Клуб секса и магии

Когда свечи догорели, а улицы затихли, Луна и Гермиона остались вдвоём — в шёпоте пледов, в дыхании под потолочными травами, в мягком свете, отбрасывающем на стены силуэты их тел. Они лежали рядом. Грудь к груди, бедро к бедру. Подушек было много, но ни одна не нужна — только руки, волосы, кожа. Гермиона чувствовала, как дыхание Луны касается её губ, как пальцы играют с прядями у уха, будто перебирать волосы — ритуал очищения. Как будто после недели сдержанности, страха, стыда — Луна прикасается не к телу, а к сердцу, снимая с него пленку. — У тебя глаза, как озёра после грозы, — прошептала Луна, и поцеловала уголок губ, легко, как крыло. Гермиона коснулась её шеи в ответ, медленно, смакуя. Их рты нашли друг друга сами — без стремления, без борьбы. Долгий, тёплый, влажный поцелуй, в котором не было ни жажды, ни спешки. Только желание быть ближе. Расплавиться. Одежда уходила постепенно. Кнопки, застёжки, рукава — всё расстёгивалось, распускалось, раскрывалось. Не как в порыве страсти, а как цветок, медленно открывающийся на рассвете. Луна раздела Гермиону молча, нежно, снимая слой за слоем, целуя в обнажённое между делом — ключицу, живот, изгиб под грудью. Как будто раздевая не только тело, но и всё, что его сковывало. Когда Гермиона осталась совсем голой, Луна остановилась, смотрела, не прикасаясь. Лишь взглядом. И Гермиона почувствовала, как внутри теплеет — оттого, как на неё смотрят. Не как на ведьму. Не как на жену. Не как на тайную участницу Клуба. А как на женщину, полную света, желания, хрупкости. — Можно я тебя коснусь? — шептала Луна, касаясь ладонью ребра. — Касайся… везде. И Луна касалась. Губами — к соску, к животу, ниже. Пальцами — к внутренней стороне бедра, к изгибу ягодицы, к шее. Она целовала грудь с благоговением, обводила кончиком языка ореол, тянула сосок губами, и Гермиона выгибалась навстречу, будто язык Луны знал древние заклятия, что будили тело. Когда Луна спустилась вниз, к мягкой щёлочке, уже влажной, пульсирующей, Гермиона тихо застонала — не громко, не демонстративно. Просто выдохнула: — Луна… Язык Луны был осторожным, как перо, и точным, как руна. Не спешил. Он рисовал круги, давал паузы, дразнил, вёл по краям, заставляя бедра дрожать. Пальцы держали её за бёдра, не позволяя отстраниться — и не нужно было. Гермиона двигалась навстречу, медленно, принимая, растворяясь. И когда она вскрикнула, прерывисто, с рыданием, это был не просто оргазм. Это было освобождение. Забыться. Потерять все роли. Они лежали рядом, на боку. Луна гладила её живот, и в глазах у неё — было что‑то новое. Тепло. И… желание большего. — Я хочу быть внутри тебя, — сказала она почти извиняющимся тоном. — Но… я немного колдовала. Разрешишь? Гермиона удивлённо посмотрела — и засмеялась, но без тени насмешки. Луна провела рукой над бедром, и в её ладони выросло плотное, гладкое заклинательное творение — тонкий, чуть гнущийся фаллический отросток из магического янтаря, тёплый, мерцающий изнутри. Он крепился к бедру лентой, почти невидимой, оставляя руки свободными. — Ты сделала это? — Да. Только для тебя. Не грубо. Не по-мужски. По-девичьи. Тепло. Гермиона провела пальцами по нему, ощутила пульсацию — магия отзывалась на её прикосновение. — Я хочу тебя, — прошептала она. — Возьми меня. Нежно. Когда Луна вошла, медленно, с замиранием дыхания, Гермиона зажмурилась. Не от боли — от полноты. Луна двигалась осторожно, не глубоко, но уверенно. Её ладони были на груди, на щеке, на животе. Поцелуи не прекращались. И когда они соединились полностью — телами, дыханием, душами — это был акт не страсти, а слияния. Гермиона чувствовала: её заполняют не просто магией. Её наполняют заботой. Неудержимой, девичьей любовью, в которой нет стыда, вины, долга. Только желание быть друг для друга. Оргазм накрыл её во второй раз — медленно, как роса, что впитывается в землю. И она заплакала, когда Луна прижалась лбом к её лбу, всё ещё внутри, всё ещё с ней. Они заснули на одной подушке. Обнажённые. Соединённые. И Гермиона впервые за долгое время чувствовала, что ей не нужно возвращаться — потому что она дома.