согреть.       — Ты же знаешь об охотниках? Хотя… к чему это, раз дал мне такое имя без приставки Ван, то наверняка знаешь. Вот подобная мразь и лишила, наверняка радуется и напивается вдоволь, — с раздражённостью всё же ответил вампир, ощущая в пустой глазнице болезненное чувство, словно нечто холодное и острое вонзается с силой до самой кости, расщепляя субстанцию глаза и сжигая плоть серебряной чумой.       Юноша наклонил голову немного вбок, ближе к плечу, показывая заинтересованность и желание услышать продолжение, глядя прямо в глаз оппонента.       Видя этот жест, Хельсинг слегка улыбнулся, но настороженность всё ещё оставалась. В голове мелькнула ещё одна мысль, которая, по его мнению, могла бы показаться интересной мальчику. Почему мальчику? Учитывая разницу в возрасте, Хельсинг воспринимал его именно так — как мальчишку, выставляющего себя взрослым, повидавшим жизнь и примеряющим образ строгого дядьки. Однако взгляд, ощущаемый через линзы очков, всё же напрягал.       — Не знаю, ходят ли среди людей слухи или мифы, но для таких, как я, то, что мы выяснили за столько лет существования, — это глаза охотников, — начиная с неприметной детали и мягким, почти сладким голосом, он начал рассказывать нечто потенциально заинтригованное.       На лице юноши приподнялась одна бровь, выражая недоумение, но руки он снова убрал, слегка сжав, а затем разжав их. Вампир продолжил, уже не делая пауз, чтобы оценить реакцию, а словно на духу заговорил:       — Глаза охотников — это глаза тех же демонов, что жаждут заполучить души: жёлтые белки и красные зрачки, которые при эмоциональном всплеске любого аспекта эмоций деформируются: то сужаются, то расширяются. До недавнего времени подобное замечалось лишь у охотников, так как они часто соприкасались с кровью, и она просачивалась в кожу, оставляя в ней клетки хозяев. Тем самым мы могли отличить тех, кто действительно опасен, от тех, кто был лишь жертвой на ужин. К чему же я всё это… На данный момент, из-за многочисленных скрещиваний между людьми и тварями любых видов, определить такую персону стало крайне сложно, но всё ещё возможно…       Его прервал негромкий смех. Хельсинг с недоумением и лёгким раздражением посмотрел на мальчишку.       — Не говорите, что решили рассказать это лишь потому, что не видите моих глаз! — со смехом продолжил тот. — Вы боитесь, что я потом вас убью?       — Мог бы и убить… Но не убил. Как сказал ты сам — я нужен. А раз мы заключили некий контракт и я выпил твоей крови лишь с по твоему разрешению, мне стоит быть настороженным. Откуда мне знать, что ты не оставишь меня догорать на солнце?       — Я принимаю вашу настороженность, всё же вы не глупы… — губы сложились в тонкую полоску, напоминающую улыбку, и тут же сорвалось: — Но глаз-то вы всё равно потеряли!       Хельсинг недовольно закатил глаз и замолчал, будто с обидой и нежеланием продолжать разговор, лишь что-то недовольно буркнув себе под нос.